Симона Вилар 
Королева в придачу

Симона Вилар
Королева в придачу

Часть первая

Глава 1

24 декабря 1513 г. 
Графство Саффолкшир, Англия 
В старом замке Хогли готовились к Рождеству...
Время было полуденное, однако из-за продолжавшегося уже несколько дней снегопада, низких свинцовых туч и снежной круговерти в замке стоял полумрак. Но даже эти ранние потемки не могли повлиять на то праздничное оживление и веселье, какое прямо-таки проникает в кровь и душу в преддверии праздника Светлого Рождества Христова.
В полуподвальном помещении замковой кухни шла подготовка к рождественскому ужину. Воздух был насыщен запахами специй, жаркого, соусов, ароматом пирогов и сладостей. Поварята, кухарки, прислуга, горничные, охранники замка – все находились здесь, всем нашлась работа – одни рубили мясо, другие вращали вертела, гремели кастрюлями и противнями. В помещении замковой кухни шла обычная шумная подготовка к рождественскому ужину. Кто-то ругался на клубы дыма, то и дело врывавшиеся под вытяжки очагов из-за непогоды, трещали сковороды, кричала гусыня, которой кухарка неловко свернула голову.
По кухне с деловым видом сновала пожилая дама в черном траурном платье, переднике и накрахмаленном чепце и, бранясь, отдавала приказания. Ей не перечили, ибо леди Гилфорд слыла дамой властной и не терпящей возражений. Худая как жердь, с лицом некрасивым, но не лишенным того обаяния, какое дает сильной личности особый внутренний свет, она постоянно вмешивалась во все дела, приказы её были точны и беспрекословны, как у решительного полководца.
– Хью, добавь дров в камин. Черри, не переперчи соус. Берта, да уйми ты эту гусыню! Голова раскалывается от её криков. Изабел, ты уверена, что точно знаешь, сколько чернослива надо класть в рождественскую кашу? О нет! Святочная каша делается не так. Отойди-ка, милочка. Святочная каша – нечто особенное. Зерна должны быть из самой лучшей первосортной пшеницы, и варить ее надо непременно на молоке, а не на воде. Даже если это вода из источника Святого Эдмунда.
На ходу перекрестившись при упоминании имени самого почитаемого в Саффолкских землях святого, она решительно потеснила робкого вида бледную женщину, и стала сцеживать в котелок желтоватое молоко утренней дойки. Изабел Одли, жена кастеляна замка, робко отступив в сторону, послушно кивала, соглашаясь со всем, что ей выкрикивала, чтобы перекрыть общий гул, властная леди Гилфорд. Но в какой-то момент она отвлеклась, заметив на сходнях лестницы своего мужа, топтавшегося на ступенях и мявшего в руках берет.
– Да ты слушаешь ли, милочка? – окликнула её леди Гилфорд – Я говорю, что теперь надо добавить сахара и специй и дать настояться. Но чтобы к столу её подавали непременно горячей...
– Простите, миледи, – робко прервала её Изабел. – Но пришел Джон и ему надо сказать вам...
– Что, ваш олух сынок так и не появился? Что ж, одному Богу ведомо, куда он мог отправиться в такую метель.
– О нет, миледи. Дело не в Илайдже, а в... Кажется, моего Джона послал доктор Холл. Это касается принцессы.
Леди Гилфорд тут же перестала мешать половником в котле и, вытерев руки о передник, заторопилась к выходу, успев заметить Изабел, что голову с неё снимет, если та что-нибудь испортит и святочная каша будет не такой, как должно.
Джон Одли, кастелян замка Хогли, что-то сказал ей, и дама, решительно потеснив его и подхватив пышные юбки, совсем по-девичьи взбежала по крутым ступеням. Миновав узкий сводчатый коридор, где после жара кухни было пронзительно холодно, она оказалась в главном, зале поместья. Здесь также царила предпраздничная суета – служанки украшали стены остролистом с красными ягодами, окуривали старинное помещение розмарином, пажи вешали на потолочные балки гирлянды плюща. Леди Гилфорд шла быстро, но и здесь успевала давать указания. Лишь выйдя в очередной узкий коридор и заметив солидного полноватого мужчину в темно-синем одеянии лекаря, несколько замедлила шаги. Приближаясь, она машинально постаралась припрятать за отворот чепца выбившуюся прядь. Взгляд её стал мягче, на тонких губах появилась нежная, почти заискивающая улыбка.
– Мистер Джонатан?
Он подошел стремительно, взял её руку в свои и почти по-отечески похлопал, словно не замечая невольного кокетства во взгляде важной матроны.
– Дело, Мег, гораздо хуже, чем я предполагал. Она стоит наверху башни и не желает выходить. Откуда у неё эта уверенность, что брат пришлет за ней непременно сегодня? Мег, голубушка, уж не ты ли подала ей эту идею?
– Сохрани Боже, Джонатан! Я не ведаю, отчего наша Мэри решила, что с неё снята опала, и её августейший брат непременно сообщит ей об этом к Рождеству. Святочный подарок от старшего брата, то бишь! Бедная девочка. Три года в изгнании! Она ведь так истосковалась, понимает, что король Хэл поступает с ней несправедливо, но не хочет в это верить.
Теперь леди Гилфорд не кокетничала, она была взволнована и расстроена, и с охотой согласилась пойти к принцессе, лишь захватив в кладовой подбитый мехом плащ.
Узкая винтовая лестница в башне выстыла от холода. Пламя факела колебалось сквозняком, отбрасывая красноватые тени. Также холодно и уныло было в округлой, башенной комнате, где возле узкого, как бойница, окна с западной стороны стояла худенькая девичья фигура. У леди Гилфорд заныло сердце – такой одинокой и хрупкой показалась ей она. Лишь пышная, золотистого цвета, волна волос, ниспадающая по спине девушки из-под облегающей голову вязаной шапочки, была единственным теплым пятном в сером сумраке каменного покоя. Даже огонь в очаге потух, а от тяжелых серых стен так и веяло холодом.
Женщина накинула на плечи госпожи плащ.
– Мэри... моя высокочтимая леди... девочка моя. Так ведь можно совсем расхвораться, подхватить насморк. Что же тогда будет с нашим хорошеньким носиком?
Носик действительно был очаровательным. Маленький, изящно вылепленный кельтский нос Тюдоров. Леди Гилфорд видела нежную округлость щеки девушки, темный изгиб длинных ресниц. А когда сестра короля, принцесса Мэри Тюдор повернулась, стали видны её огромные темные глаза. Темными они казались в сумраке помещения. На самом деле они были серыми – не прозрачно-серыми, светлыми, а того темно-серого оттенка, какой бывает на камнях гранита, когда их освещает солнце, или в цвете крыла голубки, или в грозовом небе над северным морем.
– Что ты хочешь, Гилфорд? – тихо спросила девушка. – Оставь меня. Я не выйду отсюда, пока не увижу на дороге гонцов от короля.
Три года не было вестей. Три года она жила в изоляции, в глуши и безвестности. И это принцесса королевских кровей, дочь августейших Тюдоров, сестра самого прославленного в христианском мире короля Генриха VIII, невеста эрцгерцога Карла, которую и величать-то полагалось – её высочество принцесса Кастильская, как пышно титуловали её до того, как по указу брата сослали в Саффолк, в провинцию.
Леди Гилфорд хотела сказать ей много теплых хороших слов, но вместо этого лишь строгим тоном произнесла:
– А ну-ка подожмите губы, как добропорядочная леди. Уж и наградил вас Господь губищами. Сущее наказание для девицы благородных кровей.
Принцесса Мэри повиновалась. Губы у неё действительно были пухлые, чувственные, неприличные, как уверяли ее. И она привыкла держать их чуть сжатыми, дабы казались тоньше. Но эта очаровательная ямочка под нижней губой на подбородке все же выдавала их сочную мягкость, почти непристойную для невинной девушки, да ещё принцессы.
Леди Гилфорд отошла, начала ворошить кочергой в камине, выгребая из-под золы ещё тлевшие уголья. Потом раздула их, стала накладывать сверху хворост, а когда он занялся, положила сверху толстые поленья.
– Ну вот, теперь вы не замерзнете. Ишь, что удумала! Простудиться захотела, да ещё в такой день. Вспомните, ваша милость, какой сегодня праздник. Скоро Рождество, родится божественный младенец, и весь мир пребывает в предвкушении этого события. Добрые христиане ликуют, а вы...
– Я хочу умереть, – тихо сказала принцесса. – Обо мне все забыли. И Чарльз Брэндон в том числе...
Если Мэри Тюдор заговорила о своей первой полудетской любви, значит дело совсем плохо. Но Мег Гилфорд сделала вид, что не расслышала последних слов своей подопечной.
– Ну, вот еще! – совсем по-деревенски фыркнула матрона. – Да вы поглядите, Мэри, какая круговерть на дворе. Никакой гонец к нам не пробьется через такие заносы.
Мэри впервые за все время оглянулась.
– Ты думаешь, Гилфорд? Мег, но ведь ты говорила, что на Рождество всегда ясное небо. Чтобы видеть звезды.
Леди Гилфорд прислушалась. Ветер выл и стонал на улице. В окне дребезжали стекла, за которыми то и дело проносились хлопья снега, белые, как призраки. В трубе завывало, разгоревшийся огонь метался, и клубы дыма из-за ветра разлетались по комнате. Послышалось, как затрещала сорванная бурей с крыши плитка черепицы и неслышно упала – вокруг замка намело огромные сугробы.
– Вишь, какое ненастье, – сказала леди Гилфорд. – Зря ты здесь торчишь, девочка. Но к ночи, ко времени Рождественской мессы, непременно распогодится, уверяю тебя. А там и гонцы прибудут.
Она не верила в то, что говорила, но главное – вывести Мэри из её горестного оцепенения, какое нашло на неё с утра. Надо же, а ведь ещё накануне весела была, как птичка.
– Ну так что, Мэри? Так и будешь тут торчать? Мне нужна твоя помощь, Сама-то я не управлюсь по хозяйству.
Мэри впервые улыбнулась. Это ее-то Гилфорд не управится? А потом принцесса сказала, что выпила бы немного эля с булочкой. Ну что ж, это уже победа. У её высочества с утра маковой росинки во рту не было.
Однако покидать свой наблюдательный пункт принцесса отказалась. Леди Гилфорд не настаивала, уйдя целиком в предпраздничные хлопоты. А потом в какой-то момент и сама почувствовала себя усталой и подавленной. Душа болела за подопечную. Носившая ей перекусить Изабел сказала, что принцесса хоть и поела с аппетитом, но от окна не отходит. И что, спрашивается, выглядывает? Кругом лишь снег и сугробы, дороги совсем замело. Но с другой стороны, леди Гилфорд её понимала, и ей сделалось горько. Она отстраненно следила, как слуги устанавливают столешницы на козлах, расстилают белоснежные скатерти. Им и дела нет до переживаний принцессы, они привыкли к постоянным перепадам её настроения. А на подходе Рождество. Все веселы, смеются, охранники шутят со служанками, дети бегают, собаки путаются под ногами. Леди Гилфорд неожиданно все это стало раздражать. Она кричала, бранилась, мечась меж кухней и залом, даже ударила и отчитала одну из нерадивых служанок.
А потом ей на плечи легла широкая теплая рука доктора Джонатана Холла.
– Ты утомилась, дорогая. Иди передохни. Я пригляжу за всем.
Как хорошо, когда на закате жизни подле тебя человек, который заботится о тебе, желает помочь. Леди Гилфорд на миг склонила набок голову, потерлась благодарно щекой о его теплые пальцы. Не беда, если кто-то и заметит. Хогли – замок маленький, здесь все всем известно, и наверняка многие из слуг уже знают, что лекарь принцессы наведывается по ночам в спальню гувернантки миледи. Но так приятно после долгих лет вдовства вновь очутиться в постели с теплым мужским телом, заснуть, положив голову ему на плечо. А то, что он не ровня ей, даме из свиты её высочества, что ниже рангом... Будь они при дворе, она бы этого не допустила. Здесь же... что ж, жизнь в глуши имеет и свои преимущества.
Леди Гилфорд решила отдохнуть часок в своей комнате. Кровать чуть скрипнула, когда пожилая леди удобно устроилась поверх мехового покрывала. Огонь в её комнате поддерживали весь день, и теперь здесь царило тепло в сочетании с тонким запахом сосновых поленьев. Глядя на язычки пламени, женщина задумалась.
Она была приставлена к принцессе, когда той минуло пять лет. Король Генрих VII Тюдор, покойный отец нынешнего монарха, считал, что девочке самое время браться за обучение. Мэри была младшей в семье. Старшими были наследник престола Артур, принцесса Маргарет и принц Генрих. Мэри считали слабым и болезненным ребенком и, когда в штат юной принцессы ввели вдову лорда Гилфорда леди Мег, ей сразу дали понять – её подопечная нуждается в особо деликатном и бережном обращении. Гувернантка же вскоре пришла к выводу, что более избалованного и капризного ребенка ещё свет не видывал. А все эти её загадочные болезни – притворство чистейшей воды. Стоило девочке чего-то захотеть, что ей не дозволялось – и она начинала жаловаться на всякие боли, реветь, падать на пол в истерике. Часто своим плачем она и в самом деле доводила себя до болезненной лихорадки, покрываясь нервной сыпью. Ее венценосные родители тут же шли на всякие уступки – и приступы принцессы тотчас прекращалась. Возможно, Мэри и была слабенькой с детства, но потом своим детским умишком скоро усвоила, как многого может добиться притворством. Леди Гилфорд это поняла не сразу. А потом убедилась, что в этом очаровательном хрупком ребенке пропасть здоровья и лицемерия, и не побоялась все чаще прикладывать к августейшей попке её высочества свою худощавую, но отнюдь не легкую руку. Тогда она еле терпела свою подопечную и всерьез подумывала отказаться от столь хлопотного места. Но потом незаметно получилось, что строгая дама и капризная принцесса научились находить общий язык, а Мэри даже привязалась к зануде гувернантке. И постепенно Гилфорд стала с ней куда мягче, принцесса сделалась послушнее, прекратила симулировать, её обучение пошло в гору, и вскоре леди Гилфорд получила в знак поощрения за успехи принцессы повышение жалованья.
Потом в Англию прибыла испанская принцесса Катерина Арагонская, элегантная, ученая, утонченная, и Мэри заявила, что хочет быть такой же, как эта леди из древнего рода де Тостамара. Катерина приехала, чтобы стать женой наследника трона, принца Артура Уэльского, и в день их свадьбы состоялись торжества, какие скупой Генрих VII редко когда устраивал. Маленькие Маргарет, Генрих и Мэри получили от них истинное удовольствие. Мэри даже позволили принимать участие в танцах, и придворные улыбались, глядя, как крошку-принцессу вел в круг воспитанник короля, восемнадцатилетний Чарльз Брэндон. Одна Мег сурово поджимала губы. Брэндон был известным повесой, о его амурных похождениях ходило немало толков, и гувернантке не нравилось, что ее подопечной позволяют так много времени проводить с этим вертопрахом. Хотя... Мэри ведь еще сущий ребенок, а Брэндон всегда находился на особом положении в королевской семье. Отец Чарльза был одним из соратников Генриха VII в его борьбе за трон, и в решающей Босуортской битве закрыл короля своим телом. Тогда над умирающим другом Генрих Тюдор поклялся позаботиться о его сыне, и Чарльза Брэндона привезли ко двору, где он рос и воспитывался, как член семьи Тюдоров.
Поэтому никто не был шокирован, что красавчик Брэндон так много времени проводит с младшей принцессой. Одна Мег была недовольна. Она замечала, как ее высочество всегда необыкновенно возбуждена, прямо светится, стоит лишь появиться протеже ее отца. А после свадьбы Артура и Катерины и танцев с Чарльзом, она говорила Гилфорд, едва не заикаясь от волнения:
– Ты видела, Мег? Ты видела?.. А когда я вырасту, Брэндон будет первым, кто влюбится в меня. Ведь и я когда-нибудь стану леди, не хуже, чем Катерина Арагонская! Однако участь Катерины Арагонской оказалась отнюдь не завидной. Артур Уэльский умер через полгода после свадьбы, и как поступить с Катериной никто не знал. Оказалось, что её отец – испанский король Фердинанд Арагонский – не выплатил и половины обещанного приданого, а Генрих Тюдор не желал отдавать её назад, пока его не получит. Поэтому овдовевшую Катерину поселили в Лондоне в Дурхем Хаусе, причем с таким ничтожным содержанием, что ей едва удавалось сводить концы с концами. Принцесса Мэри порой навещала ее, а вернувшись, рассказывала «своей Мег», округлив глаза и забавно выпячивая яркие губы:
– Она вынуждена рассчитать всех своих слуг, у неё на стол подают самые простые блюда, камины почти не топят, а подол платья у неё заштопан до неприличия. Ей даже пришлось заложить свои драгоценности, и она не брезгует теми подношениями, какие посылает к её столу герцог Бэкингемский.
Ко двору Катерину не приглашали несколько лет. Лишь когда состоялась заочная помолвка ее племянника, малолетнего Карла Австрийского с Мэри Тюдор, вдовствующую принцессу удосужились позвать. Она прибыла в новом платье, но придворные перешучивались за её спиной, рассказывая друг другу, что принцессе Катерине для обновления гардероба пришлось распродать все свое фамильное серебро. Мэри возмущали эти слухи, ибо она благосклонно относилась к молодой вдове брата, сидела у её ног на маленькой скамеечке, держа руку Катерины в своих ладонях, словно оберегая ее. Ей явно нравилась эта воспитанная немногословная испанка, такая миленькая и с грустными глазами. Но при дворе заметили, что не только Мэри уделяет внимание принцессе. Её брат Генрих, ставший после смерти старшего брата наследником трона, тоже не сводил с Катерины своих эмалево-голубых, выразительных глаз. Ему было четырнадцать лет, он уже стал заглядываться на леди, а при дворе так и роились слухи, что двадцатилетняя Катерина, находящаяся в расцвете красоты, может стать его женой.
Происходило это под Рождество 1508 года. В Англию прибыл посол от Габсбургов с дарами для невесты, среди которых была и бесценная бриллиантовая лилия, гордость испанских сокровищ. Мэри тогда было одиннадцать лет. Ее старшая сестра Маргарет к этому времени уже стала Шотландской королевой, на рынок невест Англия могла выставить лишь Мэри, а интересы королевства требовали союза с Австрией и Испанией. Поэтому и состоялось это обручение одиннадцатилетней принцессы и восьмилетнего эрцгерцога Австрийского, наследного принца испанских владений.
Для себя Мэри из всего этого вынесла лишь одно – отныне ее должны именовать принцессой Кастильской, а для обитания ей положена собственная резиденция – Ванстедский дворец.
– Вот видишь, Мег, кем я стала! – важно заявляла она гувернантке.
И добавляла взволнованно:
– Как думаешь, Чарльз Брэндон теперь обязательно полюбит меня? Ведь он самый красивый парень при дворе, и я просто обожаю его!
Маленькая вертихвостка! Леди Гилфорд не преминула отвесить принцессе Кастильской за это пощечину, а потом гонялась за Мэри с розгой, когда та в ответ укусила ее.
Потом они помирились. Но девочка так и не прекратила общаться с красавцем Брэндоном. Леди Гилфорд вынуждена была это терпеть, ибо даже король не видел ничего дурного в том, что Чарльз то и дело навещает принцессу при её Ванстедском дворе. И леди Гилфорд лишь сурово поджимала губы, когда Брэндон поднимал и кружил Мэри, щекотал её, шутливо боролся, или о чем-то секретничал с ней, запершись в отдельном покое.
Но вскоре Брэндон впал в немилость после своего тайного брака с фрейлиной Анной Браун. Брак был совершен без дозволения короля, и супругов изгнали, более того, объявили их союз недействительным, раз он совершен без монаршего одобрения. А бедняжка Анна Браун была уже беременна...
Леди Гилфорд наблюдала в эти дни за Мэри и поразилась, как не по-детски тяжело перенесла Мэри известие о женитьбе Чарльза.
– А что же ты хотела, девочка моя, – утешала Гилфорд плачущую принцессу. – У тебя жених за морем. А Брэндону, как-никак, уже двадцать три года. Должен же он был рано или поздно жениться.
– Но он ведь не просто женился, – всхлипывала Мэри. – Он любил ее. И любит столь сильно, что даже не побоялся подвергнуться опале.
Действительно, при дворе тогда многие осуждали Брэндона, ответившего воспитавшему его королю таким непослушанием. Придворные успокоились, лишь когда Чарльз пал в ноги Генриху VII, вымолил прощение, пообещав никогда не видеться с Анной Браун. Но все же ходили слухи, что Брэндон нет-нет да навестит брошенную по монаршему повелению женщину. Принцесса же об этом не ведала. Она была счастлива, что Брэндон вновь навещает и веселит ее, и как же шумно становилось в королевских покоях, когда они сходились вместе – наследник престола Генрих, его сестра-подросток и обаятельный Брэндон!
Годы шли. Умерла королева-мать. Скончался и Генрих VII, родоначальник династии Тюдоров на троне Англии. Королем стал его сын – златокудрый семнадцатилетний Генрих VIII. Он тут же возвысил всех, кто оказался в опале при его отце, и Чарльза Брэндона в том числе. Катерину Арагонскую также. Молодой юноша-король давно имел интерес к рыжеволосой, сероглазой испанке и обвенчался с нею при первой же возможности. Потом последовала пышнейшая коронация: Генрих стал королем Генрихом VIII, а Катерина Арагонская – его королевой.
Началась новая эра, время торжеств, балов и веселья. Огромная казна, оставшаяся после прижимистого Генриха VII, дала юноше-королю возможность ослепить мир невиданным ещё блеском придворной жизни. Теперь не побывать при дворе считалось зазорным, а Генрих словно стремился показать миру, что подобного царствования Англия ещё не знала. Увеселения чередовались со зрелищами, охотами... и казнями. Ибо Генрих поспешил послать на плаху двух ближайших советников своего отца, о заступничестве за которых просил сына умирающий король. Но Генрих быстро забыл об этом, как забыл и настойчивые просьбы родителя не жениться на вдове собственного брата, ибо ещё ранее старый король разочаровался в союзе с Испанией. Но Генриху нравилась Катерина, и теперь, когда над ним не тяготела власть отца, он намерен был поступать лишь так, как ему угодно.
При дворе веселились. На турнирах королева Катерина и принцесса Мэри с разукрашенной трибуны рукоплескали победам короля Генриха, когда он сражался с Чарльзом Брэндоном, Эдвардом Говардом, сыном леди Гилфорд Генри и другими блестящими молодыми людьми, неизменно выходя победителем. А фейерверки, а охоты, а катания под музыку по Темзе в ночи полнолуния! Принцесса Мэри была счастлива в водовороте придворных празднеств и твердила, что, когда станет королевой Кастильской, непременно заведет при своем дворе подобные развлечения.
Но опять же, стоило Чарльзу Брэндону свистнуть под окошком, и принцесса бежала к нему, как собачонка. Гилфорд сердилась, её мучили предчувствия. Но что она могла? Король баловал младшую сестру до невозможности, королева всячески ей потакала, и никто не задумывался, почему почти член королевской семьи Чарльз Брэндон так много внимания уделяет младшей принцессе. По крайней мере, не считали это чем-то, достойным внимания. И хотя брак Чарльза с Анной Браун был уже аннулирован, при дворе знали, что не за горами его женитьба на немолодой, но невероятно богатой вдове леди Маргарет Мортимер. Что же касается Мэри, то ей позволялось и прощалось все, она была такой хорошенькой, очаровательной, веселой... Даже чопорная королева Катерина смотрела сквозь пальцы на её ребяческие выходки. Это-то попустительство королевы и привело к трагедии.
Была зима. Мэри ещё затемно велела залить парковые дорожки водой, и забавлялась утром, завлекая на скользкие дорожки придворных, хохотала, видя, как они падают, как поднимаются, потирая ушибленные места. Леди Гилфорд никак не могла её угомонить и, хотя уже было время идти на занятия, Мэри всячески увертывалась от неё, убегала, а потом опять издали звала кого-то к опасному месту, показывая из мехового отворота «своей Мег» маленький кулачок. В конце концов, леди Гилфорд не выдержала и, сказав Мэри, что та у нее еще поплатится, удалилась в сторону серых стен Гринвичского дворца.
Ах, если бы она тогда не ушла...
Буквально через полчаса в покои влетела Мэри, бледная как полотно.
– Я очень плохо себя чувствую! – заявила она на ходу, скидывая плащ, башмаки и забираясь под одеяло. – У меня болит живот. И дерет горло. И темнеет в глазах. Вели меня не беспокоить!
Леди Гилфорд сразу поняла, что что-то случилось. И, расспросив перепуганных фрейлин, сама испугалась не на шутку.
Оказывается, Мэри увидела идущую после полуденной мессы королеву Катерину в сопровождении её дам и камеристок. По случаю мороза все они были закутаны в тяжелые меховые плащи и двигались так осторожно и медленно, что Мэри решила подшутить над ними.
– Кэт! – закричала принцесса, фамильярно зовя королеву, – Кэт, моя милая Кэт, иди сюда, я тебе что-то покажу.
Ее подружка, фрейлина леди Попинкорт, попыталась было остановить Мэри, испугавшись её дерзости, но Мэри лишь толкнула её в снег и ещё громче позвала Катерину.
Дамы приближались очень осторожно, окружив и поддерживая королеву, и Мэри уже было решила, что они заметили подвох, когда Катерина вдруг поскользнулась и стала падать. Она попыталась удержаться, схватившись за свою камеристку, испанку де Салиас, но та задела ещё кого-то, сбив с ног, и этим окончательно толкнула на скользкий спуск королеву.
Как они падали, как катились по мерзлой земле! Под горкой образовалась настоящая куча-мала из вопящих, запутавшихся в шубах и брыкающихся в юбках придворных дам. Королева оказалась в самом низу, лежала тихая и бледная, без кровинки в лице.
А Мэри хохотала как сумасшедшая. Лишь когда к ней подскочила испанка де Салиас и с размаху отпустила пощечину, она опешила.
– Аура! Идиотка! Карамба! – путая английские и испанские слова, кричала де Салиас в лицо растерявшейся принцессе. – Королева беременна! Если с ней что-то... Карамба! Да я сама сожгу тебя!
Она бросилась помогать дамам поднять странно притихшую Катерину. Теперь Мэри испугалась, сжалась, втянув голову в плечи. А королева вдруг болезненно застонала, потом заплакала и стала читать молитву. И Мэри, поняв, что наделала, со всех ног кинулась прочь, решив прибегнуть к своему излюбленному методу – к симуляции, надеясь, что, если скажется больной, её накажут не слишком строго.
Но леди Гилфорд понимала, что после выходки Мэри мало что могло спасти, хотя из-за страха принцесса действительно выглядела больной, даже покрылась нервной сыпью.
Вскоре они узнали, что самое худое случилось: королева выкинула. Потерять первенца, наследника престола, продолжателя династии... Да ещё и неизвестно, будут ли после первого срыва у Катерины дети. А это уже политика. К тому же и искреннюю любовь короля к супруге нельзя сбрасывать со счетов.
Гринвич притих. Придворные разбились на группы. Как-то незаметно из апартаментов принцессы исчезло всё окружение. В холодном темном покое с Мэри остались лишь леди Гилфорд да притихшая резвушка Джейн Попинкорт. Но когда уже вечером в переходах послышалась тяжелая поступь короля, Джейн не выдержала, шмыгнула куда-то, как мышка. Только Гилфорд осталась стоять подле ложа принцессы, слышала, как та всхлипывает и шепчет молитвы, накрывшись с головой одеялом.
Король вошел мрачнее тучи. Глаза сузились, выбритые щеки подрагивают, маленький рот стал жестким. Не спуская глаз с кровати, где сжалась в комочек сестра, он жестом выслал гувернантку.
В прихожей Гилфорд заметила Брэндона. Обычно недолюбливающая Чарльза матрона сейчас просто кинулась к нему.
– Что же будет? – твердила она, теребя Брэндона за модный разрезной рукав.
В темноте она не могла видеть его лица, но услышала глубокий протяжный вздох.
Король был в покое сестры больше часа.
А потом стало известно, что он отослал принцессу от двора. Это было даже лучшее, на что они могли рассчитывать. Ссылка в Саффолкшир, глушь Англии, в старый замок, где сестре короля надлежит провести время в покаянии и молитвах, как следует подумать о своем поведении и раскаяться... Воистину, король Генрих был даже милостив с Мэри.
В том, что эта «милость» не так и легка, они поняли, когда принцессе значительно урезали штат прислуги, сократили свиту и дали почти нищенское содержание для особы королевских кровей – шестьдесят фунтов в год. Леди Гилфорд даже ахнула, когда узнала об этом. Оставалось лишь надеяться, что ссылка не продлится достаточно долго и его величество сменит гнев на милость и вскоре вернет сестру.
Что же касается Мэри, то она теперь, когда опасность миновала, даже ворчала:
– Не надо было Катерине быть такой скромницей и скрывать, что она ждет ребенка. Я бы тогда не шутила с ней.
А пока они с небольшим обозом двигались по грязи и талому снегу в Восточную Англию, Саффолкшир – край, удаленный от основных дорог, край болот, низин и овцеводства, тихую гавань по сравнению с остальной Англией. По прибытии их ждало ещё одно разочарование. Замок Хогли-Кастл оказался древним, неуютным и необжитым домом, по сути, небольшой заброшенной крепостью, принадлежавшей ранее семейству Ла Полей, которую, как и остальную недвижимость, конфисковали у них после мятежа против отца Мэри Генриха VII. С тех пор за конфискованными замками Ла Полей не было надлежащего присмотра, на их содержание отводились ничтожные суммы, и это не преминуло на них сказаться. У выросшей в холе и тепле принцессы округлились глаза, когда она увидела замшелые облупившиеся башни Хогли, обмельчавший ров, узкие бойницы вместо окон, в которых даже не было стекол, а так как очаги в замке были плохо устроены и дымили, ставни приходилось даже в холодную погоду держать открытыми, отчего среди сырых каменных стен всегда стоял пронзительный холод.
– Да здесь просто невозможно жить! – воскликнула Мэри, бродя по устланным лежалой соломой переходам замка. – Я напишу об этом брату, и он отзовет меня назад. Не может же он быть так жесток со мной. Но их испытания только начинались.
Прежде всего стала разбегаться свита Мэри Тюдор. То один, то другой из свиты ее высочества находили предлоги, чтобы оставить службу у опальной принцессы. Мэри пыталась сделать вид, что не придает этому значения.
– Посмотрим, как они начнут унижаться и клянчить милости, когда мой братец Хэл вернет меня ко двору.
Но царственный Генрих, похоже, и не думал о сестре. И она жила в неуютном замке с остатками разбежавшейся свиты, ела вареную репу, запивая её разбавленным элем, бродила по пустым тропинкам у старинного Адлвудского леса или сидела с удочкой, ловя рыбешку во рву замка, и уверяла, что подобное занятие весьма занимательно. Но на деле принцесса Тюдор, просто не желала показывать, как огорчена. Она держалась так невозмутимо, что даже хорошо знавшая ее Мег не сразу поняла, что беспечность подопечной основана лишь на ее гордости.
Да, Мэри теперь многое стала понимать. Она повзрослела и, наконец, стала превращаться в женщину, похорошев неимоверно. У неё появилась грудь, бедра округлились, в движениях появилась восхитительная женственность. В Хогли не было зеркал, но Мэри могла глядеться в воды рва, и то, что она видела, её восхищало. Огорчало другое: старые платья стали ей тесны, новых не было и не на что было купить, так что приходилось перешивать те, что есть. И не только перешивать – штопать, латать, чинить. И Мэри невольно вспоминала свою невестку Катерину.
– Она-то как никто должна понимать, в каком положении я оказалась. Она ведь знает, какое это унижение – нищета. Неужели эта корыстная испанка и словечка не замолвит за меня Хэлу?
Мэри уже не вспоминала, что является причиной трагедии. Даже до такой тихой заводи, как Саффолкшир, дошла весть, что Катерина Арагонская вновь забеременела, а значит, вина Мэри не так и ужасна. Но, видимо, Генрих считал иначе, или просто не желал, чтобы выходки сестры привели к каким-нибудь ещё ужасным последствиям, и предпочитал держать её подалее от дражайшей супруги. По крайней мере, на все умоляющие и извиняющиеся письма Мэри он не удосужился даже ответить.
– Ничего! – вскидывала красивую голову девушка. – Если мой брат не интересуется мной, я напишу жениху.
Сколько просьб, уверений, даже скандалов пришлось пережить леди Гилфорд, чтобы уломать принцессу не вмешиваться в политику и не писать эрцгерцогу. Она напомнила, что её женишок Карл и ранее не больно-то интересовался невестой, не писал, и даже прислал Генриху счет за когда-то подаренную бриллиантовую лилию. Вряд ли он захочет вмешаться, посодействовать опальной сестре английского короля. К тому же мир полон слухов и до них дошла весть, что эрцгерцог Карл даже подумывает расторгнуть помолвку с Мэри Тюдор ради женитьбы на дочери французского короля Клодии. Мэри отказывалась этому верить.
– Не может быть, чтобы мир состоял из одних изменников, – твердила она в отчаянии.
Леди Гилфорд молчала. «Очень даже может быть, – думала она. – Всегда изменяют тем, кто оказался в немилости у сильных мира сего».
Мэри больше не писала брату. Она стала иной, – не сдалась, а просто отвлеклась на другое. Теперь она считала каждый пенни, училась вести хозяйство, как простая сельская леди, вникала во все дела. И это девочка, которой едва исполнилось пятнадцать. Ей бы веселиться и плясать, а она то и дело вызывала кастеляна замка Джона Одли и просиживала с ним допоздна. По сути, оставлять молодую леди с мужчиной наедине, да ещё до полуночи – было верхом неприличия. Но у леди Гилфорд из-за недостатка прислуги было столько дел, да она ничего и не понимала в их беседах и когда поначалу оставалась с ними, от скуки начинала дремать, а потом вздрагивала от сердитого крика Мэри, выговаривавшей гувернантке, что та громко похрапывает и мешает. И леди Гилфорд отступила. К тому же этот Джон Одли был совсем не тем мужчиной, с которым страшно оставить миледи Мэри. Рохля рохлей, человек бестолковый, да ещё и с ленцой. По сути, это он так запустил поместье Хогли. Диво, что его до сих пор не лишили должности. Не иначе, как родство с Брэндоном помогло, ибо в Саффолкшире семейство Брэндонов имело силу. И хотя родство было весьма дальним, все же он поддерживал с ними отношения, и через него Мэри узнала, что её любимчик Чарльз Брэндон после второй женитьбы успел овдоветь и вновь сошелся со своей красавицей Анной Браун, которая родила ему уже вторую дочь. Леди Гилфорд наблюдала, как Мэри отреагирует на эту новость, но по молчанию принцессы ничего не могла понять. Хотя чего волноваться? Чарльз Брэндон был далеко, а Мэри хорошенькая девушка, которая жаждала поклонения, и теперь её куда больше интересовало внимание к её персоне местных юношей. И она заигрывала со старшим сыном Джона и Изабел, Илайджей, ровесником самой Мэри, юношей тихим, но прехорошеньким, преданно и влюбленно глядевшему на миледи карими, всегда чуть печальными глазами. Был ещё некий Гэмфри Вингфильд, сын соседнего баронета. Этот, в отличие от Илайджи, был шустрым малым, и каждый приезд Гэмфри в Хогли был для гувернантки сущим испытанием. Уж до чего был предприимчив и хитер мальчишка, с Мэри явно заигрывал, веселил ее, задаривал подарками. Против последнего обстоятельства, да ещё в их затруднительном положении, Гилфорд бы и не возражала, если бы взгляды Гэмфри так откровенно не требовали награды, а принцесса так многообещающе ему не улыбалась.
С Илайджей было хоть спокойнее. Этот был мечтатель и романтик, видевший в Мэри не женщину, какой она со дня на день становилась, а прекрасный идеал, даму, какой этот начитавшийся рыцарских романов юноша хотел поклоняться, И леди Гилфорд ничего не имела против, когда по вечерам он тешил принцессу, рассказывая местные преданья. А потом Мэри свела знакомство с самым богатым промышленником Саффолкшира Джоном Пейкоком. Он прибыл в Хогли-Кастл и имел с ее высочеством продолжительную беседу. Джон Пейкок не скрывал, что ему известно, в каких затруднительных обстоятельствах оказалась принцесса. И он готов предложить ей выгодную для них обоих сделку.
– Земли имения Хогли мало плодородны, – говорил этот солидный мужчина. – К тому же они на две трети заболочены, и ваши арендаторы почти не в состоянии снимать с них урожай.
– Мы берем с них оброк тростником для кровли, торфом и ягодами, кои используем для консервации, – отвечала Мэри, изо всех сил стараясь глядеть в лицо промышленнику, тогда как за его спиной стоял его здоровяк и обаяшка сын и смотрел на Мэри восхищенным взором, словно не замечая, что она одета в старое платье и простую овчинную безрукавку.
«Еще один сынок», – сердито думала леди Гилфорд, присутствовавшая здесь же и так испепелявшая нахала взглядом.
– Вы поступаете вполне разумно, – кивал головой Джон Пейкок, – однако вы можете извлечь из этого куда большую выгоду, если прибегнете к огораживанию.
– К огораживанию? Но ведь это ведет к обнищанию крестьян, толкает их на бродяжничество.
– Это если поступить неразумно – просто согнать людей с земли и пустить туда овец. Вы ведь разумная девушка, ваше высочество, и понимаете, что в наше время ничто так не ведет к обогащению, как торговля шерстью. Я же намерен устроить в здешних краях несколько шерстяных мануфактур, а для этого мне нужны такие вот влажные серые земли для выпаса и разведения овец, и люди, которым бы я мог дать работу на мануфактурах. Если вы дадите мне ваши земли в аренду, я устрою и то, и другое. Согласитесь, пока ваши крестьяне еле сводят концы с концами и с трудом могут платить оброк. Я же дам им работу, они не будут в накладе. А я со своей стороны хоть сейчас готов выложить вам щедрый задаток.
Деньги! Как раз то, в чем они так нуждаются! Леди Гилфорд не была бы уверена, что её глаза не засветились, как у кошки. Почему же её госпожа не соглашается, почему просто обещает подумать?
Позже Мэри ей все пояснила. Оказывается, она была просто уверена, что со дня на день за ней пришлют из Лондона. Ведь уже подошел срок Катерине рожать, а значит, вина Мэри отошла в прошлое.
А вести до Суффолка доходят опозданием. И весть, что у её брата родился сын, они получили только через две недели после случившегося. И то, не от королевского гонца, а от Боба, сына того Джона Пейкока, который последнее время зачастил к принцессе. И если Мэри до этого изрядно кокетничала с красивым юношей, то тогда тотчас услала его.
– Моя Мег, – сказала она леди Гилфорд. – Наша ссылка окончена. Неси пергамент, чернила и перья. Я буду писать королю!
Позже леди Гилфорд винила себя, ибо считала, что в том, что случилось, была и её вина. Она ведь вместе с принцессой сочиняла послание и именно по её совету Мэри не писала, с чем поздравляет брата и его жену. Она ведь просто хотела, чтобы в письме не было и отголоска на прошедшие ранее события. А так Мэри написала, что «душа её исполнилась торжества», что «теперь она надеется, что король и его богоданная супруга получили то, что заслужили».
Письмо было отправлено. А ответ они получили лишь через месяц. И какой ответ! Он поверг обоих в шок. Генрих был в гневе. Писал, что и знать не желает теперь свою сестру, он обвинял её в жестокосердии и злонравии, и сообщал, что она должна благодарить своего короля, что он оставляет её в покое с прежним содержанием, а не упек в какую-нибудь ещё более глухую дыру.
Оказалось, что маленький принц, в честь рождения которого были даны столь потрясающие празднества, умер через две недели, и письмо от Мэри пришло, когда король был в трауре и находился в глубочайшем отчаянии.
– Вы должны ехать в Лондон, – не выдержала Гилфорд. – Это все дикое недоразумение. Вы должны пасть ему в ноги и все объяснить.
Мэри молчала, но какой-то лихорадочный блеск в её глазах не понравился гувернантке. А потом девушка вскинула голову, выпрямилась с таким видом, словно сбрасывая гору с плеч.
– Пасть в ноги? Ни за что! Я его сестра, а он даже не пожелал ни в чем разобраться, не захотел понять. Это он, который обрек принцессу крови на нищенское существование. И мне пасть ему в ноги?
– Милочка моя, он – это король Англии.
– И мой брат. Довольно, Мег. Обойдусь и без его прощения. К тому же у меня здесь столько дел, столько задумок.
И она велела оседлать пони, сказав, что едет к Джону Пейкоку. Сделка с промышленником действительно оказалась делом выгодным. Мэри настояла, чтобы никто из окрестных жителей не оказался выброшенным на улицу, и вскоре бывшие крестьяне приступили к работе на шерстяных мануфактурах. А позже она заключила с Пейкоком новый союз: Мэри согласилась приложить свой перстень-печатку на документы, по которым Пейкок от имени английской принцессы Мэри Тюдор стал вести торговлю шерстью с Нидерландами. Леди Гилфорд поначалу опасалась подобного самоуправства, но все было тихо. То ли король и в самом деле не интересовался сестрой, то ли не смел запретить ей иметь отношения со страной, которой правила тетка жениха Мэри (его брак с француженкой так и не состоялся, они все ещё считались в Европе женихом и невестой), то ли у Генриха были другие дела. Так или иначе, а в Хогли завелись деньги, принцесса смогла привести в приличное состояние замок, обновить обстановку, а также и свой гардероб; начала наконец принимать гостей. Она стала в этом краю полноправной хозяйкой, но леди Гилфорд понимала, что принцесса все более выходит из-под её власти. В ней появилась какая-то особая уверенность в себе, какой не было и в её бытность при дворе, на щеках играл румянец, и кто бы мог подумать, что это та болезненная девочка, над которой так дрожали её родители. И, кроме того, она стала очень красивой.
Время шло. Жизнь в Суффолке и в самом деле была тихой заводью, но вести о событиях в стране доходили и сюда. Так они узнали, что королева вновь была беременна, но всякий раз дело оканчивалось выкидышами.
– Люди говорят, что не стоило Генриху жениться на вдове брата, – говорила леди Гилфорд принцессе.
Та никак не реагировала на её слова. Казалось, события при дворе её не беспокоили. И все же когда пришла весть, что король собирается на войну, она оживилась.
– Он будет воевать с французами. Давно пора. Франция – наш извечный враг. И Генрих готовится вместе со своим тестем Филиппом Арагонским и императором Максимилианом Австрийским пощипать перья французскому петуху.
Король отбыл с огромным войском, а Катерина Арагонская была удостоена высшего доверия своего супруга, будучи названа регентшей на время его пребывания во Франции. Ещё никогда женщина в Англии не пользовалась подобной властью.
– Подумать только, – говорила Мэри, – а ведь я помню её униженной, в простом платье со штопаным подолом.
Мэри говорила это беззлобно. С тех пор, как у неё появились деньги – свои деньги, – она позволяла себе жить, если не роскошно, то вполне сносно. Она не держала зла на Генриха и Катерину, однако, когда именно после отбытия Генриха из Англии, она стала получать послания от королевы, то бросала их в камин, не читая.
– Я – отрезанный ломоть. Я сельская госпожа, а не принцесса, – говорила она оторопевшей леди Гилфорд. – И пока мой жених не созреет и не пришлет за мной, не хочу иметь ни с Катериной, ни с Хэлом ничего общего.
Но, видимо, она все же чувствовала себя английской принцессой и, когда стали приходить тревожные вести, она не на шутку заволновалась. Воспользовавшись тем, что король с армией на континенте, с севера вторглись шотландцы. Король Яков IV, несмотря на мирный договор с Англией и на мольбы сестры Генриха VIII Маргарет начал войну.
Теперь Мэри с жадностью выпытывала новости, горячо сопереживала. Но, оказывается, жена её брата была женщиной незаурядной. Оставшись без войск и опытных полководцев, она сумела пламенными речами и публичными выступлениями зажечь патриотический пыл англичан, рекрутов набрали быстро, и когда она выступила на север, у неё было уже вполне приличное войско, которое пополнялось в каждом городе, через который она проезжала, на каждой рыночной площади. Так Мэри узнала, насколько популярна в стране её золовка. Но Катерина была вновь беременна, а после стольких выкидышей отправиться за двести миль на север... Но весть пришла благая. Девятого сентября армии встретились у Флоддена, и англичане наголову разгромили шотландцев – треть их солдат пала, погиб и сам король Яков. У власти остались его двухлетний сын и королева-англичанка. Похоже, в ближайшие несколько лет шотландцы не причинят Англии беспокойства.
Потом Мэри получила от Катерины очередное письмо и, тронутая тем, что даже в час триумфа, королева не забыла о ней, наконец-то решилась его прочесть.
Когда леди Гилфорд поднялась к ней в комнату, Мэри сидела с увлажненными глазами, все ещё держа в руках длинный, мелко исписанный свиток.
– Такое милое письмо, – сказала она гувернантке. – Она достаточно скромно пишет о своих победах, а в основном обращается ко мне с вопросами сочувствия и обеспокоенности. Пишет, что приложит все усилия, чтобы настроить в мою пользу Генриха, ибо теперь, когда она такое сделала для Англии, Генрих не сможет отказать ей в просьбе. Что ж это получается, Мег? Выходит, не из-за Катерины, а только по воле брата я прозябаю в глуши?
Леди Гилфорд лишь пожала плечами. Все эти придворные интриги – никогда не разберешь, кто прав, кто виноват.
Мэри вновь зашуршала свитком.
– А как Катерина пишет о Генрихе! Он удачно воюет, победил при Турне и Теруане, взял в плен нескольких знатных французских вельмож, даже принцев крови. Но знаешь, когда она пишет, как Генрих собственноручно поджигает порох у пушек, какие пиры устраивает по случаю побед – создается впечатление, что он словно на турнире, а не на войне.
«Вполне на него похоже», – отметила про себя гувернантка. Но была довольна, когда Мэри тут же села писать ответ золовке.
Так между ними вновь восстановилась связь. Но ненадолго... Король вернулся, успешная победа супруги после его менее значительных побед во Франции скорее задела его, чем воодушевила. К тому же Катерина вскоре разрешилась очередным мертворожденным сыном, что стало уже раздражать Генриха. Да ещё тесть Генриха Фердинанд Арагонский, в то время как английский король одерживал победы на севере Франции, неожиданно пошел на союз с Людовиком XII, подбив, к тому же и императора Максимилиана и, объединившись, эти трое потребовали от Генриха приостановить продвижение, грозясь выступить против него. Так что английский монарх гневался на свою испано-австрийскую родню, да тут ещё опять разочарование по поводу рождения престолонаследника... Видимо, это сказалось на его отношении к Катерине – она прекратила даже писать, не то чтобы осмелиться замолвить словечко о принцессе.
Но Мэри неожиданно написала придворная дама королевы де Салиас.
«Мы очень ждем вас, миледи, – писала та, которая когда-то отхлестала Мэри по щекам за первый срыв королевы. – Эрцгерцог Карл шлет вам письмо за письмом, хотя после предательства его деда Фердинанда Генрих Тюдор удерживает их у себя. Однако все понимают, что это ненадолго».
Мэри была крайне возбуждена этим посланием. Ей было шестнадцать – жениху тринадцать. Продлится ли опала до периода созревания супруга или, по традиции, её отошлют к австрийскому двору, дабы она изучала местный этикет и обычаи? А пока она усиленно изучала испанский и немецкий, освежала в памяти свои познания в академических науках, много музицировала.
– Я буду такой же великолепной госпожой, как Катерина, – вновь заявляла она.
Потом прекращала учиться, опять садилась за счета, решая, сколько товаров закупить, что заготовить на зиму – она уже боялась отказаться от привычных занятий, опасалась что-то упустить... если её опять оставят саму на себя. И продолжала предаваться тем простым сельским увеселениям, кои так полюбила и которые наивно называла «свободой». Мэри охотилась вместе с троицей своих поклонников – Бобом Пейкоком, Илайджей Одли, Гэмфри Вингфильдом, – ездила в гости к соседям или в богатый дом своего торгового партнера в Испвиче, где получала свежие придворные новости, выслушивала его рассказы о некоем сыне мясника из Испвича, Томасе Вулси, который невероятно возвысился и стал едва ли не советником короля. Потом Мэри возвращалась, притащив с собой какую-нибудь труппу бродячих актеров, в замке начинались представления, а когда это надоедало, принцесса с гостями и челядью собирались вместе у горящих каминов, они играли в шарады, спорили, хохотали или устраивали танцы до полуночи.
Зима началась дождями. Но это не мешало молодежи веселиться в преддверии Рождества. Меся грязь, они ездили по домам и усадьбам, пели песни о приближении Рождества или, когда дождь стихал, зажигали на полях дымные костры.
Как-то раз, когда Мэри вернулась уже затемно после одной из таких поездок, оказалось, что в Хогли прибыл испанский посол Фуэнсалида, который ехал из Лондона в Нидерланды к своему господину эрцгерцогу Карлу и по пути не преминул заглянуть к невесте повелителя.
У Мэри перехватило дыхание при взгляде на этого блестящего вельможу – плащ подбит серебристой лисой, на колете нашито такое множество жемчуга и мерцающих опалов, что он напоминает ночное небо в июне; штаны новомодные – широкие, до середины бедер, и сквозь прорези в них пробиваются атласные буфы. А она... пропахла дымом, на сапожках комья глины, плащ забрызган, а в косе застряла хвоя.
Но принцесса быстро взяла себя в руки, выпрямившись с истинно королевской осанкой. Позже они сидели у огня, попивая подогретое вино с пряностями. Дон Фуэнсалида, рассыпаясь в цветистых комплиментах, сообщил, что прибыл сюда инкогнито, исключительно по просьбе своего юного государя, который весьма интересуется своей невестой, ибо даже за море дошла весть, что король прячет редкостную жемчужину английской короны, красавицу принцессу, о которой идет молва, как об умнейшей и предусмотрительной особе, которая ведет с Нидерландами успешную торговлю, прекрасно распоряжается в своих владениях (при слове «владения» Мэри едва не хмыкнула), и которую очень любит тетка Карла, королева Екатерина. Вот его господин и послал его к своей избраннице, дабы дон Фуэнсалида лично выказал ей любовь и уважение светлейшего эрцгерцога и принца Кастилии, преподнес ей дары, а также попросил, чтобы её высочество оставалось и далее верной их освященному церковью договору.
В тот момент Мэри интересовали только дары: душистый мускус, ароматная амбра, серебряная шкатулка с перламутровой пудрой, пара рулонов дорогих тканей и несколько удивительных птиц – индеек, коих привозят из испанских колоний за морем, и мясо которых особенно сочно и нежно. Мэри была довольна и не удержалась, чтобы не наобещать дону Фуэнсалиде всего что угодно, и даже немного пококетничала (все-таки это был весьма импозантный мужчина). Но когда посол уехал – задумалась.
– Мы здесь, в провинции, многого не знаем. Но, видимо, что-то не ладится у испанцев с Хэлом, раз они даже перед его опальной сестрой заискивают. Конечно, после такого предательства Фердинанда... Но не осмелится же Хэл разорвать помолвку между мной и Карлом? Ведь этот союз желал заключить еще наш отец.
А через час, прикладывая к плечу то малиновый бархат, то шуршащую парчу – подарки дона Фуэнсалиды – она и думать забыла о дарителе. Но, как оказалось, ненадолго. Мэри вбила себе в голову, что приезд испанца – начало перемен в ее жизни. И почему-то именно на это Рождество ждала вестей от брата.
В дверь постучали.
Леди Гилфорд резко села. Уж не задремала ли она? Или размечталась, как монахиня? С чего бы ей это валяться в постели, когда в замке столько дел? Стареет она, что ли?
Леди Гилфорд заметила, что в трубе, где раньше завывал и стонал ветер, тихо, огонь не мечется, а горит тихим, ровным пламенем. Вернее, догорает. Сколько же она пролежала? За окошком совсем стемнело, и тихо так. Видать, и впрямь распогодилось к вечеру. Который сейчас час?
Стук в дверь повторился. Даже не стук, а какое-то робкое поскрёбывание. Уже по одному этому Мег Гилфорд догадалась, что это жена кастеляна.
– Да входи, Изабел. Ну, голубушка, что случилось? Робкая дама нервно теребила край передника.
– Миледи, в замок прибыла...
– Что? – так и подскочила Гилфорд. – Неужели от короля?..
– Нет, миледи, нет. Просто в Хогли прибыла одна знатная дама. Удивительно, как она смогла пробраться сквозь заносы. А ведь по всему видать – прибыла она издалека.
Леди Гилфорд торопливо разгладила складки на юбке, поправила отвороты высокого пятиугольного чепца.
– Знатная дама, говоришь. Ну она хоть представилась?
– Конечно. Это леди Джейн Попинкорт.
Гилфорд даже застыла на миг, перевела дыхание. Подумаешь, Джейн Попинкорт! А эта дуреха кастелянша – «леди». На деле – бывшая фрейлина ее Мэри, была девочкой сиротой, воспитанницей одного из вельмож двора. После опалы Мэри ее тоже услали Бог весть куда. И вот она прибыла в Хогли, да еще в такую погоду. Гм. Надо сообщить Мэри, может, хоть встреча с бывшей наперсницей развлечет ее.

Глава 2

Мэри сбегала с башни, перепрыгивая через ступеньки лестницы.
– Ваше высочество! – кричала сзади Гилфорд. – Возьмите себя в руки! Ведь это просто Джейн. А ваше достоинство, ваш сан...
К словам Мег следовало прислушаться. Но и в самой Мэри, дочери и сестре королей, жило истинное монаршее достоинство, которое всегда приходило ей на выручку, когда неуемный темперамент девушки брал верх. Принцесса опомнилась. Она ведь не простая сельская леди, она... Хотя ей так приятно было узнать, что хоть Джейн Попинкорт своим прибытием сделала ей сюрприз в предрождественскую ночь. Предрождественская ночь, Сочельник!.. Принцесса, казалось, только сейчас ощутила удивительную атмосферу праздника.
Она остановилась перед дверью в холл, перевела дыхание и вошла в помещение с достоинством истинной принцессы крови. И тем не менее ее появление не сразу заметили. В зале было людно. Мэри увидела несколько незнакомых усталых людей, чьи промокшие от снега накидки развесили перед огнем камина. Однако большинство присутствующих сгруппировались там, где сидела удивительно нарядная молодая женщина. Воистину леди!
Принцесса даже не сразу узнала её. Неужели эта пухленькая и элегантная дама и есть та Джейн Попинкорт, что так веселила её в детстве, та шустрая девочка-подросток, что не гнушалась подслушивать под дверьми, а потом доносила принцессе все придворные сплетни, и они, укрывшись в кровати с головой, подолгу шептались и хихикали.
Сейчас Мэри даже тихонечко ахнула, словно удивляясь, откуда в их край залетела эта райская птица. Такое яркое платье – оранжевый бархат с парчовыми аппликациями, пышные буфы на локтях и плечах. Плоская шапочка из парчи, казалось, лишь чудом держится на затылке, не пряча черных, гладко зачесанных волос Джейн. Прямоугольный вырез ее платья не скрывал высоко поднятую корсажем грудь фрейлины, ее пышные плечи. Джейн стояла у камина, повернувшись в сторону находившейся в полутьме принцессы, и Мэри видела её круглое, милое личико – пухлый подбородок, рот в форме сердечка, с очаровательной родинкой в углу губ, отчего казалось, что Джейн слегка улыбается. Под яркими черными бровями глаза цвета спелой вишни.
Мэри сделала несколько шагов вперед. Джейн наконец узнала ее, ахнула, но тут же взяла себя в руки. Подхватив юбки, девушка присела в низком реверансе, опустив глаза, в полной достоинства и почтения истинно придворной манере.
– Моя высокочтимая принцесса!
Мэри молчала. Она была и рада встрече с подругой детства, и несколько шокирована, почти обижена её вызывающей роскошью.
– Встаньте, Джейн Попинкорт. Мы рады вам. Джейн выпрямилась. Несколько минут она глядела на принцессу, потом улыбнулась.
– Ваше высочество, вы стали просто красавицей! Я восхищена.
В тот же миг Мэри простила ей и вызывающую роскошь её наряда, и то, что после стольких лет молчания Джейн появилась так неожиданно. Она даже сделала шаг к подруге, словно намереваясь её обнять, и окружающие торопливо расступились, глядя на них с интересом. И Мэри отчего-то ощутила неловкость.
– Следуйте за мной, мисс Попинкорт.
В своей комнате она вновь оглядела Джейн, усевшись перед прибывшей в кресле, как на троне.
– Рассказывай, Джейн, что привело тебя в Хогли-Кастл? Она глядела на Джейн снизу вверх, не предлагая сесть, и той, чтобы выразить просьбу, пришлось почти стать на колени в реверансе.
– Ваше высочество... Миледи! Я прибыла, чтобы нижайше умолять вас зачислить меня в ваш штат в качестве фрейлины.
– Что?! Ты – богатая, знатная леди, приезжаешь ко мне, к опальной принцессе, и просишь о покровительстве? Или ты не разглядела замок Хогли? Это сельское поместье, где, смею тебя уверить, я влачу, благодаря щедротам моей семьи, отнюдь не царственное существование.
Джейн, все ещё не вставая с колен, улыбнулась.
– Что ж, Хогли-Кастл хоть и несколько старомоден, но вполне уютен и комфортабелен, смею заметить. А эти панели на стенах сделаны в стиле последней моды. Но главное, я так скучала по вашему высочеству все это время! И при первой же возможности... Я так спешила к вам, что даже обогнала свой обоз и свиту.
– Обоз, свита... Да ты стала состоятельной дамой, леди Джейн Попинкорт.
– И бездомной, – тише добавила Джейн. – Поэтому у меня вся надежда на то, что вы не откажете мне, и в память старой дружбы возьмете меня в услужение.
Мэри стало любопытно, но поговорить им так и не дали. Появилась леди Гилфорд с прислужницами. Гувернантка стала возмущаться, что Мэри не будут греть второй раз воду для купания, да и пора вспомнить, какой сегодня день, нужно готовиться к приему гостей.
– Рождество! Сочельник!.. – вскочила Джейн. – Я так рада, что успела к празднику. А ведь я прибыла из-за моря, едва пережив страшную бурю. Моя свита умоляла меня остаться передохнуть, но я велела взять самых сильных лошадей, нанять самых толковых провожатых. И вот, несмотря на все превратности пути, я с вами, моя принцесса.
Мэри же подумала, что тяготы пути в зимнюю пору не слишком-то сказались на Джейн. Но главное не это: она отметила, что Джейн была за морем, и ощутила жгучее любопытство.
– Идемте, мисс Джейн, вы поможете мне принять ванну.
О возможной усталости Джейн она не думала, да и фрейлина также не ссылалась на нее. Она провела жизнь при дворах правителей и знала, что личное самочувствие не играет там роли, если надо услужить. Джейн научилась быть выносливой, поэтому только спросила:
– Так я принята?
– Я ещё ничего не обещала.
Пока Мэри раздевалась и прятала волосы под чепчик, Джейн сбегала за всякими душистыми эссенциями для воды, и теперь вода стала даже чуть маслянистой, а пар так и заблагоухал лавандой и мятой. Джейн же старалась вовсю. Намылив шерстяную варежку, она усердно терла плечи и спину принцессы, заодно отвечая на её многочисленные вопросы.
После ссылки принцессы она тоже была удалена со двора в имение своего покровителя лорда Уингфольда. Но вскоре лорд был отправлен послом в Брюссель ко двору Маргариты Австрийской, и для Джейн лучшим выходом стало отправиться с ним. Так она стала фрейлиной при дворе этой правительницы, в штат которой входили ещё несколько дочерей английских вельмож – дочери лорда Дакра и сестры Болейн, к примеру.
Поначалу для Джейн все складывалось хорошо. Маргарита Австрийская, внучка последнего герцога Бургундского Карла Смелого, решила возродить в Нидерландах все былое великолепие двора своего великого деда. Брюссель стал центром мод, науки и изящных искусств. Но потом лорд Уингфольд обидел правительницу, уехав, не простившись, в паломничество, и Джейн осталась без поддержки.
– Я уверяла леди Маргариту, что мой благодетель скоро вернется, – смывая с принцессы пену, рассказывала Джейн. – И сэр Томас Болейн, бывший вторым послом при дворе, поддерживал меня, говоря, что сэр Уингфольд уехал исключительно по причине нездоровья – так оно и было, уверяю вас. Но так как он не вернулся, а я была его протеже, на меня смотрели косо. К тому же леди Маргарита теперь куда больше внимания уделяла дочерям Болейна – этой глупой гусыне Мэри и вертихвостке Анне, которая полностью покорила её милость герцогиню, так что теперь и их отец Томас Болейн перестал оказывать мне покровительство. И если тогда меня не отослали со двора сразу, то только по причине союза отца Маргариты императора Максимилиана и вашего августейшего брата короля Генриха. Согласитесь, миледи, совсем не пристало отсылать от двора английскую леди, когда сама Маргарита устраивала пиры в честь побед английского оружия над французами. А потом прибыл его величество Генрих Тюдор, и я невольно оказалась в центре всеобщего внимания. Его величество даже подарил мне десять тысяч на приданое. Вот откуда мое богатство.
Мэри, которой Джейн как раз помогала надеть сорочку, даже запуталась в завязках ворота, сердито рванула их.
– Десять тысяч! А мне... – она сердито задышала. – Продолжай, Джейн.
Дальше рассказ фрейлины перешел на щедроты короля Генриха и на те увеселения, которые устраивала ради него леди Маргарита. Пиры следовали за пирами, турниры за турнирами. В рыцарских состязаниях король Генрих Тюдор не знал себе равных, только Чарльз Брэндон мог сравниться с ним.
– Чарльз Брэндон? – оживилась Мэри.
– О! – засмеялась Джейн. – Я вижу, вы по-прежнему неравнодушны к прекрасному шталмейстеру двора!
– Глупости! – вспыхнула принцесса. – Просто я долго не имела вестей о нем. А Мег Гилфорд начинает всякий раз нервничать и пыхтеть, едва при мне кто-либо произносит его имя.
– И немудрено, – расчесывая Мэри волосы, произнесла Джейн. – Он слывет самым красивым английским мужчиной. После его величества, разумеется. Но король всячески покровительствует ему, при его одобрении сэр Брэндон сделал блестящую карьеру. Его так и называют – второй человек в Англии после его величества. К тому же его репутация самого опасного соблазнителя...
– Постой, – перебила принцесса. – А как же его брак по любви?
– О, вы не знаете? Несчастная леди Анна Браун умерла два года назад. Брэндон какое-то время был безутешен, но он так красив, и есть столько леди, которые были не прочь развеять его печаль... Короче, когда он прибыл с королем в Брюссель, среди местных красоток начался настоящий переполох. Подумать только, участник морских сражений у Бретани, победитель в битве у Теруана, герой штурма Турне, благодаря маневрам которого и пала эта цитадель, да ещё и фаворит Генриха VIII!.. Одним словом, все дамы Брюсселя были влюблены в него. Потом он одержал победу на турнире, какой организовала леди Маргарита, и когда он положил к её ногам венец победителя...
О, стоило тогда поглядеть на лицо этой надменной женщины! И вскоре ни для кого уже не было тайной, что она влюбилась в него как кошка. Мэри вдруг встала и нервно заходила по комнате. Потом резко повернулась.
– А что Чарльз?
– О, он во всем послушен воле короля. А Генриху Тюдору было бы весьма выгодно, чтобы мужем правительницы Нидерландов стал его подданный.
У Мэри округлились глаза, потом она сухо рассмеялась.
– Какой вздор! Чарльз Брэндон, будь у него хоть семь пядей во лбу, но все же простой дворянин. А Маргарита Австрийская – владелица целого государства, в ней течет августейшая кровь, она дочь императора. Нет, это невозможно!
– Вы думаете? А вот ваш брат – да хранит Господь священную особу его величества – так не считает. Он всячески содействовал сближению своего друга Брэндона и её светлости леди Маргариты. Она ведь дважды была замужем – за испанским инфантом Хуаном и за герцогом Савойским Филибером Красивым. Овдовев второй раз, она поклялась больше не выходить замуж. Она стала полноправной правительницей в Нидерландах, сама себе госпожой, а, согласитесь, это немало.
– Сколько же ей лет? – спросила Мэри.
– Тридцать три. Мэри рассмеялась.
– Совсем старуха!
– О, не скажите, миледи. Маргарита Австрийская очень следит за собой, она весьма элегантна, образована, и если не слышать, как она ругается, как паромщик, едва речь заходит о французах, – её можно найти весьма привлекательной.
– Она так не любит французов?
– А кто их любит? – пожала плечами Джейн. Мэри думала о своем. Нервно кусала губы.
– И с этой женщиной Брэндон собирается связать свою судьбу?
Джейн молча принесла коробочку со своей косметикой и стала предлагать ей новомодные тона помады и румян. Мэри резко прервала её:
– Ты не ответила мне! Джейн вздохнула.
– Когда я покидала Брюссель, сэр Чарльз все ещё был при её дворе.
– И? – требовала ответа принцесса. Джейн не поднимала глаз.
– Брэндон уделил внимание одной особе. Маргарите стало это известно... Не знаю, простит ли она его.
– Вот бы было славно, если бы не простила! – развеселилась Мэри. И вдруг в упор поглядела на фрейлину. – А к кому проявил внимание Брэндон?
Джейн по-прежнему передвигала флакончики. Достала один из них.
– Миледи, запах этих духов...
Но Мэри не слушала. Заметив румянец, заливший щеки Джейн она догадалась.
– Мисс Джейн Попинкорт! Отвечайте – это вы осмелились завлекать Чарльза Брэндона?
Та наконец подняла глаза. При свете огня они отливали золотистым блеском.
– Он так красив, миледи. Но поверьте, у нас с ним так ничего и не было.
Мэри вдруг склонилась к Джейн, схватила её руки в свои. Глядела на Джейн так, словно хотела заглянуть в душу.
– Не лги мне, Джейн!
– Ни единым словом, миледи.
Заметив, как Мэри перевела дыхание, Джейн чуть озадаченно приподняла бровь.
– Вас это так волнует?
– Что? – сухо отозвалась Мэри, так сухо, что Джейн не осмелилась больше спрашивать.
А сестра короля вдруг закружила по комнате, так беспечно и весело, и Джейн показалось, она догадывается о причине смены настроения миледи.
– Итак, тебя услали, – произнесла принцесса, успокаиваясь. – Почему же ты поехала ко мне, а не к своим покровителям?
– О, ваше высочество... После такого скандала лорд и леди Уингфольд не примут меня. Помилосердствуйте!
Мэри ничего не ответила. Она думала о чем-то своем. Потом повернулась:
– Ты видела моего жениха? Джейн, похоже, перевела дыхание.
– Конечно, миледи. Он ведь почти все время живет при дворе своей тетки герцогини.
– И как ты его находишь?
Мэри игриво тряхнула копной волнистых волос, глаза её горели любопытством. Джейн поглядела на неё и подавила вздох.
– Скажу, что он недостоин такой прекрасной невесты, как моя принцесса.
Мэри внимательно смотрела на неё.
– Я хочу за него замуж.
– Что ж, миледи. Эрцгерцог Карл, внук императора и наследник испанских владений, будет прекрасной партией для Марии Тюдор, принцессы Английской.
Мэри с достоинством кивнула, но любопытство так и разбирало ее.
– Какой он, Джейн? Ещё совсем ребенок, да?
– Нет, он вполне взрослый, даже высок для своего возраста. Держится весьма достойно, владеет несколькими языками, прекрасно образован.
– Так в чем дело?
Джейн какое-то время молчала и вдруг выпалила:
– Он похож на рыбу!
Мэри только заморгала.
– О нет! На рыбу – это ужасно. Ты пугаешь меня, Джейн.
– Он, конечно, не урод, – заметила фрейлина, и Мэри несколько расслабилась. – Но он всегда такой мрачный, вечно озабоченный, как старик. Никогда не веселится, не танцует, не пьет вина, рано ложится и рано встает. Он много учится и вникает в государственные дела, но никогда не улыбается. Рядом с ним стихает всякое веселье, и его, похоже, это радует. Карл Кастильский, конечно, все делает как должно, но почему-то ни у кого нет радости служить ему. Он собирает вокруг себя одних стариков и не любит хорошеньких женщин. Говорят, у него в жилах не кровь, а вода. Непонятный он, скользкий, как рыба. И, поглядев на Мэри, Джейн добавила:
– Это честно, миледи.
Но тут же, видя, как поникла принцесса, принялась её утешать.
– Но возможно, он исправится, когда повзрослеет. Ведь когда дон Фуэнсалида превозносил ваши достоинства, Карл выглядел заинтересованным.
Мэри чуть улыбнулась и попросила рассказать Джейн, что поведал о ней посол, Тут же Джейн заулыбалась: дон Фуэнсалида до небес превозносил красоту Марии Тюдор, её ум и прекрасные манеры. В Нидерландах уже давно говорят о практичности и деловой смекалки английской принцессы, которая ведет с государством леди Маргариты торговые дела и, когда Генрих Тюдор был при её дворе, правительница настойчиво убеждала его поддержать этот, заключенный ещё прежним королем, союз.
Джейн умолкла, увидев, что принцесса сидит мрачная и почти не слушает её. И тогда она решилась:
– Ваше высочество! Мне не стоило вас так огорчать. Но поговаривают, что этому браку может и не бывать.
В глазах Мэри что-то блеснуло – светлое, легкое. А Джейн пояснила, что после предательства во время военных действий родней Карла короля Генриха, Тюдор почти прекратил с ними отношения, и Маргарита Австрийская крайне обеспокоена, что так лелеемой свадьбы её племянника и сестры английского короля может и не быть.
– Ага, теперь понятно, почему эти испанцы проявляют ко мне такой интерес, так увиваются вокруг меня, – засмеялась Мэри.
Она хотела ещё что-то сказать, но тут же отвлеклась, прислушиваясь. И на лице ее появилась улыбка.
– О Пресвятая Дева! Да это никак святочные гимны! Джейн тоже прислушалась. Откуда-то извне долетал стройный хор мужских голосов. Рождество! Сочельник! Они обе вдруг ощутили его атмосферу, и неожиданно, взявшись за руки, запрыгали, закружились по комнате. В дверь постучали, появилась Гилфорд, которая то смеялась и торопила Мэри, то ворчала, что, дескать, как это она еще не готова. Мег весьма недружелюбно покосилась на Джейн, тоже неубранную, в намокшем нарядном платье, с растрепавшимися на висках волосами, Чем, интересно, она так задержала Мэри? Хотя, ее девочка весела – и то хорошо. И почтенная матрона только опешила, когда принцесса повернулась не к ней, а к Джейн, велев подать новое платье из бледно-розовой парчи – подарок дона Фуэнсалиды, а потом едва не пританцовывала на месте, пока Джейн с ловкостью заправской фрейлины справлялась со всеми застежками и крючками. Даже ее Гилфорд так бы не управилась! И пока возмущенно сопевшая гувернантка приглаживала щеткой ее волосы, надевала шапочку, Мэри сказала Джейн:
– Я беру вас в свой штат, мисс Попинкорт. А теперь идите, переоденьтесь. Ваше нарядное платье совсем вымокло.
Сама же она поспешила в холл, где толпились ряженые, и долго смеялась, угадывая, кто есть кто под скрывавшими гостей масками. Ух и вырядились же они – на головах личины волков, рысей, оленей. Хитрый зеленоглазый Гэмфри Вингфильд спрятался под жуткой мордой кабана, Боб Пейкок, сорвав свой лохматый козий наряд, просто блистал в колете из лилового бархата, а прехорошенький Илайджа снял с головы капюшон, оканчивавшийся искусно выполненным чучелом белого гуся. Причем Мэри тут же переглянулась с Гэмфри и Бобом, и все трое так и прыснули от смеха.
Среди гостей были не только поклонники Мэри, но и иные окрестные дворяне, даже дети саффолкширских йоменов. И ее высочество смеялась, шутила с ними, подпевала святочные гимны, весело хлопала в ладоши, принимая рождественские подарки. Сейчас она словно забыла о своем королевском происхождении, ей хотелось просто быть молодой девушкой, которая веселиться в волшебную рождественскую ночь.
В какой-то момент вперед вышел худой зеленоглазый Гэмфри Вингфильд, и леди Мег сразу напряглась, не зная, какой очередной выходки можно ожидать от этого пройдохи. Но только ахнула, когда он, взяв принцессу за локоток, указал той на омелу, свисающую с потолочной балки как раз там, где стояла ее высочество. По традиции, почитаемой в Англии почти как закон, каждая девушка, оказавшаяся в Сочельник под омелой, должна подарить гостю поцелуй. Но гостей было много. Да и подвел Гэмфри Мэри под ветку омелы явно с умыслом.
И опять леди Гилфорд квохтала, как наседка, пытаясь удержать всех в рамках благопристойности. А потом, взглянув на принцессу, умолкла. Мэри хотелось целоваться. Она сама с готовностью стала под омелу, глаза её сияли, щеки вспыхнули. Гувернантка глядела на неё, словно не узнавая.
Это была словно не ее Мэри, – чувственная, зажигательная, манящая... И какая красавица! Сейчас, выпрямившись и вскинув изящную головку на точеной длинной шее, она, казалось, даже стала выше ростом. Давняя привычка складывать за спиной руки, сейчас словно таила в себе вызов, невольно привлекая взгляд к её высокой, девичьей груди. Леди Гилфорд даже смутилась. Грудь у принцессы, особенно на фоне её удивительно тонкой талии, казалась вызывающе полной и округлой. Выбивающиеся из-под завязанной под подбородком кружевной шапочки волосы яркого медово-золотистого цвета лишь частично прикрывали ее. И этот пухлый рот! «Губы надо бы поджать», – подумала гувернантка.
Но, Боже правый, как же смотрели на неё все эти молодые люди!
Гэмфри первый осмелился приблизиться к ставшей под омелой принцессе. Приник к её манящему, пухлому рту. Однако когда через миг Мэри отодвинулась и демонстративно вытерла губы, в зале раздался дружный хохот. С Бобом она поцеловалась дольше и даже как-то удивленно поглядела на него. Илайджа же решительно подошел к принцессе, но потом засмущался, покраснел ещё больше, когда Мэри под общий хохот схватила его за уши и звонко чмокнула в губы. А потом она смеялась и подставляла то щеки, то губы – по своему выбору – их спутникам. Леди Гилфорд кинулась, дабы пресечь это безобразие, но её удержали, а потом затащили под омелу, принялись целовать. За ней последовали и остальные обитательницы замка. Даже толстую кухарку Черри расцеловали под омелой.
В какой-то момент нарядный Боб Пейкок заметил скромно стоящую в сторонке черноволосую незнакомку.
– А это что за чудо?
Выяснять долго не стали. И Джейн тут же оказалась под омелой, смеялась, получая поцелуи.
Конец веселью положила сама Мэри.
– Довольно! Так мы и вовсе позабудем о рождественском полене.
Как и полагалось, в зал втащили украшенный остролистом и плющом ствол заранее приготовленного ясеня. И все, от принцессы до последнего привратника, подталкивали, пропихивали его в камин, пока оно не улеглось на предназначенное ему место, что было сочтено хорошим признаком. Мэри как хозяйка замка облила его элем и подожгла от горящей лучины из полена, сожженного в прошлом году, которую бережно хранили для этого случая весь год.
В полночь все отстояли мессу в замковой часовне, куда в этот раз набилось столько народа, сколько в старом замке давно не было. Все поздравляли друг друга с Рождеством, желали счастья. А потом гости уселись в большом зале за праздничные столы, пробовали рождественскую кашу Мег Гилфорд, которую все так расхвалили, что суровая дама даже раскраснелась от удовольствия; ели кровавые пудинги, румяные пирожки, нашпигованных гусей, пили вино и эль, смеялись и пели. Мэри развеселилась и, казалось, не вспоминала о причине, заставившей её весь день пробыть в печали. Джейн прислуживала принцессе, как заправская фрейлина. Лишь порой отвлекалась, когда ее затрагивал нарядный Боб Пейкок. Но все же, как бы не нравился Джейн этот парень, расположение ее высочества было для нее важнее всего. И в какой-то момент она, молвила, склоняясь перед ее высочеством в реверансе:
– Миледи, я прибыла к вам без приглашения, однако не с пустыми руками. На Рождество полагается дарить подарки, и я смею просить вас принять от меня в подарок аррасский гобелен.
Аррасский гобелен! Мэри обрадовалась. Конечно, на стенах у неё висели несколько местных шерстяных гобеленов. Но ковер из Аррасса! Она еле дождалась, когда члены свиты Джейн внесут его в зал, торопливо отогнула один край, Это было восхитительно. В Англии не делают гобелены из таких шелковистых ниток, нашиваемых пышными жгутиками, отчего рисунок кажется более выпуклым, почти объемным. А эта кайма из двойного речного жемчуга, а золотое шитье!.. Она улыбнулась.
– Мы принимаем твой подарок, мисс Попинкорт. И тут же стала расталкивать гостей, требуя развернуть гобелен. Она желала повесить его немедленно, ведь он так украсит зал старого Хогли.
Краски на гобелене были теплых тонов – цвета охры, беж, алые и золотистые цвета. А изображал он... Мэри как следует его рассмотрела, лишь когда тот был водружен на стену. На гобелене была вышита пикантная картина: обнаженная дама, принимающая ванну, причем в весьма многолюдном обществе. Вокруг лохани, а точнее на заднем фоне, изображались леди в нарядных одеждах, а также музыканты со свирелями и арфами. Все они были вышиты в жеманных, неестественных позах, по сути, являясь фоном для самой купальщицы, а также группы мужчин, занимающих весь левый угол картины гобелена. Купальщица же была изображена нагой, но до бедер скрытой в лохани. Фигура её была выполнена великолепно: в бежево-розоватых тонах, словно подчеркивающих округлость пышных бедер, плавно переходящих в тонкую талию. Руки её были молитвенно сложены, словно бы дама молилась, и этим жестом целомудренно прикрывала грудь, к разочарованию разглядывающих сейчас вышивку молодых людей.
– Этим-то, небось, все было видно! – даже позавидовал Гэмфри, указывая на группу мужчин в углу.
Мэри тоже взглянула на них и невольно ахнула.
– Да это же мой братец Хэл!
Ошибиться было невозможно. Этот высокий, изображенный вполоборота мужчина, из-под берета которого выбивались желто-оранжевые, с примесью золотых нитей волосы, был явно Генрихом Тюдором. Мэри узнала и знакомую осанку брата, и его манеру стоять, широко расставив ноги и уперев руку в бок.
– Стыд и срам! – вдруг выпалила леди Гилфорд.
– На что вы намекаете, леди? – сурово оглянулась на неё принцесса.
Гувернантка, почувствовав гнев в голосе воспитанницы, замялась.
– Я не имею в виду вашего августейшего брата, миледи. Но это – ткнула она в купальщицу – распутство. Клянусь верой, мне трудно поверить, чтобы наш возлюбленный король, который славится своей добродетелью и любовью к её величеству Катерине, мог вот так пялиться на голую девку.
Молодые люди при этом выпаде матроны захмыкали, кое-кто отвернулся, пряча улыбку. И тут вступилась Джейн.
– Леди Гилфорд! Двор Маргариты Австрийской – это центр куртуазной любви и галантности. И то, что в Англии считается неприличным, там выдается за легкий флирт.
– А кто сама купальщица? – полюбопытствовала Мэри.
Она разглядывала лицо дамы в лохани. У той был отрешенный вид, словно она вся ушла в молитву. Волосы её скрывала золотистая шапочка, лоб выпуклый, белый, на фоне которого особенно яркими кажутся темные брови. А в углу рта родинка, отчего кажется, что, несмотря на молитвенную позу и отрешенный взгляд, дама словно бы слегка усмехается.
– Ну... – замялась фрейлина. – Это одна дама из свиты её светлости. Король Генрих благоволил к ней и обещал ей щедрое вознаграждение, если она позволит поглядеть на себя купающейся.
– О, наш король Хэл малый не промах! – засмеялся Боб Пейкок. – Знал, на кого поглядеть.
И он игриво подмигнул Джейн.
Мэри вдруг почувствовала себя словно забытой. Все глядели лишь на купальщицу. А ведь эти молодые люди – её воздыхатели, их внимание должно принадлежать только ей. Поэтому, коротко поблагодарив Джейн за подарок, она тут же потребовала, чтобы играла музыка и велела начинать танцы. Окончательно же принцесса успокоилась, когда Илайджа, Боб и Гэмфри заспорили, кто поведет её высочество в первом круге.
Лишь под утро, когда все устали до предела, Мег Гилфорд отвела принцессу в ее опочивальню. Но и тут славную женщину ждало разочарование. Обычно она ночевала с Мэри в ее комнате, на небольшой, стоявшей в углу кровати, но на сей раз Мэри пожелала, чтобы при ней осталась Джейн Попинкорт.
– Ни за что! – выпалила леди Гилфорд. Мэри поглядела на неё высокомерно.
– Я зачислила Джейн Попинкорт свой штат. И я хочу, чтобы она сегодня осталась со мной.
Леди Гилфорд вздохнула.
– Ну, чисто малое дитя – подавай ему новую игрушку. Сама-то Джейн не больно рвалась к вам. И я не удивлюсь, если она предпочтет остаться с мистером Бобом Пейкоком.
Мэри растерянно заморгала.
– Не может быть. Джейн дама, а не шлюха, чтобы ложиться с каждым встречным.
– Дама? – хмыкнула Гилфорд. – Эта дама ещё тому вас научит. Да от неё за милю несет беспутством. Одно то, что не постыдилась купаться голой при стольких мужчинах...
Она осеклась.
– Деточка, да ты что не узнала ее?.. Ох, куда же ты? Мэри стремглав вбежала в зал, где сонные служанки убирали со стола, допивали вино. Они с изумлением взглянули на принцессу.
– Эй, добавьте огня в камин! Подайте свечи! Я хочу разглядеть гобелен получше.
Она и не заметила парочку, беседующую на деревянной галерее конце зала. Не видела, как Джейн, оттолкнув Боба Пейкока, сбежала к принцессе, подхватив со стола свечу.
– Вы все-таки заметили? – улыбаясь, спросила она, но имела в виду явно не изображение купальщицы, и свет от её свечи остановился на группе мужчин в углу.
Мэри невольно взглянула, что же осветила Джейн, и вопросы замерли у неё на губах. Она смотрела во все глаза, узнав за спиной брата фигуру того, чей образ столько лет хранила в сердце... Вспоминала эту манеру стоять, скрестив на груди руки и чуть вскинув подбородок. Эти каштановые жесткие волосы, красивой волной спадающие на широкие плечи, эти по-девичьи голубые глаза на сильном, смуглом лице воина.
– Чарльз, – шепнула, точно позвала она, словно ожидая, что, затененный блистательным обликом её брата, вышитый придворный вдруг ответит.
Свеча дрогнула в руке Джейн. Она растерянно взглянула на принцессу. Когда-то фрейлина была поверенной всех её тайн, и то, что Мэри скрывала от всех, Джейн было известно. Принцесс учат скрывать свои чувства, и даже если кто-то и заметил влюбленность маленькой девочки, то кому бы пришло в голову, что это столь серьезно?
Но сейчас Джейн даже испугалась. Она-то хорошо знала Чарльза Брэндона, бесспорно обаятельного придворного, но человека циничного, интригана и карьериста. И то, что Мэри, легкомысленная и тщеславная, несмотря на годы, таила в себе слепую преданность и любовь к нему... Хотя будь Брэндон даже рыцарем без страха и упрека, то и тогда для принцессы из рода Тюдор это чувство было бы губительно. Сейчас же, видя, какими глазами принцесса глядит на его тканое, несовершенное во многом изображение, Джейн Попинкорт не на шутку забеспокоилась. Она была лишь на три года старше семнадцатилетней принцессы, но сейчас почувствовала себя такой опытной, всезнающей, видевшей жизнь женщиной.
– Миледи, я не знала, что вы не заметили его с первого раза, – тихо сказала она.
Мэри, не сводя глаз с гобелена, покачала головой.
– Нет. Я смотрела на Генриха, на эти наряды... на тебя. Я ведь и тебя не узнала.
Она словно очнулась, почти сурово взглянув на Джейн. Оглянувшись, принцесса сделала знак отойти столпившимся сзади слугам.
– За что тебе дал десять тысяч мой брат? За то только, что поглядел, как ты купаешься?
«Как она наивна... и романтична», – подумала Джейн и ответила со вздохом:
– Я имела честь быть лишенной девственности его величеством Генрихом Тюдором. Таково было его желание. Я не смела отказать.
Мэри словно не поняла.
– Так он?.. Мой брат и ты? Господи, все говорят, что Генрих никогда не изменяет Катерине.
Джейн улыбнулась:
– Поверьте, леди Мэри, на войне редко у какого мужчины нет женщин. А я... Что ж, я была его первой дамой, известной в обществе. Говорят, это честь.
Ей показалось, что принцесса не слушает ее, вновь не сводит глаз с гобелена. И вдруг так и ожгла огнем темных, почти черных в сумраке зала глаз:
– А Брэндон? Ты не солгала мне?.. Фрейлина улыбнулась:
– Миледи, я уже все вам сказала сегодня. Мэри перевела дыхание.
– Это хорошо, Джейн. Иначе... И вдруг она рассмеялась:
– Что ж, выходит, благодаря тебе может расстроиться помолвка Брэндона и этой старухи Маргариты? О, Джейн, как я тебе признательна!
Фрейлина еле успевала подстраиваться под резкие перепады настроения принцессы. Но, воспользовавшись её благодушием, спросила:
– Вам ведь все равно, женится он на ней или нет? Мэри прелестно надула губки. «На континенте её рот нашли бы очаровательным», – подумала Джейн.
– Как ты считаешь, Джейн, если моя помолвка с герцогом будет расторгнута – кого мне просватают?
– О, у такой прекрасной принцессы не будет отбоя в женихах, – заверила фрейлина. – Принц Португальский или Неаполитанский, герцоги Баварский или Савойский... Конечно, лучше всех был бы Франциск Ангулемский. Он родственник короля Франции и, если у Людовика XII не будет сына, что очень похоже, он станет его наследником. К тому же Франциск слывет красивейшим и наиболее галантным из французских принцев. И...
– Пустое, – перебила её Мэри, – все они мне безразличны. Признаюсь тебе – я хочу и желаю стать женой Чарльза Брэндона.
Она лишь улыбнулась, заметив ироничный взгляд Джейн, и, по-своему его истолковав, сказала:
– Ведь если он чуть не женился на Маргарите Австрийской, что помешает ему взять в супруги Мэри Английскую?
Джейн справедливо решила, что только жизнь в изоляции от двора, а также та необычная для принцесс крови свобода и самостоятельность, к каким она привыкла в Саффолке, могли возродить в душе Мэри эту немыслимую по своей дерзости мечту. Но Джейн не стала указывать на это Мэри. Лишь молвила, улыбаясь:
– Что ж, говорят, Рождественская ночь – ночь пророчеств. И я буду молиться, чтобы произнесенное сегодня вами сбылось.

Глава 3

Конец марта 1514 г. 
Дворец Гринвич 
Лохань для купания была такой огромной, что двое весьма крупных молодых мужчин свободно разместились в ней. Более того, они боролись в ней, топили друг друга, брызгались, хохотали. В конце концов, утомленные и довольные, они улеглись у противоположных краев, устало дыша и улыбаясь друг другу.
– Эй, вода уже подостыла! – крикнул один из них суетившимся у больших разожженных каминов слугам. – Добавьте горячей.
– И подайте вина, – приказал другой. – А потом пошли все вон.
Над водой поднялись клубы пара. Слуги – кто в бархатных беретах, кто в войлочных колпаках, но все без камзолов с закатанными выше локтей рукавами – кланяясь, стали покидать помещения ванной комнаты.
Купальщики остались одни. Потрескивало пламя, освещая кирпичные веерные своды над головой. На лавках вдоль стен лежали стопки белья, нарядная чистая одежда. Большое, в человеческий рост, зеркало отражало кувшины и тазы у противоположной стены, флаконы с духами и ароматными добавками для ванной на столиках, а также двоих купающихся мужчин. У одного были рыжеватые, белокурые волосы, молочно-белое атлетическое тело, несколько крупное, но вполне соразмерное. Другой был смугл, худощав, но имел могучие плечи, сильные мускулы так и выпирали под блестящей мокрой кожей. Волосы, потемневшие от влаги, были длинными, жесткими, упрямо завивающимися на концах. Сейчас, не глядя на своего сотоварища, он любовался цветом вина, просвечивающего рубином на свет огня.
– Чарльз, ты знаешь, о чем я хочу поговорить с тобой? – спросил первый. – Брэндон, не увиливай! Погляди мне в глаза.
Брэндон повиновался. Ресницы у него были поразительно длинными, что придавало этому по-мужски четкому и привлекательному лицу нечто девичье. А сами глаза – светло-голубые, чистые и прозрачные, казались исполненными почти детской открытости.
– Я слушаю вас, мой король.
Король Генрих VIII Тюдор, в упор глядел на друга, сотоварища по детским играм, а позже по рыцарским турнирам, походам и войнам. Глаза у короля были голубыми, как и у Брэндона, но открытыми они не казались. Их голубой, почти эмалевый блеск всегда словно что-то таил в себе. И сейчас взгляд Генриха казался почти жестким, маленький рот сурово поджался.
– Итак, – начал король, – ты выполнил мой приказ? Ты написал Маргарите Австрийской письмо? Нежнейшее письмо. С извинениями и полное излияний чувств.
– Она мне вновь не ответит, – сказал Брэндон. – Это была с самого начала неудачная затея, ваше величество. Герцогиня Маргарита поклялась, что после двух неудачных замужеств она не пойдет больше под венец. И боюсь – она сдержит слово.
– Но ты же спал с ней! – взревел король. – Она выглядела как мартовская кошка после вашей ночи! Я сам видел.
Он залпом опорожнил бокал и отшвырнул его в сторону, совсем не заботясь, что разбил дорогое стекло. Брэндон продолжал любоваться цветом вина.
– Это было один только раз. Леди Маргарита блюдет свою честь... и свою свободу.
– Но она ведь отдала тебе свое кольцо. Фамильное кольцо Габсбургов! Пол-Европы обсуждали этот факт. Ты должен был настаивать, что вы обручены.
– Милорд, вы несправедливы. Вспомните, какой поднялся скандал, едва я лишь осмелился заикнуться, что нас с герцогиней что-то связывает. К тому же она оскорбила меня, заявив, что кольцо у неё просто украдено. Согласитесь, после всего этого мудрено писать ей нежные письма.
Король расхохотался. Отодвинулся так резко, что вода в лохани выплеснулась через край.
– Ты просто не разбираешься в женщинах, Брэндон! Неужели ты не понял, что Маргарита просто зла на тебя за интрижку с малышкой Попинкорт. И скажи, за каким дьяволом тебе приспичило увиваться за фрейлиной, когда на тебя обратила внимание такая дама, как герцогиня?
– Мне просто хотелось попробовать тот лакомый кусочек, какой так привлек моего короля, – игриво улыбнулся Брэндон. И король тоже улыбнулся.
– Да, Джейн.....
Он хотел что-то добавить, но резко умолк. Лицо его помрачнело.
– Эта история с Джейн наделала слишком много шума. Бедная моя Катерина. Похоже, ей известно... как думаешь, Чарльз?
Брэндон допил вино и бережно поставил бокал на каменный пол.
– Эта история, милорд, получила бы куда меньшую огласку, если бы вы заплатили Джейн меньше денег.
– Но я король! – возмутился Генрих. – Все, что я делаю, должно быть сделано с истинно королевским размахом.
– Храни, о Боже, нашего короля Гарри! – в тон ему воскликнул Брэндон, вскинул, а затем уронил с плеском в воду руки.
Король расхохотался, потом стал задумчивым.
– Чарльз, иметь другую женщину, кроме Катерины, преступно... но так упоительно!
Брэндон предпочел смолчать. Он знал, что его величество спустя пять лет после женитьбы все ещё благоговел перед королевой. Катерина была женщиной нежной, стремившейся во всем угождать супругу. Она принадлежала к древнему царственному роду де Тостамара, и второго короля из рода Тюдоров восхищало, что такая женщина обожала его, была покорной, и к тому же, будучи совсем не глупой, так преклонялась перед ним. Ещё Катерина славилась своим благочестием, и это тоже нравилось королю, ибо её благочестие бросало отблеск и на него. Но в последнее время он словно бы стал уставать от неё. Королева старела, в то время как бывший на шесть лет моложе супруги король продолжал расцветать. К тому же все эти неудачные беременности стали постепенно разрушать ту идиллию, какую поначалу являл собой их брак. Генрих страстно хотел дать роду Тюдоров наследника – и вот одна неудача за другой... Недаром последнее время король стал нервничать, когда узнавал, что то у одного, то у другого из его приближенных рождались дети... сыновья. И вот тогда он решился на измену. Поначалу мелкие интрижки, походы с Брэндоном в бордель. В первое время Генрих очень переживал свои измены, кидался к исповеднику, каялся и волновался, как бы его дражайшая Кэт не узнала об этом. Потом, после его похода во Францию, к тому же уязвленный победой Катерины при Флоддене, он впервые изменил ей в открытую... но за морем. Интрижка с Джейн Попинкорт была для него лишь эпизодом, скорее, галантной игрой, когда король носил цветы Джейн, одаривал её подарками, устроил грандиозное шоу с эпизодом её купания. Но в спальню к Джейн он прошел тайно, стремясь, чтобы об этом никто не узнал, что само по себе наивно, особенно после щедрой благодарности короля этой фрейлине. А Генрих, словно устыдившись содеянного, кинулся к своей Кэт. Он чувствовал себя виноватым и был верен жене ровно три месяца. Пока прошлым вечером опять не пригласил Брэндона, переодевшись, совершить с ним в ночную вылазку в Саутворк. Похоже, сейчас, после ночных похождений король был весел... и одновременно его мучила совесть. Конечно, Катерина, как всегда, промолчит. Но этот её немой укор в глазах...
Что касается Брэндона, то хотя лично он не имел ничего против королевы, но с недавних пор принадлежал к партии тех, кто бы желал, если не разрыва Генриха с Катериной (даже заикаться об этом было опасно), но стоял за уменьшение влияния испанки-королевы на их короля. Катерина была женщиной неглупой, но в глазах определенной группы людей слишком потворствовала союзу Англии с Испанией и Австрией, союзу, который причинил короне одни неприятности. Теперь Чарльз был среди тех, кто придерживался союза с Францией, а следовательно, от него, как от близкого друга короля, ожидали, что он воткнет первый клин меж Генрихом и его испанкой. Это была опасная игра – но Брэндон был игрок. И он должен был оправдать надежды своих союзников. Даже если это не доставляло ему удовольствия. Ибо в глубине души он считал, что как жена для Генриха Катерина подходит прекрасно, да и его личные симпатии были на её стороне. И все же он должен был действовать.
– Милорд, мой повелитель, вы мрачны. Я же думал, что после нашего сегодняшнего визита в Саутворк у вас есть все причины для хорошего расположения. Рыжая Дейзи родила чудесного малыша, вы должны быть довольны.
Маленький рот короля сурово поджался.
– Дейзи рыжая. Как и я.
– Как и младенец, – заметил Брэндон.
– Какого дьявола! Почему я должен верить всякой шлюхе из Саутворка, которой я вроде бы сделал младенца?
– Но по срокам...
– Ко всем чертям! – выругался Генрих, Но через миг тише добавил: – Не будь Дейзи рыжей... Будь я уверен... Но я не верю. Никому. Порой мне кажется, что даже не верю королеве.
Последние слова он произнес совсем тихо. Брэндон понимал, что имеет в виду Генрих Тюдор. Король женился на Катерине после смерти её первого мужа, старшего брата Генриха Артура, женился по разрешению специальной папской буллы после того, как Катерина поклялась, что по случаю юношеской слабости Артура так и не вступила с ним в плотскую связь, а следовательно, не может считаться его женой перед Богом. Если же она солгала, то есть основания признать их брак незаконным, и значит, все их бесплодные усилия дать Англии законного наследника – кара Господня. Сознание этого не давало Генриху покоя. И Брэндону, как доверенному другу короля, со стороны профранцузской партии был предложен план, как отвлечь короля от Катерины, убедить, что именно она, а не Генрих, повинна во всех их неудачах. План был прост – надо, чтобы Генрих сошелся с другой женщиной, и, если она понесет от короля, если родит ему сына, значит, именно Катерина повинна, что у самого блистательного государя Европы нет наследника. Но дело это было весьма щекотливое – Генрих хоть и поглядывал на других дам, все ещё благоговел перед супругой. И все же у него была интрижка с Джейн в Нидерландах. Скоротечная интрижка. Король потерял интерес к мисс Попинкорт, едва получил ее. И поспешил к королеве. Теперь этот ребенок от рыжей шлюхи. Жаль, конечно, что она рыжая, как и король, но тут уж Чарльз ничего не мог поделать – Генрих сам выбрал ее.
Видя, что король задумался, Брэндон вылез из ванны и завернулся в простыню. Подав королю вина и развеселив его парой шуток, он неожиданно сказал:
– Кстати, о Дейзи... Она-то, конечно, обычная продажная . Но при дворе столько дам. Что стоит вам подыскать себе возлюбленную при дворе? Особу целомудренную и добродетельную, которую ваше величество приблизило бы к себе, обласкало... И если она вам родит...
Брэндон предпочел умолкнуть, не развивать дальше мысль. Генрих был человеком непредсказуемым. И Чарльз перевел дыхание лишь тогда, когда заметил, что Генрих улыбается.
– Да, есть при дворе одна особа – весьма очаровательная и добродетельная, замечу. Я знал её ещё ребенком, угловатым ребенком. Но эти угловатые девочки порой превращаются в таких милашек...
Настроение его величества явно улучшилось. Он даже подмигнул.
– Одна из фрейлин моей жены. Сегодня я покажу тебе ее. Скажешь свое мнение.
Кто бы она ни была, имей она хоть горб на спине и косые глаза, Брэндон и тогда бы заявил королю, что она достойна его внимания. Если у королевы появится соперница, если престиж её величества хоть немного понизится – у них будет шанс вывести короля из-под влияния Катерины и её заморской родни.
А пока король был доволен, что заинтриговал Чарльза Брэндона, даже что-то напевал, вылезая из ванны. Огромный, голый, Генрих прошелся по комнате купальни, оставляя потоки воды на плитах и на меховых ковриках, и подошел к зеркалу. Какое-то время он глядел на себя, потом согнул руки, выпятил мускулы, явно любуясь своим атлетическим телом – длинные ноги, мускулистые бедра, немного обозначенное брюшко, но плечи, грудь так и бугрились под напором мускулов.
– Я король, – довольно улыбаясь, сказал Генрих, – надежда и гордость Англии.
– Во всей красе! – в тон ему выпалил Брэндон. И оба расхохотались.
Потом Брэндон прислуживал королю при одевании. Генрих не вызвал пажа, они все ещё оставались вдвоем, беседовали, вроде бы беспечно – об одежде, новых модах и изысканных запахах лосьонов, параллельно с этим слегка пиная друг друга, ловя момент, когда противник более расслаблен (Брэндону при этом, разумеется, доставалось сильнее, чем королю). Но Брэндон очень ценил эти моменты проявления доверия и дружбы монарха. И он был не прочь получить пару тумаков, даже разок растянуться во весь рост на полу, когда Генрих стоял над ним, хохоча и протягивая руку, чтобы помочь встать.
– Не нравится мне эта итальянская мода с заниженными плечами, – говорил король, считавший единственным изъяном в своей фигуре слишком покатую линию плеч, несколько не вязавшуюся с его природным атлетизмом. – Помнишь те вороненые доспехи, что подарил мне посол императора Максимилиана? Там наплечники приподняты и имеют форму рогатых ящериц, но какой это создает вид!
Брэндон, сидя на полу, расправлял буфы в прорезях узких штанов Генриха. Буфов было множество, и казалось, что сами штаны просто изрезаны этими маленькими диагональными дырочками, сквозь которые полагалось пропускать тонкое белье. А колет был коротким, в талию, и по моде таким узким, что даже не сходился на груди, и его следовало покрывать треугольным или квадратным нагрудником.
– Почему ты отсоветовал мне вызвать сестру Мэри на это Рождество? – вдруг спросил король. – Я соскучился по малышке, а сейчас...
– Но вы вспомните, государь – ответил Брэндон, – какие заносы были этой зимой. Просто немыслимо было заставлять нежную, к тому же болезненную девочку отправляться в дорогу в такое ненастье. Да и эти слухи, что к ней заезжал испанец Фуэнсалида... Бог весть, что он мог наговорить ей.
Маленький рот короля по привычке сурово поджался. Если воспоминания о доспехах, подаренных австрийцем Максимилианом, ещё могли настроить его на позитивный лад, то само напоминание об Испании, об его тесте Фердинанде, которому он верил и который его так предал, сразу заставили вспыхнуть холодным светом его маленькие синие глаза. Но Чарльз остался доволен. Он был против давнишнего брака Мэри с Карлом Кастильским, он принадлежал к партии, которая делала все, чтобы не допустить этот союз.
Король был уже готов, чтобы выйти. Лихо водрузив набекрень широкий, опушенный лебяжьим пухом берет, он посмотрел на свое отражение. Небесно-голубой бархат его камзола искрился золотыми нашивками, на блистающем алмазной пылью опушенном горностаем нагруднике были богатые аппликации из рубиновых роз, а сверху ещё сверкала подвесками несметной ценности золотая цепь. Король явно любовался собой – надменно вскинутый бритый подбородок, короткий прямой нос, яркие глаза в обрамлении рыжеватых ресниц и густая волнистая шевелюра до плеч, пышная после купания, оранжево-золотистая.
– Да, я король! – важно заметил он. – Гордость и надежда Англии. О, я докажу им всем, что в мире ещё не было подобного монарха!
И лишь на миг облачко набежало на его чело:
– Мне все же следует сходить к исповеднику, покаяться. Иначе как я смогу глядеть в глаза столь чистой и возвышенной женщины, как королева?
Он все ещё робел перед ней. Хотя и жаловался Брэндону, что из-за поста её величество не допускает его к себе в опочивальню. А ему в это запретное время как никогда хочется плотских утех.
– Но почему именно когда Кэт так строга, мне не хватает любви?
– Просто весна, государь, – улыбнулся Брэндон, подкидывая дрова в огонь и стараясь не смотреть на короля, чтобы скрыть насмешку в глазах.
– Да, весна! – вздохнул Генрих, подойдя к окну. – Затяжная весна. Уже конец марта, а снег все ещё лежит. Я даже не помню столь долгой и суровой зимы. Он что-то увидел из окна и нервно затеребил цепь на груди.
– Королева возвращается из часовни. Мне бы следовало встретить ее. Ах, да, сначала к исповеднику...
Он что-то ещё припомнил:
– После обеда у меня встреча с делегацией торговцев из Сити, потом... Это потом. Да, Чарльз, – уже выходя, оглянулся Генрих. – Думаю, до полудня мы сможем сыграть партию в теннис. Так что я тебя жду.
Брэндона порой восхищала необыкновенная энергия его молодого повелителя. Он казался неутомимым, в нем действительно гнездилась недюжинная сила. Проведя прошлые полдня на охоте, потом заседая в совете, по сути, не спав во время их рейда по притонам Саутворка, он вел себя так, словно не чувствовал усталости, и был как раз в форме, чтобы обыграть Брэндона в теннис. Да, в Генрихе Тюдоре таилось многое... Много такого, что он даже не подозревал в себе. Непостоянный и вспыльчивый, упрямый и сентиментальный, щепетильный и пренебрегающий условностями... В нем сочетались простодушие и проницательность, детское тщеславие и холодное равнодушие, себялюбие и ранимость, и то, что всё чаще стал замечать в этом обаятельном юноше Брэндон – безжалостная жестокость. Генрих был хищником, общение с которым могло больно ранить. Но Брэндона это не смущало. Он давно понял – король добр и милостив с теми, кто не встанет ему поперек дороги. А Брэндон был не так глуп, чтобы в чем-то пойти наперекор его величеству Генриху Тюдору.
Площадка для тенниса была давно вычищена от снега и присыпана песком, однако влага от талого снега и сырость от реки проникали и сюда. Песок был мокрым, налипал на обувь, мяч, даже скрипел на зубах. И все же игра была яростной.
Король посылал удар за ударом.
– Тебе сегодня везет, Брэндон!
Это было сказано хоть и весело, но с заметным оттенком досады. Но Чарльз Брэндон ничего не мог поделать. Сегодня король играл из рук вон плохо, а он не мог даже поддаться, ибо король сразу замечал подвох и начинал злиться.
Солнце уже светило по-весеннему, и Брэндон уже скинул камзол, потом и жилет. Король наконец-то разыгрался и, когда Чарльз, ловя мяч, оступился и растянулся на песке, Генрих весело захохотал.
Брэндон, отплевываясь от песка и отряхиваясь, стал подниматься.
– У вашего величества просто повергающий левый удар. Но партия ещё не окончена.
Король вновь метнул мяч.
Со стороны, где на галерее сидели зрители, раздались аплодисменты, но Генрих сделал нетерпеливый жест, даже поглядел угрюмо туда, где сидели королева и дамы.
– Будете аплодировать, если я выиграю.
И тут же вновь послал неудачный выпад, забросив за поле мяч. Король явно нервничал, вращая ракетку в руке.
– Энри, подойди, я сотру с тебя песок, – раздался мягкий голос её величества.
Генрих нетерпеливо отмахнулся. После исповеди он держался с Катериной уверенно, словно после отпущения грехов, уже не чувствуя себя виноватым перед ней.
Брэндон, отбивая очередную подачу, покосился туда, где сидела королева и придворные дамы. На королеве был введенный ею в моду пятиугольный жесткий чепец – один угол надо лбом, два – на уровне висков и два чуть ниже ушей, а сзади на спину спускалось легкое шелковое покрывало. Все окружающие королеву дамы, в подражание её величеству, носили такие же чепцы, закрывающие волосы и придающие дамам почти монашеский вид. Дам при дворе было мало, в соотношении с мужчинами – примерно одна к пяти. Поэтому отношение к ним было особо изысканное, бережное, а легкий флирт, какой порой позволяли придворные кавалеры по отношению к прекрасной половине, не выходил за рамки приличий. Королева была очень строга в этом вопросе, следила за нравами и, если где-то допускалась вольность, то провинившихся могли и услать.
Мяч ударился о заграждение галереи и, подскочив, перелетел за поручень, вызвав нервный возглас у зрительниц. Король нетерпеливо взмахнул ракеткой. Да, ему явно не везло сегодня, но он старался не сильно это показывать. Генрих отвесил в сторону королевы и дам извиняющийся поклон, и те заулыбались, пряча лица в муфты. Только королева имела право улыбаться королю открыто. Улыбка у неё была очаровательная, возмещавшая сторицей обычно несколько унылое выражение лица. Она уже была не так хороша, как ранее: бледность кожи, круги под глазами придавали ей несколько болезненный вид, старили её и тяжелые, рано появившиеся складки от крыльев носа к уголкам рта. Хороши были только глаза – серые, прозрачные, добрые. И тем не менее Катерина знала, что выглядит уже не такой свежей и молодой, потому и старалась окружать себя пожилыми матронами, дамами в летах. Даже сейчас именно они окружали её величество – тетка короля Катерина Йоркская, важная графиня Солсбери, тучная Агнесса Норфолк. Лишь чуть поодаль от королевы сгруппировались дочери и молодые жены придворных, входящие в штат её величества, румяные, хорошенькие. Брэндон скользнул по ним взглядом. Интересно, на кого из них, как говориться, «положил глаз» король. Бледнолицая красавица Мод Парр... Очень хороша, но она жена верного сторонника Генриха, и он едва ли захочет скандала. Тогда может, кареглазая, хорошенькая, с ямочками на щеках Нэнси Керью, тайная любовница самого Брэндона, которую он с готовностью бы уступил королю, ибо, как бы она не нравилась самому Чарльзу, он бы не смел стать поперек дороги Генриху. Или эта новенькая фрейлина, малышка Бесси Блаунт, благодушная хохотушка, с какой-то особо чувственной грацией в каждом движении. Именно к её ногам подкатился мяч, и Брэндон с поклоном попросил подать его. Но пока Бесси подбирала юбки, ища мяч, её опередил герцог Бэкингем.
– Не дело заставлять даму пачкать пальчики песком, – одновременно улыбаясь Бесси и бросая на Брэндона колючий взгляд, произнес этот вельможа из рода Стаффордов, – Вы не учтивы, Чарльз, – жестко сказал он и, не подав мяча Брэндону, кинул его в сторону короля.
– Плохой пасс, сэр Эдвард, – заметил сидевший неподалеку Норфолк. – Если из вас никудышный теннисист, вы бы лучше не показывали этого королю, а положились на Чарльза.
Вот они – два герцога в Англии, единственные родовитые дворяне при дворе, оставшиеся после уничтожившей почти всю знать войны Роз. Эдвард Стаффорд, герцоги Бэкингем и Норфолк, лорд Говард. Бэкингем в дружбе с королевой и придерживается происпанской политики. Норфолк же союзник Брэндона, однако меж ними царит холод – родовитый Говард несколько предвзято относится к выскочке из простых джентри, Брэндону. И все же они одна партия, поэтому Брэндон поблагодарил Норфолка улыбкой.
– Вы, как всегда, правы, милорд. Бэкингем ошибся, сейчас подавать должен я.
Он вернулся на место, и игра возобновилась.
Слава Богу, королю стало везти. Но счет был все равно в пользу Брэндона, а королю хотелось отыграться. Поэтому, когда Катерина заметила супругу, что приближается время полуденной мессы и следует отправляться в часовню, он никак не отреагировал. Генрих был азартен и готов играть помногу часов. Двор же должен был присутствовать на королевской игре.
– Партия! – наконец произнес молодой Гарри Гилфорд, выступавший судьей. Преимущество все ещё было на стороне Брэндона.
– Я должен отыграться! – не унимался король. Брэндон видел, как Генрих принял из рук пажа новый мяч, проверил его, несколько раз ударив о землю ракеткой, но вдруг замер, кого-то увидев. Сжав мяч рукой и заложив под мышку ракетку, он направился ко входу на галерею, где сидели зрители.
В проходе стоял тучный, импозантного вида человек в роскошном, опушенном мехом плаще, из-под которого выглядывало одеяние священнослужителя. На голове его был берет с опущенными наушниками, лицо полное, холеное, с густыми черными бровями над темными круглыми глазами, мясистый нос и пухлый двойной подбородок, словно стекающий в меховую опушку воротника. Лицо отражало неимоверную властность, несколько смягченную улыбкой, какой он приветствовал своего монарха. В руках он держал папку с бумагами, и было видно, как на его холеных руках сверкают каменья несметной ценности.
Когда король приблизился, пришедший хотел поклониться, но Генрих не позволил, обняв его рукой за плечи. Они о чем-то заговорили, Генрих рассмеялся.
Брэндону стало холодно в одной рубашке, его молодой паж Норрис подбежал, подал колет. Проказник, улыбаясь, негромко сказал:
– Ставлю голову против дырявого башмака, что сейчас Вулси уведет его величество.
Так и вышло. Через минуту Генрих сделал знак, что более не будет играть, и он отпускает двор. Король удалился, все так же обнимая своего канцлера Вулси за плечи, а Чарльз заметил, как нервно скомкала в руке платок королева. Она глядела вслед удаляющейся паре без улыбки, и её можно было понять. Венценосный супруг на её слова не обратил никакого внимания, в то время как стоило появиться Вулси, как Генрих оставил даже любимый теннис. Катерина нервничала. Канцлер Генриха был её основным соперником при дворе, и его влияние на короля превышало даже любовь к ней Генриха.
Чарльз счел своим долгом подойти к ней. Несколько веселых шуток – и он заставил её рассмеяться. Катерина милостиво протянула ему руку, Чарльз поцеловал её под гневным взглядом Бэкингема и, выпрямляясь, даже лукаво подмигнул ему.
О Вулси при дворе говорили постоянно. Его головокружительная карьера была притчей во языцех. Отчасти он, как и Брэндон, возвысился только благодаря симпатии к нему короля. Но если Брэндону даже его злопыхатели многое прощали, так как он все же являлся дворянином и рыцарем, то Вулси был человеком из народа, сыном простого мясника из Испвича. И привлек к себе внимание короля только исключительно своими деловыми качествами, целеустремленностью и удивительной ловкостью, с какой он шел навстречу всем желаниям Генриха, направляя их в нужное русло и превращая в законы.
Брэндон и Вулси были союзниками. Не друзьями, ибо при дворе редко кого связывала искренняя дружба, но они были единомышленниками. Оба возвысившиеся благодаря симпатии короля, оба зависящие от его благоволения, они поддерживали друг друга, чтобы не иметь один в лице другого врага, а наоборот, заключили союз, чтобы противостоять аристократии, окружавшей Генриха. На их стороне было осторожное отношение Генриха, монарха из молодой династии Тюдоров, к представителям древних родов, ведших свое происхождение ещё к английским королям Плантагенетам.
При дворе Вулси за глаза называли «мясницкой дворняжкой», памятуя его незнатное происхождение. Но в пятнадцать лет Вулси стал уже бакалавром, в двадцать – священником. Он намеренно избрал духовную карьеру, ибо церковь уравнивает людей, если у них есть таланты, а талантами Вулси обладал несомненно. Ещё старый Генрих VII обратил на него внимание и сделал духовником своего сына Генриха. Уже тогда Вулси завоевал доверие будущего наследника, и когда Генрих стал королем, он не преминул возвысить своего духовника, сделав его интендантом и поставщиком на время военной кампании во Франции. Вулси справился с назначением прекрасно. Он был администратором, которому не было равных, и прекрасным организатором, но главное – он умел находить подход к королю. И тот продвигал свою «мясницкую дворняжку», пока не ввел в королевский совет, назначив канцлером королевства. Даже влияние любимой Катерины не играло для Генриха такой роли, как мнение Вулси. Немудрено, что королева ревновала мужа к канцлеру.
А Брэндон... Поначалу, в угоду королю, он просто поддерживал Вулси, потом стал им восхищаться. Даже он, опытный придворный интриган, поражался уму и работоспособности канцлера Томаса Вулси, дивился, как тот мог сесть за работу ещё затемно и трудиться до ночи, без еды и отдыха, не обращая внимания на потребности человеческой природы. И, поддерживая его, Брэндон сначала сблизился с ним, а потом попал под его влияние. Он стал человеком Вулси, его союзником, даже шпионом. Брэндон, блистательный придворный, который слыл личным другом короля, поверенным его тайн и участником развлечений... Вот-вот, развлечений, ибо Брэндон теперь мог только развлекать короля. И оказывать на него некоторое влияние, это бесспорно. Но в руках Вулси была вся Англия. И король.
У Брэндона были свои апартаменты в Гринвиче: несколько комнат, узких, темных и не отличавшихся особым комфортом, зато богато обставленных и смежных с личными покоями короля. А у Вулси были дворцы, епархии, земли. Брэндон же вынужден был крутиться и так и этак, чтобы как-то материально поддержать свой статус друга короля. У него было несколько должностей, но ни обширных земель, ни богатых угодий, обеспечивающих регулярный доход. Разве что он владел поместьями в Девоншире, оставшимися ему после женитьбы на Маргарет Мортимер, но большая часть их уже была заложена, а с остальных оброк он уже получил. Стриженую овцу дважды не стригут... А Брэндону необходимо было поддерживать подобающий придворный образ жизни. Его друг Генрих даровал ему милость одеваться в одежду одного цвета с ним. Но у Генриха были сотни одежд, и Брэндону с трудом удавалось сводить концы с концами, чтобы поддерживать эту «милость».
Сегодня король избрал для себя одежды голубых тонов. Брэндон также оделся в платье из голубого велюра. Его элегантный стеганый колет до талии и пышные присборенные рукава имели вертикальные, горизонтальные и – наискосок – мелкие прорези, сквозь которые буфами проступало белье. Показывать белье вошло в моду, и это повлекло за собой невероятный рост цен на него. Зачастую рубашка из тонкого атласа или узорчатого белейшего полотна стоила дороже, чем весь костюм со штанами и башмаками. И сейчас, когда Брэндон стягивал у горла и расправлял складки рубахи, он мысленно прикидывал, где ему взять деньги на такую роскошь. У венецианского посла Себастьяно Джустиниани, например. И словно в ответ на его мысли, ему сообщили, что посол дожидается его в прихожей.
Брэндон чуть вздрогнул, оглянувшись на своих оруженосцев и пажей, находившихся в комнате. Они служили ему, но одновременно могли быть и подкуплены кем-то из недругов Чарльза, даже его так называемыми приятелями, которые, однако, не прочь установить слежку за другом короля. И то, что Брэндона навещает посол Венеции, да ещё тогда, когда двор отправился на мессу в замковую капеллу, а, следовательно, эта встреча должна произойти тайно... Что может произойти тайно при дворе, где все – от стен до оконных наличников – имеет уши? И про себя Брэндон обозвал сеньора Себастьяно ослом. Что ему столь срочно понабилось, раз он готов бросить тень на Чарльза? То, что Брэндон был доносчиком и шпионом Венеции, его не волновало. Не он, так другой получал бы деньги от сеньора Себастьяно, при дворе без этого нельзя, как нельзя быть искренним или принципиальным. Но Брэндон вырос при дворе, знал все альковные тайны, а так как жизнь научила его ни от чего не отказываться – он спокойно давал венецианцу нужные сведения и проводил его политику. Ведь Себастьяно никогда не скупился.
Поэтому он принял венецианца с самой лучезарной улыбкой и, угостив вином и галетами, завел непринужденную беседу. Но посол сегодня был настроен решительно:
– Мне сообщили, что сегодня король Генрих согласился принять испанского посла дона Акарозу. Чем вы объясните подобное благоволение его величества, особенно после того, как вы уверяли, что встречи не будет? Брэндон продолжал улыбаться. Конечно, в свое время он обещал Себастьяно сделать все возможное, чтобы испанец не был принят. Но не может же он повелеть королю выгнать его вон. И сейчас Брэндон объяснил, что Генрих примет дона Акарозу только из желания угодить супруге. И примет его после встречи с представителями купечества Сити – сделал он упор на последнем факте, давая тем самым понять, что даже такая очередность, когда посла короля Фердинанда ставят на второе место после обычных купцов, сама по себе является оскорблением для Испании.
Теперь Себастьян Джустиниани довольно улыбнулся. Венецию тревожил союз Генриха VIII с её извечными врагами Испанией и Австрией, стремящимися втянуть Англию в войну против республики Святого Марка, и их устраивало, что Брэндон будет напоминать Генриху, какое предательство совершили против него родственники королевы. Но существовала ещё помолвка Мэри Английской и Карла Кастильского. Поэтому посол снова помрачнел, слушая вполуха жалобы Брэндона на неимоверную дороговизну придворной жизни, то есть намеки на то, что Джустиниани снова следует раскошелиться. И хотя в первый миг посол потянулся к кошельку, но в следующую минуту словно передумал.
– Говорят, Испания настаивает на скорейшем заключении брака Мэри Тюдор и Карла Кастильского.
– Зря они на это надеются, – любуясь игрой света на перстнях, заметил Брэндон. – Их принц ещё не созрел для брачного возраста, и... Хотите попробовать этой мальвазии, синьор?
Кувшин с вином был великолепен – из светлого серебра в форме вздыбленного, сидящего на задних лапах, льва. Крышкой ему служила сама голова царя зверей, верхняя часть которой откидывалась, и из пасти наливалось вино. Однако наливать вино из подобного отверстия было не совсем удобно, да и сам сосуд был достаточно тяжел, поэтому Брэндону, чтобы угостить посла, пришлось вплотную приблизиться к нему. Он намеренно не обратился за помощью к пажу, дабы в момент, пока он будет обхаживать гостя, шепнуть ему, чтобы они встретились около полуночи в их месте в конце парка.
– Тогда и обсудим наши финансовые проблемы, – в тон ему ответил сеньор Себастьяно. Вслух же воскликнул. – Ах, какая темная, густая мальвазия! Восхитительный напиток!
Он был доволен, что поставил Брэндона на место. Он платил ему, однако ему нужны были конкретные сведения, а не пустые обещания.
Насладиться вином им так и не удалось. Раздался глас трубы, возвещающий, что двор по окончании мессы движется в трапезную залу, и Брэндону следовало поспешить.
Король был в прекрасном расположении духа.
– Эй, Чарльз, чертов безбожник, ты опять не присутствовал в капелле. Стыд и срам, сударь. Непременно следует вас наказать, хотя, поверьте, мне это и неприятно.
Брэндон отвесил грациозный поклон:
– В таком случае, сир, кому вы хотите доставить удовольствие?
Генрих даже приостановился, удивленно глянул на друга и громко расхохотался.
– За что я люблю Брэндона, – сказал, обнимая его за плечи, – так за то, что с ним всегда весело.
Однако, несмотря на проявление расположения короля, в трапезной Чарльзу пришлось уступить свое место подле него более важным особам. Он не был достаточно знатен, не имел положенных титулов и званий, чтобы восседать подле Генриха во время трапез. И тем ни менее король то и дело требовал его к себе. Он был в настроении, хотел веселиться. Даже во время поста, когда запрещена музыка, изысканное веселье, мясные блюда с жирными приправами.
– Эй, Брэндон! – кричал Генрих через весь зал. – Нам что-то невесело. Думаю, у тебя всегда найдется какая-нибудь история, чтобы нас развеселить.
Брэндону пришлось выйти со своего места и встать, облокотясь на королевский стол. Он даже мог взять с блюда его величества кусочек розовой лососины и, кусая её мелкими кусочками, чтобы не говорить с полным ртом, начал рассказывать королю забавную историю. Как всегда, он выбрал для своих насмешек испанца Акарозу.
– Что-то нет вашего шута Уила, – произнес Чарльз. – А он бы лучше, чем я, пересказал вам очередную житейскую мудрость, какую недавно поведал нам дон Кароза.
– И в чем заключается сия мудрость? – полюбопытствовал Генрих.
– Испанец заметил, что если стоять на Лондонском мосту, бросать камни в воду и не видеть при этом кругов... то, значит, наступила зима.
Король расхохотался. Зима в этом году и в самом деле была столь холодной, что даже Темза замерзла.
– Он мудрец, наш испанец! – заметил Генрих. Король смеялся, остальные вторили ему. Даже те, кого насмешки над послом короля Фердинанда не очень радовали. Катерина тоже рассмеялась. Она умела оценить шутку, к тому же понимала, что заступиться сейчас за посланника своего отца значило навлечь на себя немилость супруга.
И все же Брэндон видел, что ей несладко и не мог не восхищаться ее самообладанием. Издевательства над послом ее отца, да еще Генрих посадил подле себя французского герцога де Лонгвиля, и Катерине приходилось терпеть общество врага Испании...
Подали вторую смену блюд. У короля был отменный аппетит, он ел и пил в невероятных количествах, но так как много времени уделял физическим упражнениям, то именно мускулы, а не жир делали его фигуру плотной. И все же в свои двадцать три года он выглядел излишне зрелым. Это его не пугало – наоборот, это делало его более значительным, несмотря на порой чисто ребяческие проделки. И у него была королева старше его на шесть лет. Но он любил её и даже стремился выглядеть более возмужавшим, чтобы быть подстать ей.
Сейчас, откинувшись в кресле, Генрих откровенно красовался; у него было настроение поиграть в величие. Он переговаривался с Вулси о сохранении лесов, Вулси поддакивал и предлагал посадку новых. Потом они заговорили об артиллерии, кораблях, и Генрих, как бы между прочим, решил государственный вопрос о создании гильдии лоцманов для безопасности мореплавания. О своих кораблях и пушках Генрих говорил с мальчишеской гордостью. Но так как это все было неофициально, то с такой же игривостью он переходил на разговоры о том, что желает украсить свой двор образованными людьми, видными учеными.
– Лорд Маунтджой, это правда, что великий Эразм Роттердамский хочет покинуть Англию? Нас это огорчает.
– Об этом лучше спросите Томаса Мора, в доме которого остановился ученый.
– Ах, наш милый Томас Мор, – улыбался Генрих, отбрасывая салфетку и вставая. Все тотчас встали, поняв, что это сигнал к окончанию трапезы.
А Генрих, обняв за плечи невысокого, одетого в темные простые одежды Томаса Мора и, не обращая внимания на собравшихся, направился к выходу. Немного посокрушавшись оттого, что Эразму здоровье повелевает отправиться на континент, он уже вел разговор на иную тему, расспрашивал собеседника о его новой книге о коварном Ричарде III. Генрих хотел чувствовать себя серьезным королем, получающим удовольствие от общения с ученым Томасом Мором. Но в следующую минуту он уже повелевал через весь зал королеве:
– Ваше величество, после аудиенц-зала я намерен с нашим другом де Лонгвилем посетить зверинцы Тауэра. И желал бы, чтобы за время нашего отсутствия вы приготовили для нас какое-нибудь увеселение. Благопристойное увеселение, в духе времени поста.
Ничего труднее Генрих не мог приказать жене. Король хотел, чтобы его двор блистал, но такая строгая, скромная женщина, как Катерина, была не в состоянии соответствовать этому, возложенному на неё требованию короля. Охотнее всего она проводила время со священниками, или тихо занималась рукоделием в своих покоях. А заведовать увеселениями... Она даже побледнела и стала искать глазами Чарльза Брэндона. Вот кто всегда помогал ей в этом неимоверно трудном задании. Но в этот момент раздался громкий голос Генриха:
– Брэндон, я желаю, чтобы вы сопровождали меня.
Лицо Катерины стало совсем несчастным. Брэндону стало жаль ее. Конечно, он не входил в круг друзей королевы, но симпатизировал ей и хотел помочь. Подозвав молодого Гилфорда, он тихо велел передать королеве, что выкроит время навестить ее.
Король ушел вперед вместе с Мором. Это дало возможность Брэндону и Вулси переговорить, когда они шли через узкий коридор, отчего свита канцлера растянулась. Чарльз сообщил Вулси об утреннем разговоре с королем насчет кандидатуры любовницы и даже назвал троих, кто, по его мнению, подходит на эту роль. Заметил, что лично сам склоняется к тому, что его величество изберет молоденькую фрейлину Бесси Блаунт. И неожиданно Вулси поддержал его, сославшись на упоминание короля, что знал ее еще ребенком, а мисс Бесси – дочь одного из королевских гвардейцев. Он сказал это, как бы между прочим, но Брэндон посмотрел на Вулси с невольным уважением. Как этот обремененный государственными заботами муж ещё успевал обращать внимание на подобные мелочи? И Чарльз лишь согласно кивнул, когда Вулси посоветовал ему обратить особое внимание на эту Бесси Блаунт.
Аудиенц-зал был старой постройкой со сводчатыми перекрытиями и цветными витражами в высоких готических окнах. Величие в нем было, а вот комфорта никакого. Старые, далеко расположенные в дальних концах залы камины еле согревали помещение, плиты на полу для тепла покрывали соломенные циновки. Ряд внушительных колонн по периметру придавал залу величавость, как в храме. Но холод... От каменных стен так и веяло сыростью, и подбитая мехами мантия короля была сейчас как раз кстати. Генрих занял место на стоявшем на возвышении троне, но долго сохранять положение идола не смог. Энергия так и кипела в нем, и он сошел с трона, ходил по залу, сбивая полами мантии циновки, и не столько слушая, сколько говоря сам. Забавно было наблюдать, как мечутся за ним все эти солидные купцы и предприниматели в своих длиннополых одеждах, как семенят следом писцы с досками через плечо, придерживая чернильницы, строчат то, что говорит король.
Обычно Генрих не любил заниматься государственными дедами и предпочитал скидывать их на своего канцлера. Вот и сейчас, если в чем-то возникала заминка, он кивал в сторону Томаса Вулси – мол, это к нему. А потом опять прямо-таки рассыпался цветистыми фразами: он готов выдать лицензии на торговлю с Флоренцией, он желает, чтобы английское сукно везли в Средиземное море, он готов понизить налоги для тех торговцев, которые строят торговые суда. Его Англии надлежит быть морской державой!
Какая уверенность, какой блеск! А ведь Брэндон помнил этого великолепного короля ещё застенчивым, робким мальчиком, нелюбимым сыном, который панически боялся отца. Но уже и тогда было в Генрихе нечто особое, выдающееся. «Этот огромный мальчишка», – как порой отзывался о нем старый король, с детства был непоседой и умел завладеть всеобщим вниманием.
Судьба благоволила к нему. Генрих стал королем, блистательным королем! И Англия, устав от бесцветного правления Генриха VII, словно влюбилась в молодого красивого Генриха VIII. Люди собирались толпами во время его выездов, орали и вопили как сумасшедшие, желая всяких благ своему молодому рыжему государю.
Брэндон стал его любимцем. Молодой Генрих смело ломал условности, что бытовали при дворе отца. Щепетильный, но в то же время щедрый, влюбленный в себя и жизнь, он хотел видеть в себе идеального правителя. Он окружил себя блистательными молодыми людьми, позволял им звать себя по имени, разрешал бесцеремонные шутки, при дворе преобладали легкие необременительные обязанности. И если порой король и гневался на кого-то из них, то вскоре прощал. Они были его блестящим окружением, его фоном, на котором ему полагалось быть главной фигурой.
Да, Генриху было необходимо, чтобы окружающие видели и откровенно подчеркивали его превосходство, чтобы прилюдно восхищались им. И сейчас, когда после аудиенции с лондонским купечеством Генрих принял испанского посла Акарозу, но принял во всем блеске своего королевского гнева – Брэндон не удержался, чтобы не зааплодировать. Гневный взгляд испанца, который тот бросил на фаворита, он выдержал с самой приветливой улыбкой. Его голубые чистые глаза не раз выручали его в сложных ситуациях, придавая лицу циника и интригана Брэндона девичье невинное выражение.
А Генрих бушевал:
– Я не желаю иметь с вашим королем никаких дел. Не смейте мне предлагать никаких проектов. Я и Фердинанд – немыслимо! После того как он предал меня во Франции, я и слышать не хочу ни о каком союзе с ним. И я не хочу вмешиваться в его дела с Италией и Венецией, Особенно с Венецией. Христианскому миру с юга угрожают турки, а республика Святого Марка – единственная морская держава, которая может им противостоять.
Поэтому я скорее готов поддерживать ее, чем вступить в лигу, направленную против Венеции.
«Ого! – обрадовался Брэндон. – Одной этой фразой славный Хэл заработал мне немало венецианских денежек!»
– Ваше величество, – робко продолжал Кароза, – могу ли я считать ваши слова окончательным разрывом с моим королем?
– Когда я укажу вам на дверь, тогда и принимайте подобное решение. Я же просто не желаю вас видеть при дворе, но отнюдь не настаиваю на вашем выдворении из Англии. И учтите, я поступаю так только из любви к её величеству королеве.
Дело было не только в этом. Разрыв с Фердинандом мог бы означать и сбои торговли с Нидерландами – основным партнером Англии в торговле шерстью. А это был бы удар по купечеству, представителям которого Генрих недавно дал такие полномочия. Кароза это понимал, и поэтому он решился коснуться последнего щекотливого вопроса – брака Мэри Английской и внука Фердинанда Карла Кастильского. Но Генрих ушел от прямого ответа, заявив, что Карл ещё не вступил в пору возмужания, когда ему срочно понадобится супруга.
– Но леди Мэри могла бы жить при его дворе, – заметил Кароза и невинно добавил: – Раз принцесса все равно не живет при особе вашего величества.
Генрих принял важную позу.
– Позвольте мне решать, где жить моей сестре. Потом вскочил:
– Довольно. Аудиенция окончена. Я устал.
Кароза, кланяясь, удалился. Но за дверью толпились другие просители, которых, однако, Генрих не собирался принимать. Его славный Томас Вулси – улыбка в сторону канцлера – завершит дела и без него. А Генрих...
– Чарльз, я еду с Лонгвилем, – похлопал он по плечу Брэндона. Присоединяешься?
Брэндон вздохнул. В последнее время Генрих все больше проявлял внимание к французскому герцогу, и Лонгвиль, взятый в плен в битве при Теруане, вскоре из пленника стал другом короля и, как поговаривали, даже потеснил из сердца Генриха самого Брэндона. Однако это сближение было нужно тем, кого интересовал союз Генриха с Францией. Брэндон принадлежал к их числу, а уступал свое место подле короля этому надменному Лонгвилю.
И сейчас он лишь сокрушенно развел руками, сославшись на неотложные дела.
Генрих скорчил недовольную мину:
– Бог мой, Брэндон, я давал тебе все эти должности не для того, чтобы ты увиливал от основной своей обязанности – быть моим другом. Однако ладно. В конце концов, я знаю, что такое долг, и заменю приятное общение с тобой компанией с Франсуа де Лонгвилем.
У Брэндона, когда он отказывал королю, не было никаких неотложных дел, но было его обещание королеве помочь в подготовке вечерних развлечений. Поэтому, проводив короля, он тут же направился в покои королевы. И в полутемном переходе он встретился с Нэнси Керью, спешившей куда-то по поручению госпожи. У Нэнси были плутовские карие глаза, а её строгий пятиугольный чепец был сделан из серебристой парчи, что очень ей шло. Чарльз обрадовался этой неожиданной встрече и тут же заключил Нэнси в объятия.
– Фи, сэр, какой вы прыткий, – вымолвила молодая женщина, все ещё задыхаясь после поцелуя. Но тут же опять подставила губы.
Она была из обедневшего рода Керью, державшегося на плаву исключительно из благоволения к ним короля. Выданная замуж в четырнадцать лет и овдовевшая в восемнадцать, Нэнси была девушкой умной, осторожной и идеальной любовницей для Брэндона, так как не только понимала, что их союз не будет одобрен при дворе, но и умела так следить за собой, что их связь не имела последствий. К тому же она доносила любовнику все альковные тайны королевы.
– Ты придешь ко мне сегодня? – спросила Нэнси, отстраняясь от Брэндона, когда почувствовала, что их объятия требуют ещё большей близости. Брэндон перевел дыхание.
– Я бы с удовольствием, малышка. Но как карта ляжет.
– Фи, сэр, разве вы не знаете, что азартные игры запрещены во время поста?
– Но в королевских покоях частенько нарушается это предписание, не так ли?
Они рассмеялись. Брэндону нравилась живость Нэнси, её умение шутить и поддерживать шутку. Иногда он подумывал, что Нэнси с её опытом придворной жизни, умом и очарованием, была бы ему неплохой женой. Если бы девушка была хоть немного богата, или же он чувствовал к ней хоть каплю того сильного всепоглощающего чувства, какое владело им во время его первой женитьбы на Анне Браун!
– Королева послала меня купить шелковых ниток, – сказала Нэнси, приводя в порядок одежду. – Она села за рукоделие, но явно ждет тебя. И нервничает.
– Я как раз иду к ней. Скажи, Нэнси, а леди Бесси Блаунт у неё?
– Да. А что? Не надумал ли ты изменить мне с этой смазливой дурочкой?
– Она что, так глупа?
– Ну, она добрая, милая, всегда весела... но глупа, как гусыня.
– Жаль. Нет, Нэнси, не сердись. Просто я интересуюсь ею ради одного друга.
Нэнси Керью была сообразительна и сразу поняла. Губы её сложились в скептическую складку. Нет, эта девушка хотя и мила, но не сможет надолго увлечь такого человека как «друг Чарльза». Хотя... Она многим нравится своим смазливым личиком и веселостью. И она уступчива.
– Боже правый! Неужели она уже была с кем-то? Моему другу нужна непременно девственница.
– Думаю, мисс Бесси невинна, – сказала Нэнси после минутного раздумья. – Она ведь недавно вошла в штат её величества и очень дорожит местом. Ты же знаешь, как строга королева насчет амурных похождений. Так что я очень рискую, оставляя свою дверь незапертой для тебя, ветрогон ты этакий.
– О, я ценю это Нэнси, очень ценю.
Он поцеловал ей шейку и шепнул, что при первой же возможности не преминет воспользоваться незапертой дверью. Нэнси чмокнула его в щеку и, смеясь, убежала. Брэндон направился к королеве.
В покое её величества было жарко. В большом камине на груде раскаленных углей пылало целое дерево. Катерина всегда зябла в расположенном в низине у реки Гринвиче. Сейчас она сидела в нише у окна, вышивая для мужа рубаху. Она всегда сама шила для него белье и, как уверял Генрих, справлялась с этой, чисто женской обязанностью, просто превосходно. Правда, последнее время он замечал, что лучше бы она столь же хорошо справлялась и с другими своими обязанностями – рожала бы ему здоровых сыновей, к примеру.
Сейчас в покое Катерины было ещё несколько женщин – четверо леди вышивали одеяло в углу, герцогиня Солсбери беседовала у другого окна с духовником её величества, а ещё одна молоденькая фрейлина наигрывала на лютне. Это и была Бесси Блаунт. Проходя, Брэндон чуть подмигнул ей. И она ответила ему просто очаровательной белозубой улыбкой, которая, увы, сразу давала понять, насколько сия девица уступчива. Остальные смотрели на Брэндона, шталмейстера его величества, несколько угрюмо. Он входил в партию противников королевы. По крайней мере, её политических противников. Но личные отношения меж Чарльзом и Катериной были легкими и приветливыми, и сейчас королева милостиво протянула ему для поцелуя руку.
– Итак, сэр, что мы предпримем?
– Что пожелаете, ваше величество. Мы можем придумать игру в шарады или представления с масками...
– О нет, никаких шумных игр, или нескромных представлений – королева поджала губы: – Сейчас время поста.
– Как вам угодно. Но тогда мы могли бы приготовить для его величества пьесу. Что-нибудь из классики, на благородной латыни. Его величество так любит латынь.
Эту идею Катерина одобрила. Они какое-то время обсуждали, пока не остановили выбор на пьесе Плавта «Milles Cloriosus», пьесе древней, но забавной. И тут же стали подбирать актеров, назначать роли, готовить костюмы. Позвали молодых придворных, пажей, задействовали даже охранников. На главную женскую роль Брэндон выбрал Бесси Блаунт. Она взялась с усердием, но латынь она почти не знала, фразы произносила неправильно и так забавно, что вызывала смех. Но когда Катерина предложила отдать роль кому-либо другому, вернувшейся Нэнси Керью, например, которая прекрасно бы справилась и отличалась большим артистизмом, Брэндон воспротивился, хотя и видел на лице Нэнси обиженную гримасу. Но мисс Бесси так соблазнительно смотрелась в длинной рубахе.
«Хвастливый воин» с венком из бессмертников на распущенных длинных волосах, что Генрих будет доволен. Разумеется, этого Брэндон не говорил Катерине и заставил доверчивую королеву одобрить его выбор.
Поначалу Чарльз опасался, что они не успеют все отрепетировать к возвращению короля. Но за окном уже стало смеркаться, а Генрих все не ехал. Королеву посетил её друг Бэкингем. Увидев, какое в покоях королевы царит веселье, и, поняв, что его причиной был Чарльз Брэндон, обиженно отошел в сторону и стоял, глядя в окно, нервно сжимая руки за спиной.
Пьесу они уже несколько раз отрепетировали, за окном стемнело, а короля все не было. Катерина, нервничая, велела подать ужин. Когда любящий внешнюю пышность Генрих отсутствовал, Катерина позволяла себе трапезы в простой домашней обстановке. За стол она пригласила своего духовника Диего, леди Солсбери, герцога Бэкингема и Брэндона. И весь ужин Чарльз старался быть веселым, несмотря на колкие замечания Бэкингема, суровую молчаливость Диего и сухие фразы леди Солсбери. По сути, любезной с ним была лишь королева, и ужин оставил в душе Брэндона тягостное впечатление.
Они ещё не окончили трапезы, когда явился паж с сообщением, что его величество заночует в Тауэре, но желал бы, чтобы к нему прибыл Чарльз Брэндон.
Лицо королевы стало грустным. Чарльзу даже стало жаль ее.
– Я обязательно сообщу его величеству, как вас расстроило его отсутствие. А нашу пьесу мы покажем Генриху в другой раз.
У пристани Гринвича покачивались лодки, на носу которых горели факелы. Брэндон кликнул того лодочника, которому платил за информацию, кто и когда покидал Гринвич. И едва они отчалили, осведомитель сообщил:
– Его преосвященство Томас Вулси тоже был вызван. Отплыл, и часа ещё не прошло. Если ваша милость прикажет, я налягу на весла и попробую его догнать.
– Не стоит, Хью. Меня даже устраивает, если Вулси первым прибудет к королю.
Было темно, и река казалась черной. Спасаясь от сырости, Брэндон поплотнее закутался в плащ. Он догадывался, что за причина заставила Генриха остаться в Тауэре и даже вызвать Вулси и его. Дело в переговорах с Францией, какие вел Лонгвиль. Ибо, разочаровавшись в своих прежних союзниках, Австрии и Испании, Генрих решился на союз с Людовиком XII. Окруженный со всех сторон враждебными державами, Людовик Французский должен был принять его на любых условиях. А залогом этого союза мог бы стать брак младшей сестры Генриха Мэри с Франциском Ангулемским, племянником Людовика, который в случае смерти престарелого французского короля, как основной мужской отпрыск боковой ветви Валуа, должен был взойти на трон. Для английского дома Тюдоров это бы был значительный и престижный союз. Что же касается помолвки Мэри с Карлом Кастильским, то Брэндон знал, что его король уже решил – этому браку не бывать. Но сейчас его волновало другое. В полночь у него встреча с Себастьяно Джустиниани, и что бы ни случилось, ему следовало придумать предлог, как до назначенного часа вернуться в Гринвич, успеть на встречу и получить свои деньги, А когда они подплывали к Лондону, колокола как раз отбили девять раз.
Сигнал для тушения городских огней будет дан через час. А пока город сверкал огнями и шумел, река была ещё полна снующих туда сюда лодок и везущему Брэндона Хью пришлось изрядно поманеврировать, чтобы благополучно доставить пассажира к темной громаде Тауэра.
Брэндон, сидя на корме лодки, с невольным трепетом вглядывался в эти освещенные огнями на башнях тяжелые стены. Он плохо себя понимал, но ему всегда становилось не по себе при виде этой крепости. Древняя резиденция английских королей, построенная на ещё римском фундаменте в царствование Вильгельма Завоевателя, она возвышалась несокрушимо, свидетельствуя о величии английской монархии. Пять веков она была Лондонским пристанищем королей, – сначала Норманской династии, потом Плантагенетов, Ланкастеров, Йорков, и вот теперь Тюдоров. Но с каждой династией Тауэр постепенно утрачивал свое значение как королевская резиденция, а при последних Йорках вообще приобрел мрачную славу. Из королевской резиденции он постепенно стал превращаться в государственную тюрьму. Здесь держали в заточении государственных преступников, здесь же им отрубали головы на площадке перед Тауэр-Грин. И даже сейчас, хотя Генрих и поселил здесь Лонгвиля со всевозможной роскошью, устраивал в его честь в главном здании древней Белой Башни балы и маскарады, но на стенах все равно стояла стража, в подземельях крепости содержались в ужасных условиях узники, а окрестные жители божились, что даже мощь пятифунтовых стен не в силах сдержать нечеловеческих воплей, какие порой доносились из пыточных камер.
Речной прилив поднял лодку, и Хью подвел её прямо к лестнице у Трейторс-Гейт – Ворот Изменников (ну и название!). Под мощной каменной аркой тускло светил фонарь. И все же Брэндон поскользнулся на скользких от нанесенного ила ступенях. Чертыхнувшись, он бросил лодочнику монету, велев никого не брать в пассажиры и дожидаться его. Охранники провели его к Белому Тауэру, узкая лестница со стертыми за века ступенями вела в верхние этажи. Стражник светил Брэндону факелом, открывая одну дверь за другой. Наконец он оказался в обставленной с элегантной роскошью комнате, где в креслах у горевшего в камине огня сидели король и его канцлер Вулси, Лонгвиль стоял, опираясь о мраморную полку камина. Когда вошел Брэндон, он повернулся. У него было утонченное бледное лицо, волосы такие светлые, что казались седыми, светлыми были и глаза. Лонгвиль обликом более походил на выходца из Скандинавии или Нидерландов, нежели на француза. И все же в нем текла чисто французская кровь, ибо Франсуа д’Орпан, герцог де Лонгвиль, был сыном знаменитого бастарда Дюнуа, потомка королей Франции.
Лонгвиль, не меняя холодного выражения лица, учтиво поклонился вошедшему, потом повернулся к королю:
– Ваше величество, Генрих, не заставляйте меня в третий раз пересказывать содержание депеши.
Генрих, нарушая правила поста, коих столь придерживался под строгим оком королевы, с аппетитом поедал жареного каплуна. Он улыбнулся вошедшему, не переставая жевать. Губы и пальцы у него блестели от жира, он лишь кивнул Вулси, предлагая ему посвятить Брэндона в содержимое послания.
– Все вышло не так, как мы думали, Чарльз, – начал канцлер-епископ, машинально вращая перстни на холеных пальцах. – Однако все не так и плохо. Мы-то, конечно, рассчитывали увлечь Людовика союзом меж его наследником Франциском и нашей Мэри. Но герцог Лонгвиль получил извещение, что прекрасный Франциск всего неделю назад обвенчался со старшей дочерью короля Клодией Французской.
Вулси сделал паузу. Брэндон выжидал. «Что же тогда «не так и плохо?» – соображал он, стараясь не выказать любопытства.
Лонгвиль все же решил снизойти до объяснений.
– Для нашего короля Людовика, так как у него лишь две дочери и нет потомка мужского пола, это единственная возможность оставить свою кровь и плоть на троне Франции. Ведь принято считать, что именно Франциск наследует после него корону. Поэтому помолвка меж Франциском и Клодией была заключена несколько лет назад. Однако жена Людовика, королева Анна, знавшая, какой Франциск ветреный распутник, всячески противилась этому браку, считая, что её некрасивая хромая дочь будет несчастна замужем за повесой Франциском. Но в начале этого года Анна умерла, и Людовик, хоть тоже недолюбливает Франциска, все же из политических соображений дал своё согласие на брак дочери и наследника престола.
На этом Лонгвиль счел информацию исчерпывающей и отвернулся к огню, вороша кочергой в поленьях камина.
– Они тебя просто дразнят, Чарльз, – сказал наконец Генрих. Он выглядел довольным, с аппетитом пережевывая мясо, глаза его лукаво блестели. Заметив, что король отодвинул тарелку, Лонгвиль отставил кочергу, поднес королю таз с ароматной водой для омовения пальцев, подал салфетку.
– Дело в том, – продолжил Вулси, – что французского короля очень заинтересовал брачный союз с английскими Тюдорами. Он дает ему гарантию, что Англия будет на его стороне. И его очень заинтересовала сама Мария Тюдор, так как герцог де Лонгвиль постарался всячески разукрасить красоту, ум и добродетель нашей Мэри.
«Которую он ни разу не видел», – отметил Брэндон. Он начал догадываться, к чему клонится разговор, и помимо воли заволновался. Даже отставил бокал, который до этого вертел в руках.
– Как отметил герцог Лонгвиль, – продолжал Булой, – Людовик недолюбливает герцога Франциска. Перспектива, что после него этот хлыщ, хоть он теперь и муж принцессы Клодии, станет наследником, не устраивает французского монарха. Более того, он надеется, что если здоровая молодая женщина станет его женой, то у него появится шанс произвести от неё наследника мужского пола, прямого потомка Валуа, который после него займет трон. Поэтому он и предлагает нам обсудить эту проблему, заверяя со своей стороны, что готов принять любые условия.
– Мэри пора вернуть ко двору! – хлопнул ладонью по подлокотнику кресла Генрих.
У Брэндона сжалось сердце. Он видел, как доволен был король предстоящей перспективой брачного союза с французским королем. И все же, сделав над собой усилие, осмелился заметить:
– Ваше величество, не забывайте, что принцессе Мэри буквально на днях исполнилось семнадцать. Она совсем молоденькая девушка. Королю же Франции, его величеству Людовику XII, если не ошибаюсь, под шестьдесят.
Генрих глянул на него исподлобья.
– Ему пятьдесят шесть.
Тон, каким это было сказано, не допускал возражений, и Брэндон не стал продолжать. Он понял, что Мэри уже продана с политического аукциона.
А Генрих, не видя больше возражений с его стороны, довольно заулыбался.
– Конечно, Людовик Валуа годится моей сестре в отцы... если не в деды. Но Мэри в том возрасте, когда ей любой мужчина старше двадцати покажется перезрелым. К тому же, кто будет спрашивать её мнения? Она принцесса, дочь и сестра королей, она рождена для высшей доли. К тому же, какие перспективы могут открыться перед ней! Людовик... Ха! Старый хлыщ, ещё после смерти Анны твердил, что вскоре последует за своей любимой Бретонкой, а видишь, повеяло весной, и его сразу потянуло на английскую телятину. И если наша Мэри родит ему сына... Людовик стар, ничто не предвещает этому подагрику долгих лет – не в обиду тебе сказано, Франсуа. Но ты сам понимаешь, что если Мэри понесет от него, а он поторопится к своей Бретонке, то Мария Английская станет регентшей. А тогда... Я в Англии, Маргарет в Шотландии, а Мэри во Франции... Да мы заставим заплясать всю Европу!..
Чарльз больше не вмешивался. Что судьба Мэри предопределена, уже ясно. И это к тому же не его дело. Сейчас он лишь молча слушал обсуждение того, как это лучше провернуть меж королем, Лонгвилем и Томасом Вулси и только и думал, как бы ему найти предлог, чтобы скорее улизнуть на встречу с венецианским послом.
– За Мэри надо послать немедленно, – говорил Генрих, – Конечно, её нельзя вот так сразу посвящать в наши планы, особенно, когда все ещё не обговорено, но привести её следует как можно скорее.
Томас Вулси и Брэндон быстро переглянулись. Оба подумали об одном и том же. Ещё год назад Генрих значительно увеличил сумму на содержание принцессы. Но они выяснили, что леди Мэри занялась самостоятельной коммерцией и сумела создать себе вполне сносные условия. Брэндон к тому же наладил контакт с неким промышленником из Саффолкшира Джоном Пейкоком, свел его с Вулси и тот, поняв, что Пейкок помогает Мэри, дал ему все льготы для торговли с Нидерландами, дабы торговец обеспечил принцессе надлежащее содержание. Сумму же, выделенную для сестры Генрихом, Вулси с Брэндоном преспокойно поделили пополам, положив в собственные карманы. И если это откроется... Значит, за Мэри, чтобы все уладить, следует поехать кому-то из их доверенных лиц. Если не кому-то из них самих. А так как Вулси, обремененный государственными заботами, не может себе это позволить, то остается только Чарльз Брэндон.
И ещё Чарльз подумал, что если сейчас под предлогом начала сборов он покинет Лондон, то у него будет возможность поспеть на встречу с сеньором Себастьяно в Гринвиче.
Но когда он высказался что готов взять на себя миссию возвращения принцессы, Генрих поначалу обиженно поджал губы, стал ворчать, что хотя его и восхищает готовность Брэндона выполнить королевское поручение, но если Чарльз уедет, ему будет недоставать его. Хотя... Он подавил вздох.
– Что ж, возможно, ты прав. Мэри, наверное, дуется на меня за столь долгую ссылку, и только ты сможешь расположить её ко мне, заставить забыть все обиды. Да и она будет рада тебе. Когда ты готов начать сборы?
– С вашего позволения, прямо сейчас же.
Генрих довольно похлопал его по руке и повернулся к Лонгвилю.
– Видишь, Франсуа, какие у меня верные подданные. Ради моей воли готовы с места в карьер.
Брэндон повернулся к герцогу, вскинув бровь, состроил игриво-насмешливую мину. Француз ответил ему тем же и сказал:
– Что ж, с Богом, господин шталмейстер. Мой король в нетерпении.
– Уже бегу, – поднялся Брэндон.
– Даю тебе для сборов неограниченные полномочия, – крикнул ему вдогонку король. – Принцесса, моя сестра, должна прибыть с блеском.
Перепрыгивая через ступеньки, Брэндон сбежал по лестнице, пересек двор, скользнул легкой тенью в Ворота Изменников.
– А теперь налегай на весла, Хью! Не позже, чем до полуночи, мы должны быть в Гринвиче.
Часы только пробили двенадцать, когда лодка с Брэндоном пришвартовалась у каменной пристани Гринвичского парка. В кромешном мраке, закутавшись в плащ, Чарльз Брэндон обошел дворцовые постройки, торопясь к указанному месту. Ему только один раз повстречалась стража, да и та, когда Брэндон открылся, поспешила пропустить королевского фаворита.
От талого снега его башмаки совсем промокли. Голые деревья черными тенями проступали в ночном сумраке, тропинка петляла между ними. Пройдя через заросли кустарника, Брэндон оказался возле искусственного грота в стене. Перед ним белел ещё пустой бассейн фонтана. Выполненная в новомодном итальянском вкусе античная статуя по его центру казалась призраком, не менее призрачным выглядел силуэт Себастьяно Джустиниани за ней в белом плаще.
«Дурак. Нашел, что надеть для ночной прогулки», – подумал Брэндон.
Вслух же лишь извинился за опоздание, но не удержался полюбопытствовать, отчего блистательный посол Венеции решил рядиться в приведение в полночь.
– Но ведь снег же ещё не сошел, – удивился сеньор Себастьяно. – Я думал, так будет лучше.
«Дурак», – вновь подумал Брэндон.
Было удивительно тихо. Они шептались в тени грота, и Брэндон даже шикнул на Себастьяно, когда тот довольно засмеялся после рассказа Брэндона, о том, что сказал сегодня король по поводу Венеции и турецких нападок.
– Ради Бога, тише, сеньор! Здесь и деревья могут подслушивать.
Он нервно огляделся. Показалось ему или нет, что он слышит где-то голоса?
– Итак, сеньор Себастьяно, мне кажется, я честно заработал свое золото.
– Si. Вы правы, господин шталмейстер. Мне будет, о чем отписать дожу Венеции.
Он развязал тесемки своей сумки, и в руку Брэндона перекочевал увесистый мешочек с приятным мелодичным звоном. Брэндон с удовольствием подкинул его на ладони. Но тут он заметил, что из сумки венецианца высунулся свернутый трубочкой свиток.
– Ого, сеньор! Вы торопите события, и послание, я гляжу, уже готово.
Себастьяно Джустиниани какое-то время молчал. Он понял, что сейчас у него появился шанс затеять свою интригу, вбив клин меж двумя фаворитами Генриха Английского – Брэндоном и Вулси. И он не преминул им воспользоваться.
– Ошибаетесь, синьор. Это не мое письмо, а всего лишь послание от канцлера его величества к моему дожу с заверениями лояльности и обещаниями и в дальнейшем настраивать короля Генриха на союз с республикой Святого Марка.
У Брэндона пересохли губы. Итак, Вулси, этот любезный простолюдин, возвысившийся благодаря воле короля, ведет свою игру за монаршей спиной! Он ищет поддержки на юге, в Венеции. Венеции, которая вновь вошла в милость у папского двора и, как говорят, имеет как никогда вес в Ватикане. Выходит, правдивы те слухи, что «мясницкая дворняжка» Вулси добивается кардинальской мантии. Ах, заполучить бы это письмо...
Брэндон вновь подкинул кошелек. Теперь его звон показался ему даже печальным.
– Любезный Себастьяно, я готов вернуть вам эти деньги в обмен на послание его преосвященства Вулси.
Посол вскинул подбородок. Он был доволен, что сможет вернуть деньги республике.
– Хорошо. Сегодня в полдень я пришлю вам копию письма канцлера.
Но едва он протянул руку, Брэндон убрал кошелок.
– Это не то, что мне нужно, синьор. Мне неважно, о чем пишет дожу Вулси. Мне важно само письмо, с его подписью и печатью. Ведь для вас будет вполне достаточно, если вы отпишите своему правителю его содержание. А печать Вулси не так и важна в Венеции. Какое-то время посол размышлял.
– Нет, – наконец сказал он. – Этих денег недостаточно за письмо канцлера.
Брэндон даже скрипнул зубами. У него не было сейчас возможности достать столько золота, чтобы оно удовлетворило Джустиниани. А венецианец не станет ждать, отправит почту с ближайшим курьером. Хотя, может, Брэндон и сможет выкроить кое-что из той суммы, какую получит на доставку ко двору принцессы Мэри. И тут его осенило.
– А если я верну вам это золото, но добавлю к нему ещё и информацию?.. Ценную информацию, которая заинтересует дожа?
Глаза посла сверкнули во мраке.
– Все зависит от ценности вашего сообщения. Посол наполовину достал свиток, выжидательно глядя на Чарльза.
Брэндон облегченно улыбнулся.
– Вас крайне заинтересует то, что я скажу. Ведь не далее, как сегодня, вы волновались из-за предстоящего брачного союза Мэри Тюдор и Карла Кастильского. Могу вас уверить, союз не состоится.
– Во имя Бога, почему? На каком основании? – хрипло выкрикнул Джустиниани.
И тогда Брэндон выложил свой последний козырь, сообщив о решении Генриха выдать сестру за Людовика Валуа.
Венецианец едва не приплясывал от удовольствия. Франция сейчас союзница его республики, и если состоится союз Англии и Людовика... Это же ясный разрыв с Испанией и Австрией! Это же изменение политики всей Европы!..
– Письмо! – напомнил Брэндон. На этот раз Джустиниани не возражал.
Брэндон только засунул свиток за пазуху, когда его вновь нечто насторожило. Где-то рядом заскрипел гравий, хрустнула ветка. Он оглянулся и увидел за голыми кустами силуэты нескольких стремительно приближающихся людей. На одном из них блеснула золотая цепь.
– Брысь отсюда! – бесцеремонно оттолкнул он посла. И пока венецианец, круша кусты, кинулся прочь, пошел навстречу подходившим.
Это были его недруги – герцог Бэкингем, его брат Уилтшир, лорд Маунтджой, лорд Ловел. Все со свитой. И то, что они появились здесь, означало, что кто-то из его слуг расслышал о встрече и донес на него. Кто? Неважно. По крайней мере, сейчас. Его враги перед ним, и они стали свидетелями того, что он тайно ведет свою интригу с послом Венеции. Однако у него было оружие против основного врага – Бэкингема. Он давно его приберегал, чтобы одержать верх, если Бэкингем первый нанесет удар. Этим оружием была тайна Эдуарда Стаффорда, герцога Бэкингема. И только на это Брэндон рассчитывал, когда смело загородил им дорогу.
– Ого, джентльмены, какое блестящее общество! И в столь поздний час. Что заставило вас покинуть ваши теплые постели и бродить по талому снегу в полночном парке?
– Этот вопрос и мы хотели задать вам, сэр, – заговорил Бэкингем. – Никак вы были с сеньором Джустиниани. Ведь это его роскошный белый плащ мелькнул за кустами?
– Совершенно верно. У меня была назначена тайная встреча с венецианским посланником.
В темноте лицо герцога почти нельзя было различить, но в его голосе явно звучало злорадство.
– И что же столь секретное вы сообщили нашему гостю, раз не осмелились общаться с ним во дворце?
– Почему вы решили, что я что-то сообщал Джустиниани? Как раз наоборот – именно сеньор Себастьяно поведал мне кое-какие новости. Относительно вас, милорд.
– Меня?
Они стояли полукругом вокруг Чарльза. Казалось, малейшего знака Бэкингема будет достаточно, чтобы схватить его. И Брэндон, скрывая беспокойство, нарочито бесстрашно скрестил руки на груди.
– Да, мы говорили исключительно о вас. И о всяких предсказаниях. Венецианский посол – человек суеверный и крайне заинтересованный в дружбе с Тюдорами. Ведь Генрих – друг Венеции, не так ли? А тут наш суеверный сеньор Себастьяно услышал предсказание одного вашего протеже... Человека незаурядного, аббата монастыря картезианцев в Хентоне, который...
Бэкингем резко шагнул вперед и, сжав локоть Брэндона, торопливо отвел его в сторону. Чарльз резко отдернул руку. Он был выше Бэкингема, и сверху вниз спокойно смотрел на него. Он слышал взволнованное дыхание герцога и даже позволил себе улыбку в темноте. Да, Бэкингему было чего испугаться. Аббат, которого Брэндон упомянул, некий преподобный Николас Хопкинс, пророчествовал, что у Генриха VIII и Катерины никогда не будет детей, и Бэкингем должен заручиться поддержкой масс, ибо именно Бэкингем, потомок старших, чем Тюдоры, династий, унаследует трон. Бэкингем же всячески потворствовал Хопкинсу, прислушивался к его речам. А это уже государственная измена.
– Довольно щекотливое пророчество, не так ли, милорд? – заметил негромко Брэндон. Он понимал, что ведет опасную игру: Бэкингем был значительной личностью при дворе. Но Чарльз специально говорил негромко, не желая устраивать скандал раньше времени, ведь Генрих все ещё доверял Бэкингему, да и королева ему покровительствовала. И все же герцога не мешало поставить на место.
Из-за их спин раздался взволнованный голос брата Бэкингема.
– В чем дело, Эдвард?
– Подожди немного, – махнул рукой герцог. Он тяжело дышал, грудь вздымалась так, что даже в темноте стали заметны скользящие по цепи на его груди блики.
– Король не поверит вам, Чарльз, – наконец выдохнул Бэкингем.
– Не поверит? Бога ради, я ведь не занимаюсь предсказаниями, чтобы его величество верил или не верил мне. Хотя наш Хэл – человек суеверный... Может и заинтересоваться, если, конечно, до него что-то дойдет. Хотя Джустиниани не болтлив, даже мне сообщил это по секрету. Я же заверил его, что слухи могут быть необоснованны.
Он умолк, давая Бэкингему поразмыслить и сообразить, что не станет доносить на него, пока тот его не принудит. А если принудит... Бэкингему совсем не улыбалось, чтобы король начал расследование. И он понял, что Брэндон будет молчать, если он сам оставит его в покое.
– Идемте, милорды, – повернулся он к своим спутникам.
– Боюсь, что вышло досадное недоразумение, и мы вмешались не в свое дело. Сэр Брэндон встречался с послом Венеции по поручению нашего короля, и будет лучше, если мы будем молчать, что помешали их свиданию.
Все недоуменно переглядывались, но покорно пошли за удалявшимся герцогом.
Брэндон шел за ними, немного поотстав. Но на подходе к замку он замедлил шаги и немного постоял, справляясь с волнением. Сегодня он мог бы погубить себя и все же этот день нельзя назвать неудачным. Он отвел от себя подозрение, нейтрализовал Бэкингема, да так, что какое-то время может не опасаться нападок с его стороны. Он прошел по краю пропасти и не оступился. А главное, получил ещё одно обезопасившее его средство – письмо Вулси. Теперь он защищен как от недруга, так и от союзника.
Где-то вдали выла собака, капало с крыш. За высокими окнами мелькнул и растаял свет от удалившейся процессии Бэкингема. Брэндон мог идти к себе, но постоял ещё какое-то время, облокотись о каменного льва у подножия ступеней крыльца, прикрыв глаза. Он был почти счастлив и одновременно испытывал усталость. Да, жизнь при дворе – нелегкая штука. Но все же это именно то, чего он желал для себя – риск и победа. Без этого жизнь казалась бы пресной.
Он улыбнулся в темноту. Что теперь? У него даже мелькнула мысль, не воспользоваться ли открытой дверью в спальню Нэнси Керью? Опустить усталую голову на её нежное плечо, отвлечься? Нет. Он все же слишком утомлен. А завтра поездка за принцессой, новые сборы, хлопоты. Ему лучше пойти к себе, выспаться как следует. У него впереди столько дел.

Глава 4

Королева Катерина вставала в пять утра, чтобы успеть привести себя в надлежащий вид до того, как придет время идти к ранней мессе.
В Гринвиче ещё стояла дремотная тишина, когда любимая придворная дама королевы, донья де Салиас, отдергивала расшитый полог на кровати её величества и с пожеланиями доброго утра протягивала чашку с отваром из трав, подслащенных медом. Они улыбались друг другу. Катерина вообще была приветлива в общении со своим окружением, хотя и не терпела фамильярности.
– Да святится имя Господне, – сказала первую фразу королева.
– Во веки веков, аминь, – ответили, склоняясь в реверансе, прислуживавшей в это утро дамы.
Все уже были одеты и прибраны, но, кроме де Салиас, выглядели сонными. Маленькая Бесси Блаунт даже с трудом сдерживала зевоту.
Королева скользнула за ширму, где стоял таз с теплой водой, кувшин для умывания, ароматная мыльная пена в фаянсовой чаше. Катерина скинула с себя рубаху, переступила через неё и стала обмываться, прикрытая от посторонних глаз заслоном ширмы. Она была стыдлива, никто, даже супруг, никогда не видели её наготы. Только по утрам сама Катерина видела свое тело, и оно не радовало ее. Оно уже утратило свою девичью стройность: сказалось пять неудачных беременностей и возраст. Кожа стала рыхлой, живот отвис, талия располнела, а грудь, такая пышная и упругая когда-то, теперь отяжелела, обвисла. Королева сдержала невольный вздох. Да, она уже не так хороша, а её яркий молодой супруг продолжает расцветать. Шесть лет разницы меж ними говорили не в её пользу, а последняя неудачная беременность особенно сильно сказалась на ней. И все же Генрих любит ее. А она его. Любит его сильное мужское тело, его нежную плотскую страстность и ту внутреннюю радостную чувственность, что он разбудил в ней. Однако их постоянные неудачи дать Англии наследника навели Катерину на мысль, что её плотская радость греховна, и она вытравила её из себя, уйдя в религию. Теперь в объятиях Генриха она была покорной и спокойной, не забывая начинать читать молитву всякий раз, как он покрывал ее. Правда, последнее время ей стало казаться, что её религиозность раздражает его, и это её огорчало. Она готова была уступить ему, если бы не была так убеждена, что поступает правильно. И чтобы привлечь короля, уделяла большое внимание своим туалетам, своей внешности, надеясь этим удержать его привязанность. Однако в последнее время стала носить под роскошным бархатом и парчой королевских одеяний грубую власяницу.
Вот и сейчас, когда она надела это жесткое колючее одеяние из грубой шерсти, её освеженная после омовения кожа зазудела, и Катерина ощутила внутреннее мистическое удовольствие. Развязывая завязки ночного чепца, высвобождая волосы, она вышла из-за ширмы и села в кресло перед овальным зеркалом из полированного серебра. Оно отразило её покрытое ранними морщинами худое лицо с дряблым подбородком. Но руки, расплетавшие косу, были все ещё красивыми – нежными, белыми, с тонкими холеными пальцами. Хороши были и волосы – каштановые с легкой рыжинкой, густые и блестящие. Когда она расплела их, они тяжелой массой упали до пола. Генрих так любил её волосы... Она даже улыбнулась этой мысли, но от улыбки резче обозначились морщины в уголках рта, а рядом зеркало отразило нежно розовое, почти детское личико Бесси Блаунт. Катерина с невольным раздражением сравнила себя с хорошенькой фрейлиной, отметила, что Бесси с невольным содроганием поглядела на её шею, там, где жесткий ворот власяницы натер до красноты кожу её величества.
– Сколько вам лет, дитя мое? – спросила её королева.
– В начале мая исполнится четырнадцать.
– Но вы выглядите вполне сформировавшейся девушкой, мисс Блаунт. И вам следует научиться контролировать свои чувства.
Бесси смутилась и случайно стукнула королеву и тут же покраснела, испугавшись своей неловкости. Королева в зеркало улыбнулась ей. Она сидела, выпрямив спину и слегка откинув голову, чтобы девушке было удобнее расчесывать ее.
– Мария, – окликнула она свою испанскую придворную даму.
Мария де Салиас по знаку королевы протерла ее желтоватую кожу отбеливающим лимонным соком, затем при помощи тонкой иглы заполнила рыбьим клеем морщины в уголках глаз и у губ. Слегка припудрив ей лицо, мягкой щеточкой расчесала слишком тонкие и невыразительные брови её величества и нанесла на них и на ресницы более темную каштановую подкраску. Щекам придала смугловатый оттенок румянами из пчелиного сока, а тонкие губы подкрасила розовым кармином. Лицо королевы преображалось прямо на глазах.
– Что бы я делала без тебя, моя дорогая, – сказала королева, и они улыбнулись друг другу в поверхность зеркала.
Затем королеве подали рубашку из тончайшего атласа с пеной кружев у ворота и запястий. Бесси кончила расчесывать волосы королевы, и ещё две дамы заплели их в косы, уложив улиткообразными кругами вокруг ушей, а сверху одели полностью их прикрывавшую шапочку из золотой, расшитой мелким жемчугом парчи. Хотя Катерина и гордилась своими волосами, но считала это непростительным кокетством; роскошь же одежд была положена ей по сану. И все же, когда дамы застегнули её в жесткую решетку стального корсета, она не удержалась и стала требовать, чтобы они как можно туже стянули его в талии. Всё это суета, тщеславие, но ей так хотелось выглядеть стройнее и привлекательнее для супруга! И она только кусала губы, чувствуя, как стальные полосы впиваются в тело.
Нижнее платье она выбрала из красно-коричневой, расшитой золотом парчи со множеством прорезей на рукавах для пропуска буфов. А верхнее с квадратным вырезом и с очень широкими, подбитыми соболем, рукавами из темно-коричневого бархата. Рукава верхнего одеяния было модно отворачивать за локти – так называемый «епископский» фасон. Это позволяло и открывать нижний рукав с буфами, и щеголять соболиной подбивкой верхнего. На голову ей поверх нижней шапочки надели пятиугольный чепец из темно-коричневого искрящегося шелка с ниспадающим сзади легкими складками покрывалом, изящно отороченным по краю тонкой золотистой каймой. Потом подошла очередь драгоценностей. Украшения были слабостью королевы. Она редко когда могла насытиться, перебирая граненые рубины и изумруды, сверкающие алмазы в розетках из тонкого золота, мерцающие сапфиры. Сегодня Катерина выбрала серьги из граната каплевидной формы, такие же темно-красные гранаты свисали с её узорчатого золотого колье. На жесткий корсаж прикололи брошь, усыпанную рубинами. И только перстней Катерина не надевала, так как носила одно обручальное кольцо.
– Миледи, вы великолепны! – улыбались придворные дамы.
– Вы восхитительны!
Катерина довольно улыбалась, хотя в душе и корила себя за слабость к лести. И тут её внимание отвлек шум во дворе: лай гончих, сигнальные выстрелы часовых, хлопанье дверей, голоса суетящихся грумов. Она обрадовалась, поняв, что прибыл Генрих, а когда прибежал паж и сообщил, что его величество ждет её у дверей часовни, чтобы вместе отстоять мессу, она так и засияла, став почти красивой.
Генрих приехал! Катерина летела к нему, как на крыльях, и его теплая, приветливая улыбка затопила её сердце нежностью.
– Простите, душа моя, что провел эту ночь вдали от вас. Все это государственные заботы. Мне необходимо было кое-что обсудить с Вулси и Лонгвилем. Дело касалось выкупа Лонгвиля, а также мы обсуждали перспективы...
Катерина улыбалась и почти не слушала, что говорил король. Любила она его безраздельно, он казался ей её героем, её рыцарем. И сейчас она любовалась его румяным лицом, блеском голубых глаз, завитками пышных рыжеватых волос, ниспадающих на меховое оплечье плаща из-под украшенного брошью берета. С трудом взяв себя в руки, королева заставила себя прислушаться к словам мужа. Чтобы хоть что-то ответить ему, она осведомилась, где Брэндон. Этот шалопай опять отлынивает от мессы?
– Нет, я его сам отпустил. У него много дел. Знаете, вчера мы обсудили возможность возвращения ко двору нашей дорогой сестры Марии. И я поручил Чарльзу привезти ее. Сегодня у него хлопотный день, сборы в дорогу.
До Катерины наконец дошло. Она глянула на мужа радостно и удивленно.
– Энри, ты возвращаешь Мэри? Как я рада!
– Да, душа моя. Ты ведь давно просила меня за сестру. А про себя подумал, что Катерина, наверное, уверена, что Мэри возвращается исключительно ради свадьбы с её племянником Карлом Кастильским. Королева же постаралась скрыть в душе беспокойство, почему возвращение сестры Генрих обсуждал именно с Лонгвилем. Чтобы отвлечься, Катерина сказала, с каким нетерпением будет ждать золовку и готова предложить свои услуги, чтобы помочь Чарльзу со сборами.
В глазах короля появился нежный блеск. Как она все-таки мила и добра, его Кэт. На неё всегда можно положиться. Вот если бы только она родила ему сына! О, они сейчас оба испросят об этом Господа. Ведь не может же Всевышний отказать в такой малости королю и королеве Англии!
И взяв кончики пальцев Катерины в свою большую ладонь, он вместе с ней вошел под свод часовни.
Королева сдержала слово и сразу по окончании трапезы велела послать за королевским шталмейстером.
Брэндон был занят по горло, когда узнал, что его вызывает её величество. С утра он крутился изо всех сил – ведь Генрих велел спешить, а значит, надо проследить, чтобы подобрали наиболее сильных и выносливых лошадей, проверили, в исправности ли фургоны, следовало заняться подбором свиты, выбрать камеристок и горничных, заготовить провизию на дорогу, снарядить охрану... И он только сокрушенно вздохнул, оставляя все дела и отправляясь в покои королевы.
Но когда он узнал, что Катерина собирается помочь ему, он только улыбнулся и, опустившись перед королевой на одно колено, поцеловал край её платья.
– Вы лучшая супруга, какую мог пожелать мой король, – прошептал он, подчеркнуто преданно глядя на её величество. – И лучшая госпожа для его подданных.
– Что вы, сэр Брэндон. Я ведь тоже заинтересована в возвращении нашей Мэри. И чувствую за собой вину, оттого, что принцесса из рода Тюдоров так долго жила вдали от двора.
Помогая Брэндону, королева с чисто женским тактом обратилась к тем вопросам, которые он пока упустил. Принцессу следует вернуть ко двору со всем подобающим блеском, а следовательно, ей нужны наряды, драгоценности и множество мелочей, без которых не обойтись ни одной знатной леди. И Катерина сказала, что лично выделит для принцессы ткани для нарядов, подберет хорошую портниху, выдаст украшения, шали, веера, кожи для обуви и даже отправит с Брэндоном своего личного сапожника. Что же касается свиты, то Брэндону лучше взять всего двух-трех придворных дам, которые обучат Мэри нововведениям этикета, а весь штат лучше набрать в провинции, ведь при дворе женщин недостаточно, а принцессе нужна будет своя свита.
А Брэндон думал, глядя на королеву: «Какое же её ждет разочарование, когда она узнает планы Генриха насчет сестры». Вслух же с готовностью поддержал предложение Катерины и попросил посоветовать, кого её величество предложит ему в качестве спутников. На кандидатуре Гарри Гилфорда они сошлись сразу. Чарльз был с ним на короткой ноге, Катерина считала его безвредным, а главное, с Мэри все это время находилась его мать Мег Гилфорд, и они даже сделают доброе дело, если дадут возможность сыну встретиться с ней. И ещё королева посоветовала Чарльзу взять в свиту милейшего Томаса Болейна, который только недавно прибыл от двора Маргариты Австрийской и не получил ещё никакой должности, а все знают его как человека покладистого и услужливого. Об услужливости Болейна, зачастую доходящей чуть ли не до унижения, при дворе ходили едва ли не анекдоты. Чарльз с королевой даже посмеялись по этому поводу. Однако когда Катерина назвала ещё двоих-троих кандидатов, то Брэндон сразу уловил, что она желает, чтобы в свиту вошли лица из её окружения, которые могут начать настраивать Мэри на происпанскую политику. Поэтому сослался, что ввиду спешного отъезда он не намерен брать с собой много народа. Катерина не настаивала. И они вместе быстро составили список того, что Брэндону следует взять в дорогу, и королева сказала, что предпримет все меры, чтобы у него не вышло задержки.
Она сдержала слово, И пока Генрих то упражнялся в парке в стрельбе из лука, то ходил смотреть предложенные торговцами товары, Брэндон постоянно ощущал помощь Катерины. То и дело от неё приходили посыльные, доставляли все необходимое, помогали делом и советом. И тем не менее, солнце уже перевалило далеко за полдень, когда двор удалился смотреть поставленную вчера пьесу «Хвастливый воин», а Брэндон со своим небольшим обозом переправился через Темзу и двинулся в сторону Саффолкшира. Они ехали по широкому торговому тракту, проложенному к рынкам Восточной Англии. Местность была шумной, оживленной. Но дорога была сносной лишь там, где проходила по твердым породам почвы, или же там, где в болотистых низинах темнели бревна гатей, установленных местной администрацией. Но чем дальше они отъезжали от столицы, тем хуже становился проезд. Копыта коней скользили по талому снегу, повозки то и дело застревали, и приходилось их подталкивать и нещадно хлестать лошадей, чтобы они вывозили на относительно сухое место эти большие, крытые брезентом колымаги. Сидевшие на них женщины визжали и охали, а порой и нервно хохотали, дерзко откликаясь на шутки мужчин. Но порой всадникам, возглавлявшим обоз, приходилось спешиваться и, меся грязь, самим подталкивать огромные колеса фургонов. И если щеголь Гарри Гилфорд отказывался покинуть седло, то услужливый Томас Болейн и даже Брэндон то и дело увязали по колено в грязи, когда вместе с простыми охранниками налегали плечом на стенки застрявших фургонов. Вымазались они необыкновенно, но было весело, они чертыхались, смеялись, перебрасывались бойкими шутками. Чем дальше они оказывались от двора с его этикетом, тем проще становились их отношения, легче обхождение и.когда Брэндон с Болейном вспоминали галантные манеры и торжественный церемониал, с каким столкнулись при дворе Маргариты Австрийской, то даже изумлялись, глядя на измазанную одежду друг друга, – было ли в их жизни все это? А ещё Чарльз Брэндон отмечал про себя, что его миссия с поездкой к принцессе освободила его от тягостной обязанности поддерживать ни к чему не ведущие отношения с правительницей Нидерландов.
Уже совсем смеркалось, когда они, усталые и продрогшие, увидели впереди высокие кровли города Брэнтвуда.
Придержав коня, Брэндон сделал знак Болейну приблизиться.
– Сэр Томас, на этого баламута Гилфорда нельзя ни в чем положиться. Поэтому я бы просил вас проследить за расквартированием и постоем людей на эту ночь.
– А вы, милорд?
– Я оставлю вас. Да не волнуйтесь. Я буду отсутствовать лишь до утра. Мне надо навестить моего тестя, сэра Энтони Брауна, его усадьба Стилнэс вон за той рощей. С рассветом же я приму вновь на себя обязанности главы миссии.
В глазах Томаса Болейна мелькнули одновременно и понимание и робость. Как этот человек может так легкомысленно отстраняться от своего долга? Хотя все знали, что с отцом своей первой жены Энтони Брауном Чарльз поддерживал теплые отношения и по возможности его навещал. И все же... Он молча глядел в сторону скакавшего прочь Брэндона.
В воздухе чувствовался запах унавоженной земли. Деревья стояли ещё голые, через сероватую путаницу ветвей Чарльз ещё издали увидел силуэты Стилнэс-Холла, заметил свет в окнах. И сердце тихо заныло в груди. Здесь он провел свой тайный медовый месяц с Анной Браун, здесь оставил её ради повеления короля, сюда совершал секретные поездки, когда она родила ему дочь, и позже, когда их брак признали недействительным, и он уже считался мужем Маргариты Мортимер. Да и позже... Тут жили две их дочери, и здесь же воспитывались на попечении отца Анны два его незаконнорожденных сына от других женщин...
Когда Брэндон спешился во дворе Стилнэса и увидел вышедшего на крыльцо высокого худого сэра Энтони, он первым шагнул к нему навстречу и обнял. Он любил тестя, хотя и не мог понять его снисходительности и доброты к нему... Как и у Анны.
– Как же я рад видеть вас, сэр!
– Я тоже, Чарльз.
– Где девочки? – спросил Брэндон. Он не осмеливался спросить о других детях, хотя и понимал, что сыновья, проживающие на попечении такого доброго и человека, как сэр Энтони, находятся в хороших руках.
– Уже спят, ты прибыл поздно.
Они вошли в дом. Слуги разводили огонь в камине, накрывали на стол.
– Я привез вам тут кое-что, – сказал Брэндон, протягивая хозяину увесистый мешочек с деньгами, выкроенными из средств на поездку.
Сэр Энтони спокойно принял подношение; заметив с легким укором:
– Безрассудно вот так ездить в одиночку, да ещё с деньгами.
Они ещё долго разговаривали, сидя у камина. Брэндон рассказывал о своей миссии и сообщил, что на обратном пути думает остановиться с принцессой у сэра Энтони, дабы оказать честь этому дому. Но если сэр Энтони сочтет это слишком хлопотным... Хозяин не возражал. В свое время он был приближенным старого короля, помнит Мэри ещё ребенком, и будет рад оказать гостеприимство.
– Я, наверное, утомил вас, сэр, – сказал Брэндон. – Да и поздно уже. Колокола уже с час назад отзвонили полночь.
Сэр Энтони встал, взял со стола свечу.
– Идем, твоя комната всегда ждет тебя.
«Твоя комната...» Их с Анной комната. У Чарльза дрогнуло сердце, когда он увидел кровать под светлым пологом, ларь у окошка, её туалетный столик с зеркалом на подставке. У стены очаг тепло отсвечивал бликами пламени, освещая тихий покой.
Он повернулся к хозяину. В голосе была предательская хриплость, когда он заговорил:
– Сэр Энтони... Спасибо. Спасибо за все. И простите меня...
Тот поднял свечу и, увидев увлажненные глаза зятя, пожал ему плечо.
– Ничего, Чарльз. У меня все хорошо, не кори себя. На все воля Божья.
Чарльз смотрел, как он спускается по лестнице, с прямой спиной и твердо поднятой головой. Только движения старого виконта стали более медлительны и чуть опустились широкие плечи. Брэндон прикрыл глаза. Он любил этого человека. Он любил его дочь. Они были его прошлым, тем прошлым, когда он ещё не был настолько хладнокровен и расчетлив.
Он прикрыл дверь, устало опустился на кровать, почти ласково провел ладонью по светлому с ворсом покрывалу. И неожиданно накатила боль. Он вспомнил, как Анна, подарив ему вторую дочь, умерла в этой комнате, так и не оправившись после родильной горячки. Тогда он жил с ней уже в качестве законного супруга. А до этого были встречи тайком, ведь у него была престарелая и очень богатая жена леди Мортимер. Сейчас Брэндон стыдился своего корыстного брака на вдове собственного деда. Ибо леди Маргарет была на двадцать лет его старше и, пойдя с ней под венец, он полагался лишь на корысть. А Анна... Она ждала его в Стилнэсе. Потому-то он так скоро и покинул свою вторую жену и вернулся к первой. По сути, после такого оскорбления леди Маргарет и слегла, а вскоре и умерла, оставив ему деньги и богатство. Брэндон тогда постоянно слышал колкие замечания за своей спиной, но не обращал на них внимания – ведь теперь он был богат и свободен, и смог вновь, на этот раз с благоволения молодого короля, предстать с Анной перед алтарем. А потом Анна умерла... Теперь он всецело занялся карьерой, но где-то в глубине души у него навсегда осталась пустота, которую ничто не могло заполнить.
Зато теперь он был при дворе одной из самых влиятельных фигур. Второй человек после английского короля, как величали его иностранцы. Король осыпал его милостями – звание шталмейстера, доходная и ни к чему не обязывающая должность смотрителя тюрем Саутворка, должность главного конюшего двора; он получил рыцарский орден Бани, а также выгодное опекунство владений малолетней внучки Норфолка Элизабет Лизл, по сути, дающее ему право на виконтство Лизл... Да, теперь его жизнь была полна милого его сердцу стремительного темпа, блеска и интригующих событий... И только эта пустота внутри... Но у него была дружба короля. И он любил Генриха... И предавал ради своих целей.
Брэндон застонал, сцепив зубы. Порой он был противен самому себе!..
Он заставил себя отвлечься от мрачных мыслей, стал думать о предстоящей миссии, о Мэри Тюдор. И постепенно на его губах появилась улыбка.
Малышка Мэри! Она была так очаровательна, так забавна и мила. Брэндон проводил с ней много времени – это была необременительная и выгодная обязанность. Избалованная принцесса, она была такая остроумная, живая и хитрющая, как лисичка. Будь у него младшая сестра, он бы хотел, чтобы она была такой же, как Мэри Тюдор. Недаром Генрих так любил сестру! Он баловал и лелеял её до того момента, как её выходки не задели его воли, а этого король не прощал. Брэндон тогда даже испугался за принцессу. Когда она уезжала, он вышел попрощаться с ней, хотя мог вызвать этим гнев короля. Но все же Чарльз был привязан к малышке, ему даже не доставало её первое время, а потом он её забыл, даже стал равнодушен к слухам о ней. У него были свои заботы: обязанности при короле, командование судами во время Бретонских сражений на море, потом должность маршала в войнах с Францией, бои, переговоры, победы, где Брэндон открыл для себя, что, хоть он и превосходный воин и администратор, но никудышный стратег. Зато он был неплохим дипломатом, и сдача города Турне, по сути, была его заслугой. Ему ли было до воспоминаний о милой девочке, к которой он некогда был так привязан. Особенно когда он почти покорил правительницу Нидерландов. Почти... Порой Чарльз думал, что если бы Генрих со своей порой бестактной напористостью не вмешивался в их отношения, сам Брэндон достиг бы куда большего в отношениях с Маргаритой, а так она была просто шокирована явным навязыванием ей мужа.
Но Генрих настаивал... Он всегда хотел получать то, что нужно только ему. Причем был убежден, что это необходимо Англии и так хочет Бог. И теперь, возвращая сестру из ссылки, он считал, что ей будет во благо стать женой старого человека... который, однако, был королем могущественной страны. Хотя Мэри с детства приучали, что у принцесс особая судьба, судьба служить и покоряться. Но все же, когда Брэндон думал о ней – она помнилась ему неуклюжим, взбрыкивающим, тонконогим ребенком, но с очаровательным лицом и улыбкой херувима, – он невольно испытывал жалость. Однако все это глупые сантименты. Он сделает все как должно, доставит принцессу, и по пути настроит её на нужное отношение к Франции и союзу с ней, причем, как велел король, не намекая ни единым словом о предстоящем браке. На этом же особенно настаивал канцлер Вулси при их последней встрече, и это заинтриговало Брэндона. Что-то тут не так. Конечно, мало какую юную девушку приведет в восторг мысль о браке с человеком, который годится быть ей дедом, но Людовик – король Франции, и брак с ним возвысит принцессу небывало. Ведь именно к этому её исподволь готовили с детства. Хотя эти три года, что она прожила вдали от двора – четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет – это пора возмужания человека, время формирования личности и создания собственного мнения. И вот тут-то и крылась проблема. Что произошло с Мэри за это время, кроме физического созревания? Она ведь всегда была своенравной и неимоверно дерзкой особой. Брэндон вспомнил, какое насмешливое, злорадное, даже жестокое письмо прислала она Генриху по случаю кончины его первенца, пытаясь отомстить брату за его немилость. Глупо. Генрих тогда был в ярости, и Брэндон, понимая его, тоже сердился на принцессу. И спрашивается, что она добилась? Генрих уже собирался вернуть её ко двору, а в итоге сказал, что знать её не желает, и больше не упоминал о ней. Даже когда Катерина начинала просить его о снисхождении для принцессы, Генрих холодно обрывал её на полуслове. Однако он помнил о ней, ведь она была его сестрой и английской принцессой; и он выделил из казны значительную сумму в три тысячи фунтов, на её содержание. Сумму, какую они с Вулси так расчетливо присвоили себе... Да, для Брэндона улаживание этого вопроса являлось едва ли не самым трудным, однако он надеялся, что давнишняя симпатия, связывавшая его с принцессой, сыграет ему на руку. К тому же он опытный интриган, а она, по сути, стала провинциальной леди, так что ему не составит особого труда обвести её вокруг пальца. И все же... Все эти слухи, что принцесса столь умна, что ведет собственные дела, причем неплохо справляется... И эти вести о её необычайной красоте. С одной стороны, статус особы королевской крови моментально превращает женщину в ослепительное создание, но с другой, Мэри и ребенком была столь очаровательна, что его бы не удивило, если бы слухи не оказались преувеличением.
И неожиданно он ощутил интерес, почти любопытство, а с ними и нетерпение. Да, ему надо поспешить. Ему хочется поскорей выполнить поручение, а заодно и вновь познакомиться с загадочной опальной принцессой. И завтра он выедет как можно раньше... Хотя и не так скоро. Ведь ему ещё предстоит встреча с детьми.
Погода, которая поначалу благоприятствовала путникам, вскоре испортилась. Непроглядные туманы застилали все вокруг, вызывая лихорадку, несколько человек из свиты слегло, и они вынуждены были по пути оставить их. К тому же помощник Брэндона, Томас Болейн, оказался хитрее, чем о нем думали, и уже на следующее утро после возвращения Чарльза из Стилнэса попросил позволения съездить в свой замок в Кенте, куда недавно прибыла из Нидерландов его старшая дочь Мэри Болейн.
– Мне очень хочется увидеть ее, – говорил сэр Томас, не сводя с Брэндона своих темных, выразительных глаз. – Вы ведь понимаете, сэр, каково это, скучать по дочерям. А так я и встретился с моей Мэри, и даже привез бы её с собой. Я ведь примкну к вам при первой же возможности, а так как моя дочь сейчас не у дел, а её высочеству надо будет составлять свиту, то моя Мэри вполне может войти в окружение Мэри Английской.
Так он одновременно убивал двух зайцев. Брэндон не мог отказать ему после того, как в первый же день нарушил обязанности и покинул обоз, а во-вторых, устраивал положение дочери, то есть, получал своего человека при сестре короля.
Да, Брэндон не мог отказать ему, хотя и понимал, что теперь все тяготы пути теперь лягут на него одного, так как Гарри Гилфорд был не тем человеком, на которого можно положиться. Гилфорд более жаловался, чем помогал, а тут ещё Брэндону приходилось по мере продвижения обращать внимание на места, где им следует делать остановки на обратной дороге, дабы её высочество не испытывала неудобств в пути. В Саффолкшир обоз прибыл лишь в первых числах апреля. Тут небо вновь засияло голубизной и, когда они увидели за лесом зубчатые башни Хогли-Кастл, они показались путникам приветливыми и светлыми.
– Наконец-то я смогу встретиться с матушкой, – гарцевал на коне молодой Гарри Гилфорд.
Брэндон улыбнулся, заметив, какими глазами глядит Гарри на дорогу, как сдерживает нетерпение.
– Вы позволите, сэр?
Брэндон только натянул поводья своего гнедого, когда тот едва не сорвался с места за лошадью понесшегося вперед Гарри. И неожиданно сам ощутил нетерпение. Чарльз досадливо выругался, глядя, как его люди возятся подле увязшего в ложбине фургона, из которого вылазили женщины, чертыхаясь, почти как солдаты, и проваливаясь по щиколотки в грязь. Чтобы облегчить работу лошадям, слуги стали вынимать из фургона сундуки. Брэндон с раздражением подумал, что слуги провозятся здесь не менее часа, а ведь они почти приехали.
И Брэндон решился.
– Льюис, Оливер, Джон! Думаю, вы управитесь здесь и без меня. Поторапливайтесь!
И, опустив поводья и пришпоривая коня, он помчался вслед за молодым Гилфордом.
Ворота в замок были открыты, мост опущен. Копыта гнедого зацокали по брусчатке, когда Брэндон въезжал под темную арку ворот. Двое охранников хотели было остановить его, но он помахал у них перед носом свитком с королевской печатью, и они поспешили поклониться, приняли у него коня.
Брэндон огляделся. Здесь было удивительно тихо, словно все вымерли: слышался лишь перезвон железа в кузне, да ворковали, клюя рассыпанный ячмень, голуби посреди двора. Потом Брэндон увидел Мег Гилфорд, обнимающую сына возле одной из хозяйственных построек.
Брэндон не стал мешать их встрече, тихо прошел внутрь. В холле никого не было, Брэндон огляделся. Уютно, по-сельски просто, но уютно. И тут Чарльз, увидев гобелен напротив двери, даже присвистнул от удивления. Двор Маргариты Австрийской, купание мисс Попинкорт, король Генрих, да и он сам в свите его величества. Дорогое бархатистое шитье, жемчужная кайма, золотые нити. Неслыханная роскошь, а главное, как он оказался здесь?
Он не успел додумать, когда на галерее наверху распахнулась дверь и оттуда появилась смеющаяся парочка. Девушка в пестром оранжевом платье убегала от молодого нарядного юноши, но, увидев стоящего посреди зала мужчину в высоких сапогах, широкой накидке и берете с пером, оба замерли.
– Сэр Брэндон! – ахнула девушка.
Он тоже узнал даму с гобелена и, улыбаясь, пошел к ней.
– Мисс Джейн! Какая неожиданная и приятная встреча. А мы-то с Генрихом... с его величеством терялись в догадках, куда делась наша фландрская чаровница? – и он, лукаво улыбаясь, поцеловал ей руку.
Джейн выглядела растерянной и оглянулась на своего спутника, словно извиняясь. Но её манеры были безупречны, когда она представила их друг другу.
– Сэр Чарльз Брэндон, шталмейстер двора его величества. Мистер Боб... Роберт Пейкок.
И вдруг спросила:
– Почему именно вас прислали к её высочеству?
Брэндон деланно наивно моргнул ресницами, но улыбка его была насмешливой.
– Вы имеете что-то против моей кандидатуры? Ранее вы были куда любезней со мной, милая Джейн.
Фрейлина, похоже, смутилась.
– Да, я понимаю. Выбор короля не обсуждают. Вы прибыли за Мэри Тюдор?
– Где все? – не ответил на вопрос Чарльз.
– Они пошли к мельнице. Там сильно поднялась вода в реке от таяния снегов и...
– И ее высочество там? Что, вот так просто поехала поглядеть на это местное диво?
Джейн чуть улыбнулась.
– Мы живем в глуши, сэр. Здесь иные обычаи.
И тут вмешался этот щеголь Боб. Он сказал, что Мэри Тюдор (Брэндона шокировала его фамильярность) вместе со всеми отправилась на реку Гиппинг. Прибыл его отец, Джон Пейкок (опять тон, который намекал, что гость едва ли не из глуши приехал, раз не знает, кто его отец), и они вместе с принцессой поехали смотреть, как обстоят дела на мельнице. Ведь это очень важно! Вода в реке сильно поднялась, и если она прорвет дамбу, может быть наводнение, тогда все мануфактуры и ткацкая фабрика в низине окажутся затопленными, а это судит большие убытки.
Юноша говорил спокойно и с достоинством, но Чарльза это почему-то рассердило. Может, он ожидал от этого провинциала большего раболепия перед важной персоной, а может, его задевал колючий блеск в глазах этого кудрявого мальчишки – тот явно понял, что приезжего и его милашку Джейн что-то связывало. Но Брэндон живо сбил с него спесь, велел проводить себя.
Оставив Гарри в замке помогать встретить обоз, он вместе с Бобом поскакал к реке. Брэндону показалось, что юноша намеренно вел его по самым грязным проездам, и, когда наконец они услышали шум водяного колеса мельницы и голоса, Брэндон был заляпан грязью до самого берета. Однако столпившиеся над обрывом люди сразу увидели в нем знатного господина – они глядели на него с любопытством какое-то время, но потом их внимание вновь привлекла река. Брэндон с сопровождающим спешился, едва кивнув, когда Боб представил ему солидного вида мужчину, своего отца, который сразу стал пояснять:
– Мы не ожидали столь бурного таяния снегов, не ждали, что все эти сугробы сойдут меньше чем за неделю! Вода в реке теперь поднялась гораздо выше обычного уровня, видите, как несется, а ведь обычно Гиппинг тиха, как ягненок. Но сейчас мы опасаемся, как бы её напор не снес дамбу, что расположена выше по течению. Мы, конечно, открыли все шлюзы на всю высоту, чтобы вода проходила как можно скорее... Но если дамба рухнет и мельничное колесо не сможет вращаться с такой бешеной скоростью...
В его голосе явно чувствовалось волнение. Брэндон невольно склонился над обрывом, глядя туда, где большое мельничное колесо, потемневшее от воды и позеленевшее от водорослей, вращалось с неимоверной скоростью, вздымая ослепительно белую пену... Угрожающая картина. Даже вид хлопьев пены был зловещим, вода в реке дальше колеса была мутной и желтой, а звуки бешено вращающегося колеса – скрип, стоны, шум воды, создавали адскую какофонию.
– Это серьезно? – спросил он. – Я вижу людей с шестами у колеса.
– Они толкают шестами бревна и мусор, что несет река, ибо он может разрушить колесо.
– Но ведь это неимоверно опасно, – понял наконец Брэндон.
– Иного выхода нет, – вздохнул торговец. – Но эти люди и в самом деле очень рискуют. Здесь, наверху, мы в безопасности, вода вряд ли поднимется так высоко, но в низине... Если дамба рухнет, все вокруг будет затоплено... Многие могут погибнуть.
– Где её высочество? – вдруг встрепенулся Брэндон. Он оглядывался, ища среди столпившихся фигур сестру своего короля.
Молчание Джона Пейкока ему не понравилось.
– Где её высочество, я спрашиваю!
– Ради Бога, не гневайтесь, сэр, – умоляюще сложил руки Пейкок. – Мы пытались отговорить ее. Но леди Мэри никогда никого не слушает. Она вместе с Илайджей и Гэмфри поскакала предупредить крестьян и работников мануфактур, чтобы они как можно скорее покинули эти места, ушли как можно дальше. Её высочество считает себя ответственной за каждого. И... Господи, помилуй!.. Что они делают возле колеса? Им немедленно надо скакать прочь!
Брэндон взглянул туда, куда указывал торговец. Сначала он ничего не понял. Трое молодых всадников на взмыленных конях появились из зарослей и стали яростно требовать убраться расчищавших колесо людей с шестами. По-видимому, это было так, так как те побросали свою работу и побежали прочь. Всадники ещё какое-то время кружили на месте.
– Боже, пусть они уезжают! Скорее! – крикнул едва ли не под самым ухом Брэндона Боб.
– Что происходит? – не понимал Чарльз. – Где принцесса? Я спрашиваю...
Он вдруг осекся. Лошадь под одним из всадников, напуганная шумом и ревом воды, вздыбилась, и пока всадник справлялся с ней, с него слетела шляпа. И Брэндон увидел светловолосую девичью головку с двумя длинными косами. Мэри Тюдор, сестра его короля, в мужской одежде, рискующая жизнью ради каких-то простолюдинов!.. Немыслимо!
И в этот миг все, кто стояли наверху издали громкий крик, указывая куда-то. Среди всеобщего шума можно было различить лишь одно слово: «Дамба!».
Брэндон оглянулся и похолодел. От верховий реки в их сторону с невероятной скоростью приближался гигантский гребень волны, увенчанный желтой пеной. Он катился с шумом и неумолимостью, а внизу, как раз на его пути находились всадники, и с ними – сестра короля!..
– Господи Иисусе! – взмолился Брэндон. Сам не зная зачем, он подбежал к самому краю обрыва.
– Скорее! – кричал он, видя, как трое всадников, пришпоривая коней, помчались прочь.
Это было кошмарное зрелище. Потоки воды с громоподобным шумом налетели на колесо, раздался треск, и оно тотчас разлетелось, как соломенное. Само добротное каменное здание мельницы заходило ходуном, с него снесло крышу. Далее вода кинулась с ревом зверя, затопляя всю низину, вырывая с корнем деревья, круша кустарники. А на противоположной стороне, привстав на стременах, припав к гривам лошадей, неслись три одинокие фигурки. И среди них одна – с длинными светлыми косами.
– Они успеют, успеют, – бормотал рядом Боб. – У них отличные кони, они обгонят паводок.
В какой-то миг, казалось, это удастся, хотя они уже и скакали, разбрызгивая воду, покрывшую землю. И вдруг вороная лошадь под девушкой споткнулась и стала падать.
– Нет! – закричал Брэндон.
Он бросился по глинистому скользкому откосу, на ходу срывая накидку и расстегивая пояс с мечом. Под ноги он не смотрел, неотрывно глядя туда, где рыжая волна накрыла пытающуюся встать фигурку девушки. Это был конец. Но вот первая волна схлынула, пошла дальше, и на мутных волнах он увидел голову принцессы, увидел, как она барахтается, пытаясь удержаться на плаву. Её несло, но она как-то умудрилась ухватиться за ветки росшей на пути залившего низину потока осины. Осина оказалась достаточно прочной, чтобы выдержать напор воды, и хотя её сильно гнуло, но дерево выстояло, а принцесса смогла удержаться за ветки. Пока...
Вода с ревом и шипением проносилась мимо, неся щепки, бревна, мусор. Брэндон почти не понимая, что делает, рванул застежки на ботфорте, и сорвал с ноги один. Второй он снять не успел. Волна окатила ноги, и в следующий миг, втянув поглубже воздуха, он нырнул в её рыжее мутное месиво.
Он был сильным мужчиной и превосходным пловцом. И он понял, что у него есть только один шанс добраться до принцессы – постараться проплыть под водой как можно дольше. Но сделать это оказалось куда сложнее, чем он думал. Его крутило и вертело в ледяной воде, такой холодной, что она, казалось, достигает до самого сердца. Он упрямо греб, пока что-то не ударило его по плечу, перевернуло. С ужасом он стал сознавать, что потерял ориентацию, не зная, где в этом темном ледяном аду низ, а где верх. Воздуха не хватало... легкие разрывались... воздуха, глоток воздуха!
Какие-то бесконечные вихревые потоки подхватили его и вынесли на поверхность. Брэндон даже не понял, где он, жадно хватая воздух. Намокшая одежда и тяжелый сапог стали тянуть его вниз, в этот мутный кошмар и он начал отчаянно работать руками и ногами, стараясь удержаться на поверхности. Оглянувшись, он вовремя заметил, как прямо на него несется по воде бревно. Его бы сбило и уволокло, если бы он не заметил его и не уклонился в сторону, одновременно навалившись за него – бревно удержало его, дало минутную передышку. Усилием воли он заставил себя определить, где находится. И где принцесса?
Бог, видимо, был на его стороне, ибо он оказался даже ближе к ней, чем думал поначалу. Даже слышал её голос, когда она кричала, из последних сил цепляясь за ветви. Краем глаза он увидел лодку, борющуюся с волнами и каких-то отчаянных смельчаков, стремящихся плыть против течения в их сторону, но в следующий момент он уже не думал о них. Они далеко, а он близко к ней! Бревно, которое могло бы погубить его минуту назад, сейчас несло его прямо к осине. Пора.
Он бросил бревно и сильными взмахами поплыл к ней, хотя руки и ноги, казалось, деревенели от холода. Но силы еще оставались, и он сделал то, что задумал. Ещё миг и он уцепился за ветку подле неё. Как раз вовремя, ибо руки Мэри соскользнули по мокрым ветвям, и её бы унесло, если бы он не успел схватить её одной рукой поперек туловища.
– Спокойно, девочка, спокойно, – сквозь сцепленные зубы шептал он ей куда-то в затылок.
И тут же задохнулся от боли, когда что-то тяжелое ударило его под водой. В глазах потемнело, он с силой сжал ветку и лишь через миг услышал стон Мэри – так сильно он сдавил её тело. Чуть ослабив пожатие и стараясь не думать о полученном ударе, Чарльз заговорил:
– Ветка нас двоих не выдержит, а ствол рядом. По моей команде пробуем доплыть до него. Ты ухватишься за ствол, там выше развилка, я попытаюсь на неё залезть, и втяну тебя. Ну, готова?
Он все ещё видел только её затылок. Принцесса кивнула. И почти в тот момент, когда удерживающая их ветка с треском отломилась, они что есть сил сделали несколько быстрых гребков.
Это был отчаянный момент, но у них получилось.
Чарльз успел одной рукой обхватить ствол, а другой рукой подтянуть к себе принцессу. Её руки сцепились вокруг дерева, и он наконец увидел её лицо, глаза, расширенные от ужаса, почти ничего не понимающие...
– Держись, сейчас попробуем выбраться.
Это казалось невероятным, но каким-то сверхчеловеческим усилием ему удалось, подтянувшись на руках, добраться до развилки на дереве. Потом Брэндон протянул ей руку и схватил Мэри за мокрое, скользкое запястье. В какой-то миг ему показалось, что сейчас её рука выскользнет из его ладони, но девушка сама ухватилась за его кисть свободной рукой, и Брэндон, приложив все силы, втащил её наверх.
Все! Сколько прошло времени? Брэндон наконец стал ощущать неимоверный холод и почувствовал, как дрожит рядом принцесса, стучат её зубы. Наконец она пошевелилась, чуть отстранившись от него.
– Чарльз?
Он тяжело открыл глаза. Совсем рядом Брэндон видел её бледное лицо с прилипшими мокрыми прядями, огромные темно-серые глаза. Надо же, а он и не помнил их цвет, а думал, что они голубые, как и у короля.
Но что-то его смутило. Этот взгляд, сияющий, полный оглушающего счастья и обожания взгляд!
– Ты... О, Чарльз, как же я тебя ждала! И ты пришел, мой герой, мой рыцарь... Это лучшее, о чем я могла мечтать!
Ему казалось, что он бредит. Они только что чуть не погибли, их положение и теперь оставалось критическим, а она говорит эти безумные, лихорадочные слова. И – о, небо! – она смеется! Смеется счастливо и упоенно, обнимает его. Конечно, он её спас, но все же...
– Я так ждала тебя... – плача и смеясь одновременно, твердила она. – Я всегда знала, что ко мне приедешь именно ты!..
И вновь этот взгляд. Брэндон вдруг почувствовал, что не может глядеть ей в глаза, что-то забормотал о том, что король желает вернуть её ко двору; Она почти не слушала, все повторяла, что ждала его... ждала... ждала. И слезы на её щеках блестели как алмазы.
Он отвернулся.
– Вода, кажется, немного схлынула. А вон и лодка. Этим молодцам все же удалось добраться до нас.
Слышала ли она его? Видя её счастливую улыбку и упоенный взгляд, он был не уверен в этом. Лишь когда их снизу окликнули, принцесса наконец-то взяла себя в руки.
Брэндон помог ей спуститься, потом слез сам. В лодке было двое молодых парней. Один совсем зареванный, со смазливым глуповатым лицом, который сразу накинул на плечи принцессы теплый меховой плащ и обнял её. Другой, худой и рыжеволосый стал налегать на весла, прикрикнув на своего сотоварища и велев тому грести, смотрел на Брэндона.
– Вы сегодня сделали великое дело для Англии, сэр. Меня зовут Гэмфри Вингфильд, я ваш дальний родственник и горжусь честью быть одних кровей с человеком, имя которого скоро прославится на всю Англию.
– Смотри лучше на воду, родственничек, – заметил Брэндон. – А то, того и гляди, сведешь на нет все мои усилия.
Когда они наконец добрались до берега, их окружила, толпа, люди орали, шумели, едва ли не понесли на руках. Наконец кто-то дал Брэндону теплый плащ, предложил вина, что было как раз кстати, ибо оно согрело озябшее нутро и даже развеселило.
В Хогли-Кастл они прибыли в окружении целой толпы. Леди Гилфорд уже была осведомлена о случившемся, она плакала, обнимая принцессу, потом рухнула в ноги Брэндону, пытаясь поцеловать ему руки.
– Сам Всевышний прислал вас к нам!
– Нет, миледи. Всего лишь король. И он хочет, чтобы я вернул его сестру ко двору.
– Да, да, конечно, – почти не слушая, что он говорит, сквозь слезы бормотала матрона. – Я так взволновалась, когда вы приехали! И почему, думаю, послали именно вас? А Мэри как знала, что это будете вы...
Наконец достойная леди опомнилась, испуганно замолчав, и уже деловым тоном сказала, что прибывшая с Брэндоном свита устроена, сейчас его проводят в его комнату отдохнуть. Сама же Гилфорд займется её высочеством. И, обняв Мэри за плечи, она увела оглядывающуюся и улыбающуюся Брэндону девушку вверх по лестнице.
«А ведь малышка и действительно стала прехорошенькой», – подумал с запоздалым удивлением Брэндон.
С Мэри он вновь увиделся лишь ближе к вечеру, когда передохнул, поел и привел себя в порядок. Надевая чистую рубаху, Чарльз увидел здоровенный синяк на боку. Слава Богу, хоть ребра были целы.
– А ведь я сегодня мог и погибнуть, – заметил он слуге, помогавшему расправить буфы в прорезях его камзола.
– Но вы совершили подвиг, сэр, – улыбаясь, заметил тот. – Его величество обязан вам жизнью сестры.
«А у меня появился повод выпросить у неё прощение или отвлечь от растраты», – подумал Брэндон.
Принцесса приняла его в своем покое. Она уже оправилась от происшедшего, держалась так, словно ничего не произошло. Чарльз поразился её истинно королевской выдержке и силе духа. А он-то помнил ее нежной, болезненной, впечатлительной. Сейчас Мэри, словно на троне, восседала на низком табурете без спинки, прямая и грациозная, изящно уронив руки на пышные складки малиновой юбки. Вокруг стояли ее дамы: леди Гилфорд, Джейн Попинкорт, а также две новые дамы из прибывших – Нанетта Дакр и почтенная Люсинда Моубрэей. Брэндон же глаз не мог отвести от Мэри. Да, эта девочка просто расцвела в глуши! Брэндон с удивлением глядел на её распущенные пышные волосы, придававшие ей романтический и просто волшебный вид, так выделяющий принцессу среди строгих пятиугольных чепцов окруживших её дам. На солнце её волосы показались ему очень светлыми, сейчас же, в полумраке, приобрели золотисто-рыжеватый оттенок, и волнистой массой обрамляли её лицо, ниспадая на плечи пышными волнами, завиваясь на концах в роскошные локоны. Лицо необычайно привлекательно: гордые дуги бровей и длинные изогнутые ресницы казались особенно темными при столь светлых волосах и матово-белой коже. Нос небольшой и тонкий, овал лица безупречен. Губы несколько полноваты и, хотя она строго поджимает, это не скрывает их чарующей чувственности и прелестной ямочки на подбородке. Несмотря на некоторую худобу, у Мэри была полная и красивая грудь, особенно обращающая на себя внимание на фоне тонкого стана. А манеры чисто королевские, привычка держать голову полна аристократического изящества.
– Итак, наш брат Генрих решил сменить гнев на милость, – с места в карьер взяла принцесса.
Брэндон тут же рассыпался в цветистых уверениях, как его величество счастлив будет вновь встретиться с любимой сестрой, описывая, какую торжественную готовит он ей встречу. Но ответные слова Мэри о брате были сухими и колкими, так что Брэндон решился напомнить ей, о причине послужившей причиной ссылки. Однако Мэри тут же отрезала, что все последующие неудачи Генриха и Катерины лишь подтверждают, что они не способны иметь наследника и без её вмешательства.
Лицо Брэндона стало каменным.
– То, о чем вы сейчас говорите, по сути, является государственной изменой.
– Для вас, может быть. Но для меня это чисто семейный вопрос.
– Тогда осмелюсь заметить, что даже в обычных семьях женщинам полагается быть покорными воле главы семьи. А ваш брат не только король Англии – да хранит Господь священную особу нашего государя, – но и имеет на вас все права, как старший брат. И с вашей стороны будет наивысшим безрассудством проявить непокорность к нему.
– Вы считаете меня безрассудной? – почти сердито спросила она. Теперь Брэндон улыбался. Он склонился, прижав руку к груди:
– Я считаю ваше высочество восхитительной. Она просияла.
– Надеюсь верить, что вы говорите от сердца.
– От чистого сердца, миледи.
– Тогда, может, также чистосердечно вы скажете мне, каковы планы нашего августейшего брата Генриха насчет дальнейшей судьбы его сестры?
– Первоначально он желает видеть вас подле себя.
– И только?
– Мне более нечего вам сказать. Я только выполняю свою миссию.
– Но ведь вы в курсе, отчего Генрих Тюдор вдруг велел так спешно привезти меня. Меня что, решили срочно выдать замуж, как того требуют государственные интересы?
«Она проницательна», – отметил Брэндон, вслух же заметил, что ему ничего не известно насчет намерений короля. Но Мэри встретила его слова откровенной иронией: неужели он, любимец короля, поверенный его тайн и ближайший советник, не в курсе, что решил по её поводу король. Брэндон уходил от ответа. Король просто сильно скучает по сестре, он решил, что она должна вернуться и стать украшением его двора.
Мэри на какое-то время задумалась. Могло быть и так, как говорит Брэндон. Но с другой стороны – ей семнадцать лет, время, когда принцесс королевских кровей выставляют на рынок невест.
– Эрцгерцог Карл требует выполнения давнишнего договора? – спросила она.
– Ещё как требует, – улыбнулся Брэндон.
– И?..
– Мне ничего не известно.
Мэри рассердилась. Он лгал ей. Лгал! Она понимала это, как понимала и то, что ничего от него не добьется. Брэндон. человек её брата, и ни её чары, ни давнишние теплые отношения меж ними, даже её гнев не заставят его сказать, какова её судьба. А она страшилась будущего. Брэндон же... Какой он стал далекий, чужой, и вместе с тем, какой восхитительный трепет охватывал её от одного его взгляда! Фаворит её брата... Преданный рыцарь. Не ее, а Генриха. И возможно, даже сегодня, рискуя жизнью, спасая ее, он думал только о том, чтобы отличиться перед королем и снискать ещё большее расположение. И она спросила Брэндона об этом сухо, не глядя на него.
А когда подняла взгляд, увидела, как что-то изменилось в его лице. Меж красивых бровей залегла глубокая борозда, скулы напряжены.
– Думайте, как вам угодно, миледи.
Она видела, что сделала ему больно, и от этого больно стало ей самой.
– Идите, сэр. И простите меня, ради Бога.
Он поклонился и молча пошел к двери, когда услышал шорох её платья и голос, зовущий его. Мэри встала, она была напряжена и взволнована, но в огромных глазах так и плясали дерзкие чертики. Этой резкой, сиюминутной сменой настроения девушка напомнила ему Генриха.
– Сэр Брэндон, неужели вы думаете, что я не найду способа заставить вас раскрыть мне то, что вы пытаетесь утаить?
Когда он вышел, дамы стали готовить принцессу ко сну.
– У вас был такой тяжелый день, столько переживаний! Завтра непременно надо заказать службу и возблагодарить Бога за ваше чудесное спасение, – восклицали они.
– Непременно, – задумчиво ответила принцесса. Джейн внимательно приглядывалась к Мэри. Она уже успела хорошо изучить свою юную госпожу и понимала, что та что-то задумала и, уже натягивая на неё одеяло, не удержалась, чтобы не спросить, что у той на уме. Она имела на это право, у них с принцессой уже сложились достаточно близкие отношения, и они не таились друг от друга.
Но на этот раз Мэри лишь улыбнулась.
– Ничего, – тихо сказала она. Но глаза её возбужденно блестели. Джейн, а ты заметила, как Брэндон глядел на меня? – и засмеялась чему-то.

* * *
Выпив перед тем, как лечь, бокал посета, Брэндон скинул всю одежду и уютно устроился в постели, которую согревал обернутый во фланель кирпич. Его ложе стояло в небольшом алькове, в углублении стены, занавес был откинут, и Брэндон, подперев согнутой в локте рукой голову, задумчиво смотрел на огонь, горевший на подиуме старинного камина с навесным колпаком-вытяжкой. Топили ароматным яблоневым деревом, потрескивание пламени придавало уют этой несколько мрачной комнате, с маленькими квадратными окошками и толстыми каменными стенами.
Брэндон размышлял.
Поистине трудный был сегодня день. Во-первых, он едва не погиб, но стал героем дня. Во-вторых, понял, что принцесса влюблена в него. Она и раньше относилась к нему по-особому, но одно дело, когда это привязанность ребенка, другое, когда тебя выделяет из окружения, не сводя откровенно радостных глаз, юная и весьма привлекательная леди – принцесса. Это несколько смущало его. Её бурная радость, когда она узнала его, служила укором за его полнейшее равнодушие к её судьбе все эти годы. Правда, сегодня он спас ее, и это отчасти возмещает его равнодушие... И все же принцесса могла оказаться и права, когда решила, что он рисковал жизнью ради неё, только чтобы угодить королю. Поэтому ее вопрос так и задел его. Ведь сегодня он был абсолютно искренен, когда, поддавшись страху за жизнь Мэри, не думая о себе, кинулся в мутную воду.
А потом эти ее бьющие через край влюбленность и восхищение. Она помнила и ждала его все это время.
Что ж, Брэндон привык, что нравится женщинам, и научился использовать это. Он облагодетельствован её братом, так почему бы ему не быть и в фаворе у Марии Тюдор? Однако его смущало неприкрытое обожание в её глазах. Наверняка это уже многие заметили, заметят и при дворе, а это уже опасно...
Брэндон спал обычно чутко. Даже в какой-то миг пробудился, сквозь дрему различив крик петуха на хозяйственном дворе. Откуда-то долетел благовест колокола, слышался лязг цепей подъемного моста, цокот подков во дворе. Брэндон зябко поежился. Воздух в комнате выстыл за ночь, дрова в камине еле мерцали. Но встать, развести огонь пожарче было лень, как и лень позвать слугу за дверью, чтобы возложить это на него. И, натянув плотнее меховое одеяло, Брэндон вновь погрузился в самый крепкий предутренний сон. Он не услышал, как тихо отворилась дверь, послышались легкие шаги, чуть скрипнула кровать, когда рядом кто-то сел. Потом сквозь дрему он ощутил нежное, едва ощутимое прикосновение к щеке.
Брэндон медленно приоткрыл отяжелевшие со сна веки, ещё смутно соображая.
Она показалась ему нереальным, волшебным видением в полумраке. Мерцающие огромные глаза, волны растрепанных волос, нежная линия горла над стянутой шнурком рюшью сорочки.
– Чарльз...
Легкая улыбка тронула её губы.
Брэндон окончательно проснулся и подскочил, ошалело глядя на неё.
– Вы что, совсем рехнулись, миледи? У неё был хитрый и довольный вид.
– Тс-с-с!
Она прижала пальчик к губам, оглянулась на дверь.
– Ваш слуга спит у порога и не услышал, как я перешагнула через него.
– Немедленно уходите!
– И не подумаю!
До Брэндона вдруг дошел весь ужас происходящего. Он только приехал, и утром её застают в его спальне. Он совершенно раздет, на ней одна рубашка. У него в голове вдруг стали появляться какие-то смутные мысли о том, как поднимаются складки сорочки на её соблазнительной груди, как мягко облегает ткань стройные бедра... К дьяволу!
Он стал отодвигаться от неё, стараясь прикрыть обнаженный торс одеялом. Чарльз покраснел, видя, какими глазами она разглядывает его живот, грудь, обнаженные плечи.
– Вы бесстыжая молодая леди.
– По правде сказать, мне стыдно. И очень страшно.
– Тогда какого черта вы делаете здесь?
У него пересохло во рту при мысли, что подобные утренние посещения для неё – дело привычное. Кровь Господня! Он ведь ничего не знает о её жизни в Хогли.
Брэндон сильно сжал её локоть.
– И часто вы шастаете по мужским спальням?
– Пустите, мне больно!
Он зажал ей рот, со страхом глянув на дверь, когда услышал, как снаружи кто-то прошел. От страха, что их обнаружат вместе, в груди разлился дикий холод.
– Пустите! – вырвалась Мэри. – Не смейте касаться меня!
Эта её фраза несколько успокоила его. По крайней мере, она достаточно дика, чтобы чувствовать беспокойство от мужского прикосновения – вырвалась, даже отскочила. Ух, уж этот её вид в рубахе!.. Сквозь тонкую ткань на груди проступали темные очертания сосков.
Брэндон почувствовал, как кровь глухими ударами застучала в висках.
– Немедленно уходите!
– Только после того, как вы скажете, что меня ожидает! – и принцесса улыбнулась. – Я ведь говорила, что всегда добиваюсь своего!
– Ради Бога, Мэри... ваше высочество. Вам надо уйти.
– Я и уйду. Никто не заметит, что я была здесь, все ещё спят. А я буду хранить в секрете имя моего предполагаемого жениха.
– Я вам ничего не скажу.
– Что ж, тем хуже для вас. Если узнают, что утром я вышла из спальни покорителя сердец Брэндона... Думаю, сэр, нам лучше договориться.
Брэндон вдруг ощутил настоящую злость. Эта легкомысленная своенравная красотка собиралась посягнуть на самое дорогое для него – на его положение. Ведь малейшего слуха будет достаточно, чтобы разразился скандал, Генрих пришел в ярость и все, что было добыто Брэндоном, рухнуло в один миг. Более того, он будет обесчещен, изгнан... если не попадет в застенок за попытку соблазнить сестру короля. И все ради её нелепой прихоти, глупого упрямства!
У Брэндона даже мелькнула мысль вскочить и вытолкать её взашей из комнаты. Остановило его только соображение, что он наг, и если принцесса неправильно истолкует его порыв, да ещё, чего доброго, испугается и поднимет визг...
Он старался говорить спокойно, хотя голос его и дрожал от гнева:
– Ваше высочество, мне не о чем с вами договариваться. Ничего, что вас смогло бы заинтересовать, я не знаю. Просто, многие просили о вас при дворе, да и сам король без вас сильно скучает. Он давно забыл прошлые обиды и хочет видеть вас подле себя.
– Значит, мой брак с эрцгерцогом Карлом остается в силе?
– По-моему, так. По крайней мере, я не вижу оснований сомневаться в этом. Все, Мэри, а теперь уходите. Если не ради моей репутации, то хотя бы ради своей. Подумайте, что мне грозит, если вас кто-нибудь увидит здесь. Слышите шум в замке? В любую минуту кто-нибудь может войти. Уходите... Хотя бы из благодарности за то, что я для вас сделал вчера.
Последняя фраза звучала малодушно, но ему следовало убедить ее, заставить уйти. Он видел, что Мэри не очень-то ему поверила, и он взывал к её чувству благодарности за свое спасение.
Кажется, она заколебалась и наконец повернулась к двери. Слава Богу!
Но едва она коснулась дверного кольца, как отпрянула. В коридоре послышалось позвякивание шпор, тяжелые торопливые шаги, которые остановились как раз у порога комнаты Брэндона. Какое-то время пришедший что-то говорил, будя охранника, потом громко постучал.
– Брэндон, открой, это я.
Томас Болейн. Услужливый, но всегда себе на уме придворный. Сейчас в его голосе чувствовалось нетерпение.
– Чарльз, открой. Мне надо тебе кое-что сообщить. В любой миг дверь могла отвориться.
Брэндону показалось, что кровь заледенена в его жилах. А Мэри вдруг заметалась по комнате, то пытаясь залезть под лавку, то присесть за спинкой кресла, то дергала крышку сундука. Она задела табурет, и тот с грохотом опрокинулся.
– Я вхожу, Чарльз.
Мэри успела кинуться к двери, налечь на створку, и она захлопнулась.
– В чем дело? – раздался удивленный голос за дверью.
– Не входи, я не одет, – крикнул Брэндон, хотя более глупого предлога, казалось, и придумать нельзя было. Ещё миг, и Болейн поймет, что он не один, и наверняка постарается узнать, с кем провел ночь шталмейстер его величества.
И тут Мэри с разбегу прыгнула на кровать, почти топчась по Брэндону, перескочила через него и юркнула под одеяло у стены, накрывшись с головой.
– Куда?! – в ужасе зашипел Брэндон, но потом сообразил, что сейчас это единственный выход. Кровать стояла наполовину в алькове стены и там, где притаилась принцесса, было достаточно темно. Брэндон быстро задул огонек ночника, бросил ей на голову подушку, совсем не думая, чем она будет дышать, да и удобно ли ей и, облокотясь локтем на неё, крикнул:
– Томас, это ты? Входи, спросонок я принял тебя за благонравную Гилфорд.
– И, конечно же, испугался, что она лишит тебя невинности, – хмыкнул. Болейн. – Так хлопнуть дверью у меня перед носом... Или ты не один?
Брэндон не намерен был шутить. Глядя на придворного исподлобья, он старался унять дрожь. Болейн протеже Катерины, его услужливость вошла в поговорку, но если он что-то заподозрит… Чарльз чуть привстал и теперь полусидел на кровати, закрывая собой распластавшуюся под одеялом Мэри.
– Что тебе надо, Томас?
Болейн был ещё в высоких сапогах и дорожном плаще. Он поднял опрокинутый принцессой стул и сел недалеко от кровати. В полумраке Брэндон видел, как он стащил с головы берет.
– Я тебя почти не вижу, Чарльз. Огонь догорел, не подбросить ли дров?
– Я здесь и слушаю тебя. Что случилось?
Болейн оперся локтями на колени, чуть склонился вперед.
– Я так гнал коней... По дороге я столкнулся с курьером короля, который сообщил, что принцессу не следует спешить везти ко двору, так как прибыли послы от эрцгерцога с намерением отвезти её в Нидерланды. И король не хочет, чтобы Мэри оказалась при дворе до того, пока их не спровадят. К тому же Генрих желает до приезда сестры привести в порядок её резиденцию в Ванстедском дворце, где присланный из Франции художник напишет портрет её высочества...
– Замолчи! – сердито остановил его Брэндон. Томас Болейн поглядел на него удивленно, даже обиженно.
– В чем дело, сэр? Слухи уже поползли. И этот художник из Франции...
– Я сказал, умолкни!
Он готов был пришибить Болейна, вытолкать за дверь, но вынужден был оставаться на месте.
– Вам что, не ясно, что следует держать по этому поводу язык за зубами? Вы что, не понимаете, что глупо врываться вот так ко мне в комнату ни свет, ни заря и будить меня только затем, чтобы сообщить, что мне не следует торопиться.
– Но я прибыл с дочерью и хотел просить вас представить ее...
– Какого черта, сэр! Я же обещал вам, что Мэри Болейн станет фрейлиной принцессы. И теперь я спрашиваю, какого черта вы меня разбудили?
У Болейна был оторопелый вид. Он стал что-то бормотать насчет того, что фургоны не поставлены в сарай, а привратник говорит, что с отъездом не будут задерживаться...
– И вы тут же, сломя голову, несетесь ко мне, будите, словно где-то пожар и мило уверяете, что я могу поспать подольше. В таком случае вы осел, сэр Томас Болейн!
Брэндону не следовало бы быть столь грубым с этим излишне спешившим услужить придворным. К тому же Болен был зятем герцога Норфолка... Но сейчас, когда за Чарльзом чуть пошевелилась Мэри, когда он чувствовал спиной исходящее от неё тепло и думал только о том, что в любой момент все может открыться, – вести любезный разговор было просто свыше его сил.
Брэндон понял, что приобрел в лице тихого Болейна нового недруга, увидев, как тот отшатнулся, как обиженно задрожал его подбородок. Но сэр Томас сдержался, сидя ещё какое-то время с холодным отчужденным видом, а потом встал.
– Сожалею, что вас пришлось побеспокоить, сэр. Вы, видимо, так крепко спали!
Едва затихли в конце коридора шаги Болейна и верный Льюис прикрыл дверь, Брэндон резко повернулся к Мэри, откинул подушку и скинул одеяло. Она лежала на спине, вытянув руки и зажмурившись. Он слышал, как она облегченно перевела дыхание, потом медленно открыла глаза и посмотрела на него.
– Итак, мой брак с эрцгерцогом – дело прошлое. И мной заинтересовались французы. Джейн мне говорила, что Франциск Ангулемский был бы для меня неплохой партией.
По сути, ей было очень страшно и стыдно. И она старалась говорить все это спокойно, чтобы не думать о нелепейшей ситуации, когда она оказалась в постели с раздетым молодым мужчиной. Больше всего ей хотелось сейчас сохранить достоинство и поскорее улизнуть. Её мучило молчание Брэндона, пугала его близость.
Брэндон же этого не знал. Сам расчетливый циник, он считал её такой же. И был поражен её хладнокровием, её способностью так спокойно рассуждать после того, как они только что избежали грандиознейшего скандала. Да еще, в общем-то, и не избежали. Она все ещё здесь, с ним и он почти что чувствовал лезвие топора на своей шее. И эта глупая девчонка ещё смеет обсуждать с ним политические планы насчет её замужества!.. Брэндона просто захлестнула ярость. Захотелось схватить её за горло, трясти, вдавливать в подушку или же опустить кулак со всей силы на эту легкомысленную, пустую головку.
Чарльз почти боялся, что так и сделает – он тяжело дышал, его всего трясло. Брэндон заметил, как она испуганно отодвинулась от него, стала пытаться встать...
Он вдруг схватил её за волосы, рывком запрокинул голову, наваливаясь. Она вздумала играть с ним? Что ж, он ей покажет, чем это может кончиться.
От боли Мэри громко ахнула, а когда его тяжелое тело надавило на неё, забилась, пытаясь его оттолкнуть, брыкалась и извивалась, пока он тряс ее, что-то тихо шипя ей в лицо сквозь зубы. Она дико испугалась и уже была готова завопить, когда он, успев опередить её порыв, сделал первое, что пришло в голову – прижался ртом к губам Мэри.
Она глухо застонала под ним, испугавшись ещё сильнее. Первое, что ей пришло в голову – что Брэндон укусил ее. В самом деле, это было очень похоже на укус, столь сильно зубами и губами он пытался зажать ей рот. Он был таким тяжелым и абсолютно голым...
«Он сейчас меня изнасилует!» – вдруг решила Мэри, и от этого ещё сильнее стала вырываться, бить его по спине, пытаться оттащить за волосы, пока он резким движением не поймал её руки и не вдавил их в кровать над головой. Боже, как же он был силен! Мэри чувствовала, что ничего не может поделать, она лишь слабо мычала, продолжая выгибаться дугой, пока не застыла, задыхаясь и начиная мелко дрожать от сдавленного плача. И вдруг замерла.
Она не смогла уловить момент, когда произошла перемена. Но его жесткий рот, который до этого так безжалостно мял и подавлял её губы, вдруг стал ласковым, мягким, покоряющим. Она едва не задохнулась, ощутив, как его язык вдруг проник ей в рот, встретился с ее. Она сделала судорожный глоток, и получилось удивительно – она ответила ему. Ибо её губы вдруг слились в едином с ним порыве, стали поразительно чувствительными, и от этого закружилась голова, она перестала понимать, что происходит, лишь отвечала его губам, согревалась его дыханием, оглушенная стуком собственного сердца и горячей, незнакомой волной, разливающейся из глубины тела.
Когда его губы разжались, она словно не могла какой-то миг открыть глаза. Потом увидела его напряженное, склоненное над ней лицо, странный отблеск в его глазах. Она вздрогнула, ещё не понимая, чего боится – его гнева или его близости. Он дышал, как загнанное животное, и она с удивлением поняла, что дышит точно так же. И вдруг улыбнулась, ещё не подозревая, какая нежная и покорная у неё улыбка.
Он вдруг тихо застонал. Приник к её плечу, и она, сама не зная, зачем это делает, ласково обняла его, запустила пальцы в его длинные жесткие волосы, такие шелковистые одновременно...
– Мэри, – прошептал он ей в ложбинку у плеча, и от его дыхания, касавшегося её кожи, по её телу до кончиков ногтей прошла дрожь. Она сама повернула к нему лицо, и когда их губы вновь встретились, испытала ошеломляющую радость. Её ещё никто так не целовал. Она знала поцелуи Боба и Гэмфри, Илайджи и других... Но никогда ещё с ней не творилось подобного. И когда Чарльз сильнее прижал её к себе, целуя так, словно не мог насытиться, она тихо застонала, приникнув к нему всем телом.
Как же он нежен... Как силен!.. Так упоительно было чувствовать себя слабой и покорной в его руках. У неё стучало сердце, она ничего не понимала, и вместе с тем все её чувства до странности обострились. Она ощущала его тяжесть, ощущала как его твердая, как камень, горячая грудь прижималась к её мягкой груди. Потом она поняла, что его рука скользнула по её телу, по вздрагивающему животу, изгибу бедра, коснулась ноги, с которой в пылу борьбы сползла рубаха. Потом, лаская, оказалась на внутренней стороне бедра, стала скользить выше... Это было необыкновенно... И так страшно, даже стыдно... Когда же он сильнее прижался к ней бедрами и она ощутила внизу его твердую плоть, она почти запаниковала.
Помимо воли её руки уперлись ему в плечи, пытаясь оттолкнуть, Мэри стала ловить ласкающую её руку.
– О нет! Не надо...
Она произнесла это резким, почти громким голосом.
Брэндон повиновался. Приподнявшись на локтях, он глядел на неё, видел её нежную и умоляющую улыбку, поначалу ощущая лишь стук собственного сердца и легкую досаду. Он понимал, что в ней заговорила её девичья стыдливость, как и понимал, что долго она не устоит, если он захочет. И какой-то миг боролся с охватившим его искушением. Ведь Мэри смотрела на него так нежно и так доверчиво... Их тела были так близко, разделенные только тонкой тканью её смятой рубашки. Она нервно стала натягивать на колени подол, при этом чуть приподнявшись, и он еле сдержался, чтобы вновь её не опрокинуть.
На помощь пришел рассудок. Его слабый поначалу голос зазвучал наконец в полную силу, когда Брэндон окончательно сообразил, что сейчас может произойти и чем ему это грозит впоследствии.
Он резко отшатнулся от неё, вскочив с кровати.
У Мэри расширились глаза, когда она увидела его сильное, нагое тело, огромное и темное в полумраке комнаты. Чарльз подошел к тазу для умывания и, схватив кувшин с водой, вылил его себе на голову. Жадно втянув воздух, он оглянулся на неё. Её охватил стыд от того, что он видит, как она его рассматривает. Она отвернулась. А когда вновь посмотрела, он уже был в теплом, опушенном мехом халате, нервно стягивая на талии опояску.
– Убирайтесь! Немедленно!
Это было сказано грубо, почти зло, но она лишь согласно кивнула. Ей вдруг стало так стыдно…стыдно... стыдно!..
Когда он удержал её у двери, она едва не зашипела на него, резко выдернув руку жестом, словно собираясь ударить.
Он бесцеремонно оттолкнул ее. Потом осторожно приоткрыл дверь.
– Льюис!
Слуга так и подскочил.
– Что угодно?
– Вот что, дружок, сбегай на кухню и принеси мне пива.
По виду слуги не было похоже, что он что-то заметил ранее. Позевывая и почесываясь, он поплелся по сводчатому коридору к лестнице.
Брэндон еле дождался, когда он исчезнет. Оглянувшись на принцессу, он кивком указал на дверь.
– А ну, быстро!..
Она так и шмыгнула за приоткрытую створку. Чарльз заметил, что она побежала не в проход, по которому вышел Льюис, а в другую сторону коридора. Что ж, она лучше его знает замок, сообразит, как проскочить незамеченной.
Брэндон какое-то время прислушивался. Было тихо, только откуда-то снизу, со стороны кухни, слышался лязг котлов и отдаленные голоса. Возможно, все и обойдется...
Он прислонился к двери. После нервного напряжения его охватила безмерная усталость. Он только что был на волосок от гибели, не менее чем вчера, когда барахтался в мутной воде среди проносившегося мусора. Да, опасная вышла поездка. Он думал об этом, пока не заметил, что улыбается. Хмыкнув, Брэндон засмеялся, потом просто зашелся от хохота.
Таким, изнемогающим от смеха, его и застал вернувшийся Льюис и тоже стоял, глупо улыбаясь, глядя на хохочущего хозяина и сжимая в руке кружку с пивом.

Глава 5

Апрель 1514 г. 
Первое, что надлежало сделать Брэндону – это наладить отношения с Мэри Тюдор, тактично вернув их в нормальное русло. В этом были свои трудности, в основном из-за непредсказуемости самой Мэри. Брэндон ловил себя на мысли, что опасается реакции принцессы. Обижена ли она, испугана ли, хватит ли у неё сообразительности вести себя, как ни чем не бывало, или она начнет игнорировать его, или закатит скандал? Но Брэндон делал ставку на её влюбленность в него.
С утра он успел перехватить Мэри Болейн, вошедшую в свиту принцессы. Он знал эту красивую дочь сэра Томаса ещё по Нидерландам, был с ней в хороших отношениях, и она сообщила ему (после двух-трех монет и поцелуя, от которого прямо растаяла), что если Чарльз хочет свидеться с принцессой, то лучше попозже, когда они займутся подготовкой её нового гардероба и когда у Мэри, как у всякой женщины в таких случаях, улучшится настроение.
Но Брэндон все же решил основательно подготовиться к встрече. Оседлав коня, он поскакал в Испвич, ближайший город, где рассчитывал найти ювелирную лавку. Он хотел сделать Мэри подношение, ведь женщины добреют, если их одаривают. И Чарльз решил приобрести для принцессы что-либо особенное, если таковое найдется в глуши Саффолкшира. Оказалось, нашлось: две великолепные броши – удивительно тонкой работы камеи в оправе из золота с перегородчатой эмалью и вкраплениями мелких изумрудов. Теперь Брэндону было, что предложить в качестве примирения.
У себя в покое Мэри Тюдор крутилась перед зеркалом, примеряя сметанное на живую нить платье. Услышав, что её хочет видеть сэр Брэндон, девушка вспыхнула. Краснела она также быстро, как и её августейший брат.
– Прикажете ввести его? – спросила Мэри Болейн.
Мэри даже задрожала. Она с самого утра ждала и боялась встречи с Чарльзом. Ей казалось, что она не сможет даже поднять на него глаза. Хотя, что за ерунда? Когда это августейшие особы терялись перед своими подданными? Видимо, она совсем одичала в этой глуши!
Мэри напустила на себя невозмутимый вид и, накинув на недошитое платье пелерину, величественным жестом отослала женщин. Сердце её гулко колотилось, и этот предательский жар на щеках...
Войдя, Брэндон учтиво поклонился.
– Я прошу ваше высочество простить меня. Так глупо было мне перепутать свою комнату с вашей... этим утром. Но я ещё не очень хорошо изучил замок, и это утреннее недоразумение...
– О чем вы? – растерялась Мэри. – Это я должна...
– Вы мне ничего не должны, милели. Я просто перепутал.
Они обменялись взглядами, и вдруг расхохотались.
– Если моя принцесса простила меня, – наконец молвил Брэндон, – то нижайше прошу принять от меня это скромное подношение.
И он открыл перед ней шкатулку с камеями.
– О, Благословенная Дева! Это мне?..
У неё загорелись глаза при виде украшений, принцесса заулыбалась и, присборив над сгибом локтя рукав, даже позволила ему пристегнуть броши. Глядя, как ловко справлялись с поручением его тонкие длинные пальцы, Мэри невольно вспомнила, как эти руки касались её кожи, какие ощущения вызывали... и почувствовала, как горят щеки.
Брэндон же с самым невинным видом улыбался.
– Так все забыто? Я прощен?
Она лишь кивнула, отворачиваясь и давая понять, что он может идти. Но ничего забывать Мэри не собиралась. И едва за ним захлопнулась дверь, как она в танце прошлась по комнате и остановилась перед зеркалом. Мэри казалась себе восхитительной; и ещё она думала, что ей не составит труда влюбить в себя Чарльза Брэндона.
Все дни, что они оставались в Хогли, Мэри и Чарльз вынуждены были часто общаться. Задержка всем была только на руку. Принцессе готовили положенный гардероб, знакомили с нововведениями этикета, а в свободное время она улаживала свои дела в Хогли, давая кастеляну последние указания. Но стоило появиться Чарльзу, как она оставляла все дела. Он же веселил ее, развлекал, исподволь обучая тому, от чего она отвыкла, живя в глуши. Но ни он, ни принцесса больше не обмолвились о происшедшем в комнате Чарльза. Для обоих это была запретная тема.
Мэри жаловалась Брэндону:
– Моя Гилфорд отказалась сопровождать меня ко двору. Для меня это удар, я ведь так привыкла к ней. А она все твердит, что я уже достаточно образованна и такой взрослой принцессе не нужна гувернантка, считая, что сама уже немолода, что ей не место при блестящем дворе Генриха Тюдора. Мег хочет уехать в свой Кентский замок, заняться делами имения. Но я-то ведь знаю, что она едет с Джонатаном Холлом!
Брэндон пытался её утешить, убеждал, что теперь при ней будут самые блестящие леди двора: достойная и услужливая Люсинда Моубрей, знающая все тонкости этикета Мэри Болейн, умница Нанетта Дакр и, наконец, верная Джейн Попинкорт.
Мэри чуть улыбалась.
– Да, Джейн едет со мной. Леди Гилфорд когда-то очень предвзято к ней относилась, а потом даже полюбила. Говорит, что Джейн предана мне, а преданность следует ценить. А Джейн ради меня даже отказалось от брака с Бобом Пейкоком, хотя он очень богат и любит ее.
Брэндон вслух восхищался этим шагом преданной фрейлины, про себя же отметил, что понимает отказ мисс Попинкорт. Она была придворной дамой, и не могла не знать, какая блестящая перспектива открывается перед ней, если она станет наперсницей принцессы. Это куда значительнее, чем быть женой торговца из Ипсвича! К тому же Джейн может ещё надеяться вновь завоевать короля и возвыситься при дворе. Да, он понимал мотивы Джейн. Что до него самого, то придворная жизнь была всем, что ему нужно сейчас. И он старался увлечь Мэри той новой судьбой, какая ждет её при дворе, благо она более не настаивала, чтобы он открыл ей, за кого её хотят выдать замуж.
Мэри слушала его с интересом и вниманием, но иногда на неё словно накатывала грусть. И она удивляла его, говоря, что ей будет недоставать Хогли, что она любит эти места. Она вдруг осознала, что привыкла к этой жизни, к своей свободе. Бродить по зеленым лугам, сидеть с удочкой у рва, жить беззаботной и простой жизнью среди этих милых людей...
Вздыхая, она вкладывала руку в его ладонь, и вдруг бросала быстрый загадочный взгляд из-под полуопущенных ресниц, от которого Брэндона бросало в жар. Порой Мэри действовала на него, как бокал шампанского. В нем словно что-то вспыхивало... и гасло под влиянием рассудка и осторожности. Просто малютка дьявольски соблазнительна и кокетлива. К тому же – заметил он с некоторой досадой – свои чары она пробует не только на нем. Она просто свела с ума Гарри Гилфорда, заигрывала с Болейном. А эти её две тени – Гэмфри и Илайджа! Порой Брэндон едва ли не ревновал ее. И если с Гэмфри, достаточно предприимчивым, чтобы попроситься в свиту шталмейстера двора, Брэндон смог поладить, то с этим, как его величали, «гусенком» Илайджей, он ничего не мог поделать. Тот, казалось, только и жил взглядами Мэри. А тут ещё и сама принцесса заявила, что желает включить его в свою свиту, не желая с ним расставаться.
Брэндон был против. Да этот парень насмешит весь двор деревенской неуклюжестью и может скомпрометировать её высочество своими влюбленными взглядами! Мэри глядела на Брэндона с наивным кокетством:
– Уж не ревнуете вы меня, Чарльз? Столько пыла, горечи...
В день их отъезда, Мэри расплакалась, глядя на удаляющиеся стены Хогли, но вскоре вытерла слезы, стала весело болтать со своими женщинами, загадывать загадки, даже напевала что-то, пытаясь подыграть себе на лютне. Потом принцесса велела подвести верховую лошадь – её высочеству было угодно ехать верхом, и непременно во главе кавалькады, рядом с Чарльзом Брэндоном.
Свита многозначительно переглядывалась, кивая друг другу в их сторону: все уже заметили предпочтение, которое принцесса оказывает шталмейстеру. Чарльз сам не заметил, как невольно перешагнул через какие-то условности ещё в Хогли, но он пытался оправдать себя: ведь он в фаворе у Тюдоров, с Мэри рос, как с сестрой, всегда был близок с ней, к тому же разве он не обязан развлекать и веселить ее? Но все же он сдерживал себя, памятуя, что у него есть и серьезная тема для разговора... Об исчезнувших средствах на ее содержание, например, и о том, что ей не следует жаловаться на бедность в Хогли брату. Но едва он мягко стал обговаривать с ней этот вопрос, лицо принцессы помрачнело.
– У меня было лишь сто человек штата, да и то половина из них разбежалась, – тихо проговорила она. – Я жила на мизерные подачки. Мы не позволяли себе съедать в неделю более чем на два фунта, и чуть больше тратить на дрова и свечи. Я ходила в штопаных платьях и не могла позволить принимать гостей. А ведь я Тюдор, сестра короля. Моему брату должно быть стыдно, что он так обошелся со мной.
У Брэндона сжалось сердце, начинал жечь стыд. Он ругал себя последними словами и почти жалел, что не в силах произнести их вслух. И в то же время он понимал, что должен как-то извернуться, отвести от себя угрозу, лгать ей... Поэтому Чарльз переводил разговор на Генриха, сводил все на траты, которые королю пришлось предпринять ради военной кампании.
– Упомяните ещё пиры и турниры, что он устраивает при дворе, и о коих мне вы столько рассказывали!
– Вы примете в них участие, и блеск, каким окружит вас король, сторицей возместят то, что вы пережили в Хогли.
Мэри молчала.
– В Хогли я была счастлива, – вскинула она голову. – А главное, я научилась сама полагаться на свои силы. И смогу выстоять перед Генрихом.
Брэндон приходил в ужас от этих слов, более того, почитал их едва ли не святотатством. Пусть он и знал все тайны и слабости Генриха, но для него брат этой упрямицы всегда был прежде всего его величеством королем Англии, человеком, наделенным неограниченной властью. И он поспешил предостеречь Мэри:
– Когда вы будете при дворе, то поймете, что люди живут и умирают по воле короля.
Она лишь пожимала плечами.
– Я прекрасно помню предсказание о Генрихе: начнет править как ягненок, но станет свирепее льва. Но, кажется, вы хотите запугать меня, сэр Чарльз?
– Нет, я просто хочу показать вам и обратную сторону медали. Однако для вас Генрих – прежде всего брат, единая плоть и кровь. И он любит вас... возможно, даже испытывает перед вами чувство вины. И вы сможете даже сыграть на этом.
Стоп! Дальше говорить не следовало. Она сама должна разобраться в интригах придворной жизни.
Мэри словно не слышала его, лукаво поглядывая из-под ресниц. Брэндон умолкал и ловил себя на мысли, что откровенно любуется ею. Как грациозно она держится в седле, как ей идет этот наряд из светло-коричневого бархата с широкими рукавами! Её маленькая шапочка прикрывает лишь затылок, а волосы, спрятанные под сетку, выбиваются, и так красиво завиваются легкими прядями на ветру.
– Вы так смотрите на меня, Чарльз!
– На вас иначе невозможно глядеть. И я, и Гэмфри, и Илайджа...
– Причем тут Гусенок? Мы говорим о вас.
– А когда вы будете при дворе, все мужчины...
– Продолжайте! Влюбятся в меня, ведь я так хороша. Вы ведь это имели в виду, не так ли? Но вы-то сами, что думаете обо мне, сэр Чарльз?
– Для меня высшая награда служить вам.
– И только-то...
– Что я могу ещё ждать?
– Да, что?
Их взгляды встречались. Глаза Брэндона вспыхивали, её – сияли, но оба тут же отворачивались друг от друга, вспоминая об эпизоде в его комнате. Это было запретно, но так упоительно...
Придворные многозначительно поглядывали на едущую в стороне от обоза парочку. Они прекрасно смотрелись вместе на зеленеющем, пестром от первых цветов лугу, оба прекрасные наездники – красивая молодая пара, которым, видимо, так хорошо вместе.
– Чарльзу Брэндону просто поручено ввести ее высочество в курс дел при дворе, – пояснял членам свиты Томас Болейн, но при этом его интонация была столь ироничной, что даже чопорная Люсинда Моубрэй насмешливо хмыкала.
А Брэндон и в самом деле рассказывал принцессе о дворе. Ему необходимо было сделать так, чтобы она заранее была милостива с его союзниками и предвзято относилась к недругам. И он восхищенно отзывался о маркизе Дорсете, хвалил герцога Норфолка, суше отзывался о Бэкингеме или приближенной даме королевы графине Солсбери.
– Вы слушаете меня, миледи?
– Да, Чарльз. Я помню леди Солсбери. Она моя двоюродная тетка, дочь герцога Кларенса, брата моего деда Эдуарда IV, Ее выдали замуж за сэра Поула и сделали графиней Солсбери. Она очень красива, – произнесла Мэри, словно бы с сожалением.
– Ну, она уже не так хороша, как раньше, – успокоил её Брэндон. И добавил:
– Леди Солсбери очень предана королеве, поддерживает её партию.
– Партию Катерины?
Брэндону пришлось пояснить, что весь двор поделен на две партии: союзников Испании, в число которых входят королева, герцог Бэкингем, лорд епископ Фишер; и партию, что стоит за союз с Францией, и которую возглавляет канцлер Вулси и Дорсет. О Вулси они поговорили особо. Брэндон отзывался о нем с восхищением, хвалил его деловые качества, государственный ум, говорил, что король прислушивается к его мнению более чем к чему-либо другому.
– Да, я наслышана о Вулси, – отвечала Мэри. – В Ипсвиче, откуда он родом, о нем отзываются похвально. Но если мой брат прислушивается к речам Вулси, значит, он за союз с Францией?
Брэндон предпочел ограничиться уверениями, что Генрих ещё ничего для себя не решил. В противном случае разговор мог коснуться того, что залогом этого союза может стать именно она. А Брэндон избегал этой темы, даже встревожился, заметив, как задумалась принцесса.
– Если судить по вашим речам, сэр, – спросила она через время – вы тоже поддерживаете профранцузскую партию. И значит, я тоже должна держаться этого направления?
Он был в восторге от её покорности и изумлен сообразительностью. Уйдя от прямого ответа, Чарльз стал говорить, что король Генрих будет восхищен такой умной сестрой, которая внимательна, вдумчива и учтива. К тому же ещё красавица и...
– Разве что по воде не хожу, – улыбнулась Мэри. Лишь ближе к вечеру принцесса, наконец-то оставив Брэндона, пересев с коня в фургон к своей свите, и позволила им опекать себя. Джейн Попинкорт, стряхивая щеткой пыль с её подола, негромко заметила:
– Миледи, вы весь день уделяли внимание только сэру Чарльзу, а это недопустимо. Вы не могли более явно продемонстрировать своих чувств, даже если бы на глазах у всех обняли его и поцеловали.
Мэри невозмутимо пожимала плечами.
– Пустое, Джейн. Ах, как было хорошо скакать с ним, ощущать ветер в волосах и лошадь под собой. Джейн, моя Джейн, – как он смотрел на меня!
– Было бы удивительно, если бы он сидел при вас потупясь. Но вы играете в опасную игру. Послушайте доброго совета, и не заставляйте Брэндона делать выбор между его сердцем и долгом.
– Но именно этого я и хочу! Я хочу, чтобы он полюбил меня, чтобы увлекся мной, забыл все на свете!..
«Тогда Чарльза бросят в Тауэр», – подумала Джейн и даже пожалела Брэндона в глубине души.
Брэндон по-прежнему опекал Мэри. Прилюдно он старался вести себя с ней несколько отстраненно, однако в пути все же позволительны некоторые послабления этикета, и он совсем не имел ничего против их конных прогулок. Ведь им было хорошо вдвоем, они смеялись, шутили, и Мэри видела, что Чарльзу нравятся её остроумные замечания.
Читала она и невольное восхищение в его глазах, чувствовала его пристальные, чисто мужские, взгляды и её охватывало волнение. А условности этикета только раздражали, она хотела, чтобы он был более дерзким... страстным с ней, чтобы он вновь также упоительно целовал и ласкал ее... под одеждой. Но на самом деле она хотела лишь одного – покорить этого сильного ироничного человека, завоевать его, чтобы, он упал на колени у её ног от любви к ней.
А пока... пока она была счастлива. Она просыпалась в незнакомых замках, в уютных монастырях, принимала почести, наслаждалась ими. Потом все – с веселой сумятицей, хлопотами и беготней отправлялись в дорогу, и она ехала рядом с Чарльзом или устраивалась на выложенном подушками мягком днище фургона, или же, забрав у возницы вожжи, сама правила лошадьми. Она могла делать что угодно – и это вызывало у неё чувство эйфории и надежд... Она была влюблена! Это была первая её любовь, когда хочется петь от счастья, когда птицы щебечут особенно звонко, солнце светит ярче, чем обычно, а вода переливается всеми цветами радуги. Мэри не замечала ни пыли, ни тряски в фургоне, не ощущала усталости. Мир был удивителен, а лица вокруг – прекрасными и добрыми. И, глядя на Брэндона, на его красиво покачивающийся в седле торс, на ниспадающие на плечи каштановые волосы, мужественный профиль она млела от счастья, а когда он, чувствуя её взгляд, оборачивался, одними губами говорила: «Я тебя люблю». Забавно, догадывался ли он о смысле беззвучной фразы?
Он догадывался и понимал, что догадываются и остальные. А это злило его. Брэндону даже порой хотелось оттолкнуть её от себя какой-нибудь выходкой, резкой фразой, но он не мог. Она была сестрой короля, её высочеством Марией Тюдор, и ему необходима была её благосклонность. Слава Богу, что он не обделен трезвым умом и умением обуздывать себя.
И лишь когда на закате очередного дня впереди замаячили черные крыши и трубы Стилнэс-Холла, он вдруг понял, что с ним произошло. Понял, когда осознал, что вид усадьбы Анны Браун уже не будит в нем обычной печали.
Они въехали в поместье по небольшому каменному мостику. Мэри с любопытством оглядывалась, увидела множество вышедших встречать её челядинцев, пажей, прислуги. Посредине стоял сам сэр Энтони в своем лучшем лиловом камзоле – высокий, благородный вельможа, державший в руках поднос с бокалом вина. Заметив взгляд её высочества, он опустился на одно колено:
– Будь благословен Господь, даровавший нам такую прекрасную принцессу!
Мэри улыбнулась. Она помнила этого человека при дворе своего отца, помнила, что он был отцом жены Брэндона, с которым Чарльза связывали самые дружеские чувства, готова была быть милостивой с ним.
Сделав Брэндону знак, чтобы он помог ей сойти, она невольно удивилась выражению его лица. Оно было холодным, почти отчужденным. Неужели Чарльз переживает, что она может чем-то обидеть его тестя?
Брэндон нервничал по другой причине. В глубине души его жег стыд, он панически боялся, что проницательный сэр Энтони заметит его особое отношение к принцессе, сочтя это моральной изменой памяти его дочери. И все оставшееся время он держался чопорно, отчужденно, стараясь быть не более чем любезным, но нервничал под обиженным взглядом Мэри и внимательными глазами тестя.
На следующий день из Лондона прибыло посольство во главе с самим епископом Фишером. Он привез указание от Генриха, что тот ждет сестру ко дню Пасхи и готов дать пир в её честь. Значит, у неё есть неделя, чтобы выяснить с Брэндоном отношения и дать понять, что она готова бороться за него.
А пока принцесса была занята: портнихи заканчивали её гардероб, фрейлины развлекали ее, из Лондона то и дело слали все новые и новые подарки. Изящный паланкин, весь раззолоченный, в резьбе и украшениях; нарядный плащ из золотой парчи; прекрасная диадема с россыпью сверкающих бриллиантов и парные к ней серьги с каплевидными подвесками. Мэри была в восторге, она была почти готова простить Генриха, к тому же она чувствовала, что сама соскучилась по нему. Однако во время её долгих бесед с Фишером с её уст нет-нет, да и слетали колкие замечания в его адрес.
Сухой, сдержанный Фишер никак не выказывал своего волнения. Но внутренне он запаниковал. Его разговоры с Мэри о смирении и покорности ни к чему не вели, и он решил переговорить с Брэндоном.
– Сэр Чарльз, вы должны образумить её высочество. Говорят, что вы имеете на неё, гм... известное влияние.
Брэндон и сам понимал, разговора не избежать. Все сроки были на исходе, а он так и не уладил с Мэри вопрос о её пропавшем содержании. Он понимал, что Мэри сделает все так, как он ей скажет, и все же боялся этого разговора. Боялся самой Мэри Тюдор. Он понимал, что его влечет к ней, и эти чувства казались ему кощунственными в доме, где он жил с Анной Браун. Но он был человек рассудочный, и усилием воли подавлял жар в крови. И однажды, заметив Мэри прогуливающейся в парке с Джейн Попинкорт и Нанеттой Дакар, решительно направился в их сторону.
Ее лицо так и просияло, когда она увидела его, но Брэндон остался спокоен. «Красивых женщин на свете много», – напомнил он себе.
– Мне необходимо переговорить с вашим высочеством.
– Мне тоже, Чарльз.
Она сделала знак фрейлинам уйти, и они остались одни.
Щебетали птицы, покрытый нежной зеленью кустарник трепетал на теплом ветру, сквозь ещё голые ветви деревьев проникали лучи солнца, мягко отражались на кудрях Мэри, скользили по розовому шелку её плаща...
У девушки дрогнуло сердце, когда она поняла, что Чарльз уводит её в глубь парка. Сейчас или никогда!
Они остановились на узкой тропинке за огромными стволами сросшихся буков.
– Брэндон...
– Миледи, я прошу выслушать меня, И сказать откровенно, чем я заслужил вашу немилость?
– Вы? О, что вы!.. Вы ведь лучше всех, я обязана вам жизнью.
– И все же вы хотите погубить меня. Вы резко отзываетесь о государе, а значит, при дворе решат, что я плохо справился с возложенной на меня миссией примирения вас с королем. Это грозит мне опалой. Не далее как сегодня его преосвященство епископ Фишер намекнул мне на это.
Она растерянно заморгала. Машинально сорвав веточку с куста, Мэри крутила её в руках. Когда она заговорила, голос её еле звучал.
– Хорошо, сэр Брэндон. Если это касается вас... я сделаю, как вы хотите. Я ведь тоже люблю Генриха. Но как вспомню, на что он обрек меня...
– Это не он, Мэри.
У неё удивленно взметнулись брови.
– Не он?
Брэндону показалось, что он кидается в пропасть. Но на его стороне была ее привязанность к нему. Он делал ставку на это.
– Да, миледи. Ваш брат давно скучал за вами и давно вернул бы ко двору, если бы я не отговаривал его. Всего лишь интрига – но мне и тем, кто стоят за мной, было нужно, чтобы вы оставались в стороне от политических событий и не стали супругой эрцгерцога Карла. Во-вторых, его величество значительно увеличил сумму на ваше содержание, и если вы не получали его, то только потому, что это я дерзнул присвоить ее себе...
Он умолк. Его глаза смотрели чарующим голубым взглядом, почти невинным, только руки нервно теребили рукоять кинжала на поясе. Но мысль работала ясно. «Она не выдаст меня, – подсказывало ему что-то. – А о Вулси упоминать не стоит. Она не знает Вулси, и может выместить гнев на нем».
Мэри резко отвернулась, и он перевел дыхание. Ему было неловко глядеть ей в глаза. И зачем он только ей все открыл? Она бы и так сделала все, как он хочет. Но Брэндон сделал это сознательно. Он хотел оттолкнуть её от себя.
Принцесса долго молчала, и постепенно Чарльз заволновался. Не переусердствовал ли он? Эти Тюдоры так непредсказуемы.
– Ваше высочество... Мэри... Может, я хоть отчасти сгладил свою вину, когда спас вас?
Как он презирал себя за малодушие! Но у него не было выхода.
– Мэри?
– Да, сэр?
У неё был странный голос, и что-то насторожило в нем Брэндона. Эта мягкая прерывистая дрожь, приглушенность. Он решился подойти и взглянуть на неё.
Мэри плакала. Глаза были открытыми, тусклыми и медленные тяжелые слезы стекали по щекам. Так тихо плачут дети, когда их незаслуженно обижают.
В душе Брэндона вдруг рванулась и разорвалась жгучая боль.
– Мэри!
Он порывисто обнял, и привлек её к себе.
– Боже мой. Боже мой!
Впервые она плакала, когда узнала его, и рыдала от счастья, твердя, как же его ждала. Теперь плакала, потому что опять узнала... каков он есть.
– Чарльз, не надо, отпустите меня...
Она слабо пыталась высвободиться, но он удержал ее.
– Простите меня... Девочка моя, чудесная моя... Моя самая лучшая Мэри!
Он почти не понимал, что делает, когда стал осушать поцелуями её слезы, ласково гладил по волосам. Она перестала вырываться, застыла, и он сам не заметил, когда её губы приоткрылись, и его уста приникли к ним.
Сначала он целовал её нежно, так нежно... Потом поцелуй стал требовательным, настойчивым, оглушающим. Но он уже не мог контролировать себя. Это было сумасшествие. Он целовал её – а она позволяла ему это. И её губы смягчились, став гладкими и шелковистыми, как розовые лепестки, а потом он ощутил, как её руки обвились вокруг его шеи, скользили по плечам; Он едва не застонал, сходя с ума от её близости...
Задохнувшись, все ещё не разжимая объятий, Брэндон посмотрел в её запрокинутое лицо, блаженно закрытые глаза. Её губы стали кроваво-красными после поцелуя и такими манящими... Он вновь едва не поцеловал ее, когда вдруг опомнился.
– Ч-черт!
Он крепко сцепил зубы. В её взгляде светилась призывная нежность. Он отпрянул прочь, налетев на ствол дерева, прильнув к нему лицом, обхватив, словно опасаясь, что если отпустит эту опору, то вновь его бросит к ней.
Прошла мучительная долгая минута, прежде чем Чарльз смог овладеть собой, более уверенно взглянуть на принцессу.
Она улыбалась.
Его голос хрипло прозвучал в наступившей тишине:
– Простите меня, миледи...
– Я уже простила. Все простила.
Брэндон криво усмехнулся, цинично подумав: «Стоит поцеловать женщину, которой нравишься, – и все обиды в прошлом».
– Чарльз, вы любите меня?
Он сделал неопределенный жест, прищелкнул пальцем.
– Думаю, нам надо возвращаться, миледи. Наше отсутствие и так может вызвать кривотолки.
– И пусть!
Она тряхнула головой.
– Я хочу, чтобы о нас говорили! Но этого не хотел Брэндон.
– Миледи...
– Мне надо поговорить с вами, сэр! – сказала она властно и пошла прочь. Ему ничего не оставалось, как идти за ней на некотором расстоянии, ибо он почти боялся ее. А еще больше боялся себя.
Она резко обернулась к нему:
– Я хочу стать вашей женой, Брэндон!
Он вздрогнул. Сказал, как можно строже, но с оттенком иронии:
– Самой выбирать себе мужа – это неслыханно! Мэри Тюдор побледнела. Ей стало страшно, но она не сдавалась, стараясь говорить спокойно:
– С детства я, как и большинство титулованных особ, была обручена с другой титулованной особой. Я даже решила, что хочу этого брака, пока однажды не поняла, что панически боюсь дня моего замужества, боюсь уезжать в чужую страну, начинать жить среди незнакомых людей. Я понимала, что принцессе не подобает обсуждать избранный ей политический союз, понимала, что принцессы также мало могут решать свою судьбу, как охотничьи собаки или лошади. А потом... Когда моя помолвка с Карлом Кастильским оказалась на грани разрыва, я вдруг ощутила некоторую свободу, даже решила сама подумать о своей судьбе, представить, что меня ждет. Франциск Ангулемский? Но епископ Фишер сказал, что он уже женат. Людовик Французский или император Максимилиан уже старики, один из которых твердит, что скоро последует за женой, а второй, после того как трижды овдовел, дал слово более не вступать в брак. Пиренейские принцы? Германские герцоги? Итальянские правители? Я не хочу более об этом думать. Я знаю, что моя тетка Катерина Йоркская в свое время настояла на браке по любви и стала женой Вильяма Кортни, графа Девонского. Почему мой брат не мог бы выдать меня замуж в Англии?
Она говорила и нервно срывала листики с куста шиповника, бросая их себе под ноги. Она повернулась к Брэндону. Лицо его было холодным, словно бы отстраненным, но Мэри, сделав над собой усилие, продолжала:
– Я знаю, что пути Господни неисповедимы, и никому не дано постичь Его волю. Но нас учат – нет ничего, что небеса не даровали бы просящему, если тот верит и знает, как просить. И если Катерина Йоркская даже добилась расторжения помолвки с Хуаном Арагонским и вышла замуж за графа Девона, то и я смогу упросить Генриха, чтобы меня выдали замуж здесь, в Англии – за друга короля, сэра Чарльза Брэндона.
Она подошла к нему, и смело подняла на него свои чудесные глаза.
– Чарльз, вы согласны стать моим мужем?
Он улыбнулся, но, по сути, только растянул губы, словно забыл, как надо улыбаться по-настоящему. Брэндон ощущал тепло в груди, но сердце его мучительно сжималось – он знал, что судьба её уже предрешена.
– Странные вещи творятся в веселой Англии, если девицы начали сами предлагать мужчине руку и сердце.
Она была очень бледна, глаза казались почти черными.
– Чарльз, не шутите. Мне очень трудно говорить вам все это.
– В таком случае, я отвечу, что с таким же успехом вы могли пожелать в супруги лошадь или охотничьего сокола. Английские принцессы никогда...
– Но моя тетя...
– Катерина Йоркская добилась расторжения помолвки с принцем Арагонским уже после того, как Йоркская династия была заменена Тюдорами, и Испания потеряла интерес к ней. А её брак с Уильямом Кортни... Он все же был вельможей, семнадцатым графом Девонским и его родословная была древнее даже, чем генеалогическое древо Плантагенетов. Я же простой нетитулованный дворянин.
– Но вы друг короля! Вы одна из самых известных фигур в Англии, Генрих даже сватал за вас правительницу Нидерландов!
– Действительно, сватал. Но она оказалась достаточно умна, чтобы решительно отвергнуть этот брак. Родовая гордость не позволила ей подобного мезальянса, и её честь осталась на высоте. Вы же – Тюдор, и понятия о родовой чести для вас должны быть выше желаний. Вспомните – вы английская принцесса и должны служить примером для любой другой женщины в стране.
Какой холодный у него голос!.. Мэри вдруг ощутила себя школьницей, которую отчитывает строгий учитель. Ей стало так стыдно, что захотелось убежать. Но она всегда была слишком уверена в себе и не желала сдаваться.
– Хватит говорить чушь! Думаете, мне приятно унижаться? И разве вы сами не дали мне понять, что любите меня, когда всего несколько минут назад так целовали... когда так хотели меня в Хогли.
– Вот именно хотел, – ответил он.
Его пугала и раздражала её настойчивость, ибо её желание принудить его изменить королю и согласиться с ней, уже обещанной невестой короля Франции разрушало все, чего он достиг, более того, грозило ему плахой. И он решил сбить с неё спесь, поставить на место.
– Миледи, вы правы лишь в одном – я хотел вас. Хотел, как всякий здоровый мужчина хочет красивую податливую женщину. Но желание появляется и быстро исчезает, как только становится удовлетворенным. И если я не заполучу вас – на свете много других женщин, с которыми я могу получить те же удовольствия, как и с августейшей принцессой. И без малейшего риска для себя, замечу. Что же касается любви... Я не люблю вас. Моя преданность его величеству, вашему брату, значит для меня гораздо больше, чем легкий флирт с маленькой бесстыдной Мэри.
Он резко умолк, когда она вдруг с силой ударила его по щеке. От удара с него даже слетел берет.
– Ого! – присвистнул он. – Ваше высочество ещё и драчунья.
Она кинулась к нему, стала толкать его, бить кулаками, кричать, что ненавидит его. Брэндон поймал её руки за запястья, быстро оглянулся. Не хватало бы еще, чтобы на крик сбежались люди! Чарльз несколько раз с силой тряхнул её так, что у неё замоталась голова.
– А ну тихо! Вспомните, кто вы. Не позорьтесь.
Она тяжело дышала, не в силах поднять голову и взглянуть на него. Он осторожно отпустил ее, поднял берет с земли, отряхнул...
Она все стояла, склонив голову, такая хрупкая, поникшая. Сердце Брэндона разрывалось от жалости к ней, но он боялся пожалеть Мэри, ибо тогда его страсть и тяга к ней свели бы на нет все, чего он добился своей резкостью.
– Миледи...
– Я не желаю вас видеть! Убирайтесь.
Он надел берет, поправил сбившуюся в сторону цепь.
– Поверьте, ваше высочество, мои слова не причинят вам вреда. Вы стали слишком самоуверенной, и нужно было поставить вас на место... пока у вас не начались крупные неприятности.
«И у меня также», – отметил про себя придворный. И все же, когда он стал уходить, она окликнула его, не поворачиваясь, тихо, тихо...
– Чарльз...
Он еле различил ее зов в шорохе листвы на ветру и, остановившись, нервно вздохнул. Ох уж эти перепады ее настроения!..
– Я весь во внимании, принцесса.
Они так и продолжали стоять спиной друг к другу, когда Мэри сказала:
– Чарльз, мне просто очень горько, что ты не любишь меня...
Волнующе и необычно, когда такие слова срываются с уст августейшей сестры твоего короля, которая выросла и похорошела у тебя на глазах, стала страстной, манящей. Черт побери – он опять ощущал нежность к ней. И когда заговорил, голос его даже слегка дрожал от избытка чувств:
– Я не стою вас, моя принцесса. И вы не правы. Как друг, как брат, я очень люблю вас... Я буду предан вам, буду защищать и оберегать вас. В любой час, в любую минуту вы сможете рассчитывать на меня.
Он повернулся, посмотрел на ее поникшие плечи, на завивающиеся на солнечном ветру выскользнувшие из сетки пряди волос.
– Ты будешь моим другом, Чарльз?
– От всего сердца. Я клянусь тебе в этом.
Она так и не обернулась, потому что не хотела, чтобы он увидел ее лицо – отнюдь не грустное, а упрямое и решительное. Нет, она Тюдор, а они известны своим упорством в достижении поставленной цели. Что ж, пусть они вновь вернутся к дружбе, а там...
– Брэндон, ты можешь быть спокоен. Я не пожалуюсь Хэлу на свое скудное содержание.
Чарльз словно очнулся. К черту все эти сантименты, главное, что она не подставит их с Вулси под удар. Он даже благодарно приник к ее вялой и безучастной руке. Бедная малышка Мэри... И угораздило же её полюбить его. Хотя именно в этом он сейчас и видел свою удачу, ощущая одновременно себя подлецом.
Брэндон пошел в часовню. Долго сидел в её полумраке, облокотясь лбом на скрещенные пальцы рук. Постепенно он убедил себя, что поступил правильно, разрушив ее иллюзии, и стал успокаиваться. О себе, о своих чувствах он старался не думать – по крайней мере, здесь, где надгробие его бывшей жены было так близко, в общей усыпальнице семьи Браунов. Здесь было место, где и ранее он искал успокоения, и в конце концов покой, подобно бальзаму, стал медленно обволакивать его душу. Часовня всегда хранит покой, она готова принять в себя смятение простого смертного или хотя бы дать передышку на время. И когда позади раздались шаги, Брэндон мог взглянуть в глаза вошедшему уже спокойно.
Это был сэр Энтони.
– Я знал, что найду тебя здесь.
Он подошел, опустился рядом на скамью.
– Меня что, ищут?
Виконт сделал неопределенный жест.
– Не так, чтобы очень.
– Тогда пусть обходятся без меня.
– Они и обойдутся, но все встревожены. У тебя был разговор с ее высочеством наедине, после которого она не вернулась, бродит среди деревьев, а если кто-либо приближается, гонит прочь.
– Ну, это ещё ничего. Она вытворяла кое-что похлеще. Этим Тюдорам во всем не угодишь.
– Чарльз.
Брэндон не повернулся, но краем глаза видел, как Энтони Браун напряженно смотрит на него.
– Чарльз, все вокруг только и твердят, что о ваших отношениях с её высочеством. Это опасно для тебя.
– Надеюсь, что, когда мы будем при дворе, Мэри Тюдор даст основания для других опасений. Она очень сложная девушка.
– Как и наш король?
– О, его величество – агнец небесный по сравнению с Мэри. Ведь сказано же в предсказании, что он начнет править, как ягненок...
– Чарльз, я серьезно.
Брэндон откинулся на спинку скамьи, глядя в сводчатые перекрытия потолка.
– С Генрихом мне проще, я хоть знаю его. А Мэри Тюдор... Она особенная. Я не встречал девицы с большей самоуверенностью. Её гордость от осознания, что она дочь короля, причудливо сочетается в ней с уверенностью в своей красоте. К тому же эти годы в ссылке... Она забыла необходимое и научилась излишнему, став самостоятельной – это портит женщину, лишает должного смирения. И мне пришлось преподать ей сегодня урок, ей же во благо.
– Ты так жестко говоришь о ней. А ведь я был почти уверен, что она пленила тебя.
Брэндон засмеялся.
– О, это произойдет не ранее, чем уксус снова станет вином. К тому же у меня есть голова на плечах... и глубокая уверенность, что ей следует находиться именно там.
Сэр Энтони невольно перекрестился. Он знал, что, несмотря на блестящее положение и власть, какими обладал его зять, он всегда живет в тени от плахи и малейший неверный шаг может придвинуть его к ней. Обычная жизнь придворного, от которой сам Энтони вовремя отказался, найдя успокоение в тиши родового поместья. Брэндон же не таков, ему нужен риск, интрига, игра. Энтони волновался за него.
– У тебя есть дети, Чарльз. Не будь беспечным.
– О! – потянулся Брэндон, хрустнув суставами. – Как говорил покойный король Генрих VII – удача сопутствует смелым.
– Дай-то Бог! Однако не искушай судьбу, мой мальчик. Свою миссию ты уже выполнил, теперь же будет лучше, если ты уедешь.
Брэндон насмешливо хмыкнул. Чувство досады оттого, что сэр Энтони все понимает, неприятно смешивалось с чувством грусти, что был так жесток с Мэри.
– Конечно же, я уеду, сэр. И прямо сейчас.

Глава 6

Апрель – май 1514 г. 
Что Чарльз Брэндон уехал в Лондон, Мэри узнала лишь перед самым ужином, и на ее лице отразилось такое разочарование, а глаза так предательски заблестели слезой, что члены ее свиты поспешили отвести взгляды. Только наивный Илайджа не сдержался, воскликнув:
– Творец Всемогущий! Что же значит для вас этот Брэндон, раз вы так переживаете!..
Это отчаяние юноши заставило Мэри очнуться, Да, пора научиться держать себя в руках, она уже не в Хогли. И ей вдруг безумно захотелось в Хогли... домой... Но дома у нее уже не было, как не было и прежней свободы. Приближалось время ее возвращения ко двору.
Через пару дней настало Вербное Воскресенье – первый праздник Пасхального цикла. К церквям шли красочные процессии, изображающие въезд Христа в Иерусалим, освящали в храмах веточки вербы, и крестьяне связывали их крест-накрест, втыкая в поля в надежде предотвратить бедствия и заручиться хорошим урожаем. Вербу вносили в дома, прикрепляли у каминов и в изголовье кроватей, а потом садились за праздничные столы.
Мэри мало принимала участия в предпасхальных церемониях. Теперь она больше отсиживалась у себя в покое и еле нашла в себе силы улыбнуться, когда дети Брэндона принесли ей освященную в церкви вербу.
Как и полагалось, в поместье шла генеральная уборка (к пепельной среде полагалось навести порядок). Мэри слышала, как слуги передвигают мебель, меняют тростниковые подстилки на полах, моют окна или выбивают на заднем дворе гобелены. Предпасхальная неделя – время оживленное, и как бы ни старались быть почтительны с Мэри члены ее свиты, но и они находились в каком-то возбуждении, выискивая предлог, чтобы оставить унылую принцессу, и собирались в парке. Даже её поклонник Гэмфри предпочитал ухаживать за милой Нанеттой, а Джейн гонялась за бабочками или собирала цветы с Мэри Болейн. Только суровый Фишер находился с Мэри, ведя с ней строгие беседы на религиозные темы, да ещё верный Илайджа тешил легендами о Саффолкском крае с его историями про фей и эльфов.
В четверг на обед подали так называемый «апостольский суп» с двенадцатью видами зелени, а затем умолкли все колокола в церквях, которым полагалось молчать до самого воскресенья. А в пятницу над усадьбой воцарилась атмосфера печали и траура. Люди шли в церковь, чтобы молиться и оплакивать смерть сына Божьего на кресте.
В субботу Мэри стала проявлять все признаки нетерпения. Она мерила шагами покой, и не сразу обратила внимание на поднявшийся в усадьбе переполох. А потом вбежала Мэри Болейн, – обычно такая церемонная, даже немного медлительная, сейчас она даже забыла постучать. Зацепившись широким рукавом за дверную задвижку, но, даже не обратив на это внимание, она дернула рукой, порвав кружево отворота, и выкрикнула:
– Миледи!.. Король... Сам Генрих Тюдор прибыл в Стилнэс!
Мэри так и подскочила, кинулась к зеркалу, стала щипать себя за щеки, чтобы придать им румянец, досадливо заправляя под сетку выбившуюся прядь волос.
А его торопливые шаги уже слышались в коридоре, потом дверь распахнулась... Генрих стоял на пороге и улыбался. В своем коротком развевающемся плаще с пышными широкими рукавами он заслонил дверной проем, скрывая следовавших за ним людей.
Какое-то время Мэри только глядела на него. Она видела его улыбку, рыжие, красиво подвитые под низ волосы, ровно подрезанную челку, сдвинутую на затылок округлую шляпу с пышным пером, мерцание алмазов на его одежде, яркий блеск голубых глаз. Его царственный вид, величие, поразительное обаяние заворожили ее так, что она даже вздрогнула. Да, это был король. Она подумала об этом, прежде чем сообразила, что это её родной брат, Тюдор, одна с ней плоть и кровь.
– Ваше величество!..
Подхватив юбки, Мэри присела в глубоком реверансе со всем изяществом своего хрупкого тела и всей грациозностью, подобающей её высокому происхождению.
Генрих резко отбросил полу расшитого драгоценными каменьями плаща и, уверенно подойдя к ней, приподнял её голову за подбородок и внимательно посмотрел в лицо.
– Кровь Христова! Мэри, радость моя, да ты стала настоящей красавицей!
У него была самая добрая, самая нежная улыбка на свете. И Мэри забыла свои обиды, свою неожиданную робость перед ним. Осталась лишь безмерная радость встречи. Зря Брэндон так переживал, что Мэри будет дерзкой с королем.
– Хэл! – радостно выдохнула она, прямо-таки прыгая ему на шею.
Её дамы обменялись улыбками и незаметно вышли, прикрыв за собой дверь.
Брат и сестра разговаривали, обнимались, не могли наглядеться друг на друга.
– Я рад, что мы снова вместе, – говорил сестре Генрих. – Быть королем – дело довольно одинокое, и так приятно иметь кого-то рядом, кто может говорить тебе «ты» и обращаться по имени.
– Ваше величество так скромны, – смеялась Мэри. – Конечно, для меня ты всегда будешь моим любимым братцем Хэлом. Но сэр Брэндон поведал мне, что ты ввел ряд вольностей, приближающих к тебе людей. И к тому же есть наша славная Катерина, которая так любит тебя!
По лицу Генриха прошла легкая тень, но он тут же улыбнулся.
– Да, её величество. Она тоже ждет тебя, малышка Мэри, так что собирайся.
Она торопилась, словно боялась ему не угодить. Генрих ждал её на улице. Он был так наряден и великолепен, что казался выше всех своих спутников. Только Брэндон был одного роста с ним, но держался чуть поодаль. Хотя первая улыбка Мэри была обращена именно к нему. А Генрих уже шел к ней.
– Моя сестра Мэри Тюдор – принцесса английская, и бесспорно, самая красивая леди Англии!
Двор взорвался аплодисментами, приветственными криками, и Мэри, почти хмелея от радости, подумала – как она раньше могла существовать без всего этого?
Генрих посадил её в паланкин, затем ловко вскочил на лошадь, не вдевая ногу в стремя – этому ловкому трюку все зааплодировали, а он снял шляпу и поклонился.
Весь путь до ожидавшей их у Темзы королевской баржи они проделали на быстрых рысях. Генрих скакал подле паланкина сестры, улыбался, отпускал ей комплименты. Он был счастлив и горд, что у него такая прекрасная юная сестра, но не забывал, что он король и, когда на протяжении всего их пути попадались путники, которые кидали в воздух шапки и прославляли его, он прямо-таки сиял и поглядывал на Мэри совсем с мальчишеской гордостью.
Ожидавшая их на Темзе королевская барка была сплошь покрыта алым сукном и украшена коврами. Генрих на руках внес на нее сестру, усадил на мех белого медведя, устилавший возвышение под богатым балдахином и велел трогаться.
Вдоль бортов баржи горели факелы, курились ароматные урны с благовониями.
– Ах, Мэри, – говорил Генрих, – я бы велел трубить в трубы в честь тебя и устроить грандиозный фейерверк над рекой, если бы не строгости поста... Но завтра, завтра!.. Ты увидишь, каким стал мой двор!
Мэри вновь подумала, как ему нравится быть королем. Но вскоре уже искала взглядом Брэндона. Чарльз старался держаться все время в стороне, но она не могла этого допустить.
– Подойдите сюда, Чарльз. Генрих, сообщили ли вам, что я обязана нашему милому Брэндону жизнью, и наша встреча состоялась лишь потому, что у вашего величества есть столь верный слуга?
О да! Ему сообщили. И Генрих восхищен, хотя он и не ждал ничего иного от своего друга Брэндона. А известно ли Мэри о его подвигах во время кампании? И король стал рассказывать Мэри, как Брэндон повел войска на штурм города Турне и взял приступом надвратную башню и нижний город. У него было слишком мало людей, чтобы захватить и основную цитадель, но он склонил горожан к сдаче и даже предотвратил бесчинства в городе, когда в него вошли войска англичан.
Мэри слушала, боясь пропустить хоть слово.
– Сэр, такую преданность, несомненно, следует поощрять. И как вы наградили сэра Чарльза?
Генрих на миг словно смутился, но быстро взял себя в руки.
– О, награда ожидает Чарльза впереди, я не забуду о нем. Мэри чуть улыбнулась Брэндону, у неё замерло сердце, когда он склонился и поцеловал ей руку, поглядев на неё так, что дрожь прошла по её телу до самых кончиков пальцев; она какое-то время с трудом справлялась с волнением, почти не слыша, что говорит ей Генрих. Хотя Брэндон дал ей понять, что меж ними могут быть лишь дружеские отношения, – она ничего не могла с собой поделать, не могла заставить себя не чувствовать этой абсурдной радости в его присутствии.
– Смотри, Мэри, – Гринвич! – воскликнул король. У дворца был широкий каменный причал с длинными, спускающимися прямо к воде, ступенями. Сейчас он был освещен, как днем, и полон толпой, вышедшей встречать короля с сестрой. Когда Генрих, ведя Мэри за кончики пальцев высоко протянутой руки, сошел на берег, все разразились криками и приветствиями. Первой её приветствовала королева.
– Мое бесценное сокровище! – сказала она, не давая принцессе опуститься в реверансе, и нежно целуя в лоб.
А Мэри в первую минуту и слова не могла вымолвить. Как изменилась Катерина! Теперь это была не та изящная тихая девушка, бывшая когда-то её кумиром. Это была солидная матрона, казавшаяся несколько неуклюжей в своих чрезмерно пышных темных одеждах, сверкавших каменьями. Даже света факелов хватило, чтобы Мэри увидела мешки у неё под глазами, вялые складки у губ. И хотя алмазы на её великолепном чепце испускали сияние, но даже эта роскошь не могла скрыть болезненного усталого вида королевы. Только глаза у её величества остались прежними – серыми, лучистыми, кроткими и очень добрыми.
– Ваше величество...
У Мэри на глаза навернулись слезы, она вдруг ощутила болезненный укол в груди. Может, если бы не она, то Кэт благополучно бы родила королю ребенка, и не было бы всех этих последующих выкидышей.
– Ваше величество, простите меня. Всем сердцем молю вас.
Она все же упала перед Катериной на колени, целовала её маленькие руки.
– Встаньте, девочка моя, моя милая сестрица. Я так рада вновь видеть вас! Мэри пришлось справиться с волнением; с истинно королевской осанкой она приветствовала остальных приближавшихся к ней вельмож и пэров.
Брэндон наблюдал за ней со стороны и невольно отметил, как хорошо запомнила принцесса то, чему он её учил, говоря о партиях при дворе. Она была откровенно любезна с теми, о ком он отзывался, как о своих союзниках, но холодна к тем, кого Брэндон характеризовал не совсем лестно. Так, она только протянула руку для поцелуя Бэкингему и его брату Уилтширу, зато была улыбчива и мила с Норфолком. А когда приблизилась к Вулси, Мэри на глазах всего двора опустилась перед ним на колени и поцеловала его епископский перстень.
– Милорд-канцлер, мы много лестного слышали о вас, о том, какой вы истинный друг короля и превосходный политик.
Вулси был польщен таким вниманием сестры своего правителя. А вокруг только и говорили, что сестра короля сразу дала понять, на чьей она стороне, и многие косились на Брэндона, догадываясь, что это его рук дело. Но он лишь улыбался. Мэри была его человеком, и он испытывал к ней благодарность... и восхищение. Но в то же время и несколько ревновал. Ах, эта девушка была такой кокеткой! Как она глядела на всех этих вельмож и государственных советников, даже на престарелого епископа Фокса смотрела так, словно пытаясь понять, восхищается он ею или нет. А когда Генрих представил ей своего любезного Лонгвиля, бесспорно красивого мужчину и галантного кавалера, Брэндон даже занервничал. Он по себе знал эту её манящую улыбку и обворожительную манеру бросать искрящийся взгляд из-под полуопущенных ресниц. И почему она так задержалась перед красавцем Лонгвилем, даже не спешит отнять руки из его ладоней? Ревновать было глупо, но Брэндон ревновал. Он стал пробираться к Мэри, словно решив напомнить ей о себе, но тут вышла небольшая заминка. Мэри уже прошла, а перед Лонгвилем стояла сопровождавшая её Джейн Попинкорт, застыв, как вкопанная, задерживая двигавшуюся к дворцу процессию. Теперь все взгляды невольно обратились на неё. Брэндон мягко взял Джейн под локоть, оторвав наконец от Лонгвиля.
– Не делай так больше, моя милая, – зашептал он ей на ухо. – История твоего романа с его величеством ещё не забыта, и тебе не стоит привлекать к себе внимание... особенно королевы.
Сам же Генрих словно и не замечал Джейн. Лишь когда в покоях Мэри он увидел, как её слуги вешают на стене гобелен с купанием Джейн, он развеселился:
– Прекрасный ковер, яркий и мастерски выполненный, Я на нем, как живой, и Брэндон также, А эта милая купальщица, Джейн Попинкорт, если не ошибаюсь. Она ведь в твоей свите, Мэри?
Он оглянулся, поискал фрейлину глазами, едва заметно улыбнулся ей, но в следующий миг уже говорил, что ему пора отправляться в церковь, а Мэри может располагаться, отдыхать после дороги. О Джейн он больше не думал – она была в прошлом. Его интрижка с Бесси Блаунт интересовала его сейчас куда более.
Мэри заметила его равнодушие к Джейн и взволнованно взглянула на подругу. У Джейн был странный, несколько отстраненный вид, она словно грезила наяву. Мэри даже пришлось несколько раз окликнуть ее, чтобы фрейлина очнулась и помогла ей раздеться.
Потом Мэри отпустила их всех. Сбоку от её роскошного ложа стоял домашний аналой, и Мэри в одной рубахе, с распущенными волосами, опустилась перед распятьем на колени и долго молилась. Была ночь перед Воскресением. Святая ночь. У Мэри навернулись слезы на глаза, когда она услышала полночный звон колоколов. Иисус воскрес. А вернувшиеся из Рима колокола радостно ознаменовали это событие.
В воскресенье король просто умилил Мэри, когда после богослужения в Соборе Святого Павла вышел на крыльцо, где, несмотря на сверкающую роскошь своих одежд, стал на колени и омыл ноги более двадцати нищих. Потом проехал на коне через самые бедные кварталы, раздавая милостыню нищим и больным, с обещанием молиться за них. Его действия в этот день были традиционными, но Генрих так искренне вел себя и был так прост, что, как всегда, завоевал толпу. И когда он возвращался во главе пышной свиты в Вестминстерский дворец, казалось, весь город собрался, чтобы приветствовать его.
А потом был великолепный пир, от которого Мэри была в полном восторге. Три часа под треск факелов гости вкушали самые изысканные блюда, причем появление каждого нового блюда сопровождалось громом фанфар. Потом давали балет, в котором участвовали пятьдесят четыре танцовщицы. Они выступали шестью группами, одну из которых составляли дамы в масках, игравшие на тамбуринах.
Потом в громадный зал вкатили целый искусственный лес. Генрих склонился к сестре, объясняя, что он называется «Парк доблести и любви». На каждом из концов этого сооружения возвышались позолоченные башни, в которых сидели по шесть хорошеньких девушек и посылали гостям воздушные поцелуи. Земля в искусственном лесу была усеяна цветами из яркой парчи, а листья были сделаны из зеленого шелка. В центре сада возвышалась арка, и зрители зааплодировали, а потом закричали, когда под аркой из клубов цветного дыма показался искрящийся серебряный дракон и извергнул пламя. Но тут же заиграла музыка, и в зал вошли рыцари в сверкающих доспехах, с высоко поднятыми мечами, сразились с драконом, отрубили его бутафорную голову и поднесли её под звуки фанфар к ногам Мэри. Из башни вышли освобожденные девушки и станцевали перед гостями бальный танец.
Потом гости прошли из дворца в сад и стали разыскивать в зелени яркие пасхальные яйца, которые заранее были спрятаны среди клумб, кустов, в дуплах деревьев. Атмосфера стала непринужденной, все бегали, смеялись, соревновались, кто найдет больше яиц, которые, как гласило предание, разбрасывали в садах и парках вернувшиеся из Рима колокола.
Мэри развеселилась. Она собирала яйца в специальную корзину и сносила в богато украшенный павильон, где королева Катерина восседала среди своих солидных дам и государственных сановников. Улыбалась, поглядела на разрумянившуюся, веселую Мэри.
– У вашего высочества находок больше всех. Может, только у короля ...
И она с нежностью поглядела туда, где её супруг, как простой школьник, рыскал по кустам, складывая в корзину идущего за ним Норриса свои находки.
Набегавшись, Мэри вернулась к королеве, где с интересом слушали .слова ученого Томаса Мора, рассказывавшего, что яйца издавна играли большую роль в обрядах у многих древних народов – египтян, римлян, персов, греков, галлов. Но в христианстве яйцо – особый символ – символ воскрешения. Отсюда и освящение яиц, которое существовало ещё в четвертом веке.
Мэри нравился Томас Мор. У него было приветливое, открытое лицо, к тому же он был прекрасный рассказчик. И ещё Мэри импонировало его высказывание об образовании женщин: если у женщины есть душа, то есть и разум, и, следовательно, не следует пренебрегать ни тем, ни другим. Мэри захотелось прихвастнуть перед известным ученым своими познаниями: Еврипида она с ним обсуждала на греческом, Плавта – на латыни, щегольнула и итальянским, когда разговор коснулся творений Данте. Но когда Мор обратился к ней по-французски, она стушевалась. Принцесса владела языком французов, но не настолько, чтобы поддерживать беседу.
– Надо непременно приставить к вам кого-то, кто знает этот язык, – заметила Катерина, и не удержалась от невольного вздоха. Ей уже были известны планы Генриха насчет Мэри, как известно и то, что супруг велел до поры до времени скрывать свои планы от сестры.
А принцесса уже невозмутимо пожимала плечами.
– Не надо ко мне никого приставлять. В моей свите есть женщины, которые прекрасно владеют этим языком. Нанетта Дакр, сестры Грей, Джейн Попинкорт...
Она осеклась, не смея и взглянуть на королеву, понимая, что совершила бестактность.
– Джейн Попинкорт? – несколько напряженно, но вежливо переспросила Катерина.
– Так, одна из моей свиты, – небрежно ответила принцесса и поспешила уйти, чтобы избежать дальнейших расспросов.
Вечером были танцы. Король открывал бал вместе с королевой. Катерина двигалась грациозно, искусно делая плавные па в церемонной паване, просто на глазах хорошея от счастья, что Генрих так мил с ней. Но, откровенно говоря, она не любила этих увеселений, танцы ей скоро прискучили, и она удалилась на свое место на возвышении, предпочитая скорее наблюдать, чем участвовать.
Мэри же была в восторге. Ей нравилось это изысканное веселье, восхищало изобилие свечей, веселая музыка, яркие одежды и сверкающие драгоценности. И она танцевала и танцевала! Карроль, павана, романеска – Мэри не чувствовала усталости, порхала, как бабочка, начисто забыв все неприятное. Потом плясали моррис-данс. По старинной мавританской традиции все надели на руки бубенчики и весело двигались по кругу, меняя партнеров, прихлопывали, звеня в такт мелодии бубенчиками.
Королева Катерина сидела в стороне с наиболее благовоспитанными придворными джентльменами и самыми скучными дамами, которые никогда не принимали участие в забавах двора. Королева попивала лимонад, почти не обращая внимания на пытавшегося её развеселить шута Уила Соммерса. В отличие от своего супруга, в котором так и кипели страсти, Катерина была по натуре спокойна, не любила шумные забавы и принимала в них участие только из желания угодить Генриху.
– Уил, принеси мне ещё лимонада, здесь душно.
Да, король приказал добавить огня. Одежда танцующих сверкала и переливалась всеми цветами радуги, сливавшимися и контрастировавшими между собой. На серебряном парчовом костюме Генриха в прорезах были алые вставки. Он сделал знак, и музыканты на хорах заиграли веселую гальярду. Подбоченясь, Генрих прошел меж дам и, конечно же, пригласил свою сестру Мэри. Танцующие выстроились в три шеренги. По центру Генрих с сестрой, слева ослепительный де Лонгвиль с малышкой Бесси Блаунт, а справа обаятельный Чарльз Брэндон в одежде тех же тонов, что и у короля, ведущий за кончики пальцев хорошенькую черноволосую девушку в оранжевом платье. Она была из свиты принцессы, и Катерина ещё не знала её имени.
Музыка веселила. Пары кружились, держась за самые кончики пальцев, подпрыгивали, менялись местами. Потом следовал поклон и, когда женщины выпрямлялись и вскидывали руки, партнеры поднимали и кружили их, а затем целовались в щеки, кланялись и менялись партнершами.
Теперь Генрих танцевал с черноволосой девушкой, Лонгвиль с Мэри, а Брэндон с малышкой Бесси. Катерина невольно заметила, что её супруг, нарушая обязательное правило хорошего тона, не улыбался партнерше и пару раз как-то виновато взглянул в сторону королевы. Зато Мэри прекрасно смотрелась с Лонгвилем. Для Катерины было унизительно такое возвышение француза, как и оскорбителен был отказ в руке Мэри её племяннику Карлу. И ради кого – ради старого подагрика Валуа! Катерина уже знала, что переговоры об этом союзе уже ведутся, и хотя не смела возразить Генриху, от души надеялась, что эта свадьба не состоится. Ведь расторгся же брачный договор с Карлом, хотя Мэри и по сей день на континенте величают принцессой Кастильской.
Катерина перевела взгляд на Брэндона с Бесси. Чарльз что-то говорил ей, и Бесси мило краснела, отводя глаза, потом они закружились, и ноги девушки оторвались от пола – Чарльз всегда высоко поднимал своих партнерш. А когда он целовал ее, то Катерине показалось, что их лица дольше положенного оставались вблизи – или он ей что-то шепнул? По крайней мере, Бесси, вспыхнув, порхнула к Генриху. Королева чуть нахмурилась. Брэндон опытный соблазнитель, а Бесси только четырнадцать. Надо будет предупредить ее. Зато как удивительно бережно и нежно ведет её маленькую фрейлину Генрих, как ласково улыбается.
А вот Лонгвиль не улыбался своей черноволосой партнерше, наоборот, взгляд его был пристальным и внимательным. Не диво, что вспыхнувшая было на устах этой девушки улыбка тоже погасла, и она смотрела на герцога, как зачарованная.
Зато Брэндон с Мэри едва ли не хохотали, кружа вокруг друг друга. Катерина повнимательнее пригляделась к ним, вернее, к золовке. Королева замечала в Мэри нечто, что требовало пристального присмотра за ней.
Празднества продолжались всю неделю: фейерверки, верховые прогулки, маскарады, представления живых картин, игры, шарады. По части развлечений Генрих был непревзойденным мастером, его выдумкам не было предела, к тому же, несмотря на свою властность, он мог быть просто веселым и обаятельным, умел создавать непринужденную атмосферу, когда каждый чувствовал себя во дворце свободно, как дома.
В последний день апреля король решил отвезти сестру в её резиденцию в Ванстеде. Замок показался Мэри прекрасным – она увидела его сперва в глади воды большого озера, по которому плавно скользили белые лебеди.
– Как же я давно здесь не была! – вздохнула Мэри, любуясь парящим над лесом замком.
Крепостной ров замка и зубчатые стены были данью прошлому, воинственному веку. А за ними царили мир и покой. Скученные башенки и бельведеры, возвышавшиеся на первый взгляд в хаотическом беспорядке, поражали своей внутренней гармонией и простотой.
А внутреннее убранство! Мэри только ахнула, оглядывая искусно выполненные створки лакированных дверей, резные панели на стенах, мраморные камины, отполированные до блеска полы...
Генрих наблюдал за восхищенной сестрой, и глаза его доброжелательно поблескивали. Он ходил за ней, уперев руки в бока, словно мальчик, игрушкам которого все завидуют, а он, добрый и великодушный, делится этими игрушками. На его широком берете сверкала бриллиантовая лилия, когда-то подаренная эрцгерцогом Мэри, но которую Генрих и не думал ей возвращать.
На другой день двор собирался отметить один из своих любимых празднеств – день Мая. И с утра молодежь отправилась в лес собирать Май – нежную свежую зелень, какой полагалось украсить в этот день все вокруг. Не обошлось и без шуток и ядовитых намеков в виде «постылого мая», когда у дверей леди, славящихся сварливостью, привязывали терновник, ленивым – черемуху, а легкомысленным – ветки вишни. Но в основном все дарили друг другу ландыши, и весь замок пропах их сладковатым, дурманящим запахом.
В парке, возле замка, установили увитый гирляндами зелени помост для королевы Мая, которой все безоговорочно избрали Мэри Тюдор, увенчав её венком из живых цветов. А возле украшенного лентами и зеленью Майского шеста устроили соревнования и танцы, и стекшиеся со всей округи простолюдины с восторгом взирали на традиционные пляски в костюмах Робин Гуда, где сам король изображал благородного разбойника, Бесси Блаунт – леди Марианну, а Чарльз Брэндон был просто великолепен в роли шерифа.
Пир устроили прямо на лужайке в лесу, где установили навес для придворных и дам. На столах возвышались горы булок, круги золотистого сыра, корзины со всякой снедью, зелень, огромные мясные пироги. Кравчие разносили легкое белое вино и красное бордосское, заправленное фисташками, корицею и гвоздикою. На траве расстелили ковры и шелковые подушки, дамы располагались на них в непринужденных позах, расправив вокруг разноцветные юбки, напоминавшие лепестки цветов; мужчины и сам король, сняв камзолы и закатав рукава рубашек, играли в шары и кегли, весело перекликаясь с наблюдавшими за ними леди. Некоторые парочки уединились, или бегали и ловили друг друга меж кустов цветущих роз, более старшие и солидные вели беседы, покачиваясь на подвешенных к ветвям цветущих каштанов скамеечках, или сидели на складных стульях, играя в шашки или шахматы.
Мэри, воспользовавшись передышкой, увлекла Брэндона в сторону:
– Чарльз, я хочу покататься на лодке. На озере уже покачивалась не одна лодка, и Брэндон не счел в этом ничего предосудительного, к тому же ему самому так хотелось побыть с ней. Но когда он несколькими сильными гребками вывел лодку на середину озера, Мэри устроила ему подлинный допрос. Почему он уделяет столько внимания этой Бесси Блаунт? И что это за заговорщические улыбки, какими он то и дело обменивается с Нэнси Керью?
Брэндон смеялся над её ревностью и сам забросал её ответными выпадами. Не слишком ли она мила с Лонгвилем? А эти её шуточки и улыбки с Сурреем? Не говоря уже об этом олухе Илайдже Одли, который ходит за ней как тень. И Мэри смутилась, тут же начав оправдываться, как школьница. Брэндон, улыбаясь, глядел на неё, но сердце его болезненно сжималось. Он то был одним из тех, кто вел переговоры с французами, и знал, что Мэри фактически уже невеста Валуа.
И все же его чувства к этой девушке удивляли его. Умом он понимал, что играет с огнем, но уже не имел сил сбросить её обольстительные чары. Он хотел ее, хотел до дрожи! И одновременно желая её и не смея к ней прикоснуться, он испытывал почти физические муки.
Сейчас он любовался Мэри, когда она в своем венке королевы Мая, сидя на носу лодки, дурачилась и кокетничала с ним.
– Брэндон, я хочу научиться грести. Покачиваясь в лодке, она подобралась к нему и, сев рядом, положила свои ладошки на его руки, державшие весла. Чарльз вздрогнул, словно его ударила молния.
– Ради Бога, Мэри... На нас смотрят.
– Тогда не глядите на меня так. Просто подвиньтесь и дайте мне весло.
Они смеялись и кружили на месте, когда она неумело глубоко загребала воду, а потом взяла и второе весло, велев Брэндону занять её место на носу лодки. Глаза её блестели, когда она, отклоняясь назад и смеясь, неуклюже работала веслами, глядя, как он хохочет оттого, что его возницей стала сама сестра короля.
– Вам бы немного попрактиковаться, Мэри, и вы могли бы получить лицензию на право иметь свою лодку на Темзе.
К ним подплыла большая лодка, полная молодых леди и кавалеров во главе с Бэкингемом.
– О, небо! Что я вижу! – воскликнул герцог. – Наш повеса Брэндон увез от всех сестру короля.
– Боюсь, вы плохо видите, сэр, – смеялась Мэри. – Это не Брэндон, а я увезла его от всех вас. Попросту говоря – похитила!
И нарочно неумело плеснув веслом, она обрызгала всю их веселую кампанию. Когда их лодка удалилась и все отряхнулись, Бэкингем заметил с нарочитым вниманием:
– Надеюсь, вы понимаете, господа, что рано или поздно король поймет, что его любимчик Брэндон имел дерзость наметить своей очередной жертвой ни более ни менее, как саму английскую принцессу.
Все охотно согласились, но никто не решался высказаться об этом в присутствии Генриха. К тому же Чарльз Брэндон этой весной как никогда был в фаворе у его величества.
Не прошло и недели, как Брэндону был пожалован высший орден Англии – Орден Подвязки; ещё через пару дней он был утвержден в должности маршала королевского двора, устроителя турниров и смотрителя замка Маршальси, а в один из дней, когда заседал Совет, канцлер Вулси заявил:
– Король и я решили, что сэр Чарльз Брэндон, виконт Лизл, достоин, чтобы стать членом Государственного Королевского совета.
Это «король и я» перевешивало все остальные «за» и «против», и Брэндон вошел в верховный орган управления королевством. Теперь его называли «милорд» и самые именитые вельможи королевства вынуждены были снимать перед ним шляпу. Да, взлет Брэндона был столь неожиданным и стремительным, что весь двор был удивлен и почти шокирован.
– Его так возносят для того, чтобы он вновь смог просить руки Маргариты Австрийской. Наш Генрих так и не отказался от этого проекта, – говорили одни.
– Что вы! – говорили более осведомленные. – Этот план уже в прошлом. Просто Генрих решил возвысить Брэндона в благодарность за то, что он захватил Турне. Этим король хочет показать, что и его завоевания во Франции что-то да значат, особенно если учесть, что они добрым англичанам кажутся менее значительными после их великой победы над шотландцами при Флоддене.
– Ничего подобного, – уверяли третьи. – Все дело в том, что наш Генрих благодарит Брэндона за то, что тот, рискуя жизнью, спас принцессу Мэри в Саффолкшире. Говорят, её высочество сама просила короля отблагодарить сэра Чарльза.
И головы сближались, голоса становились тише. Теперь все говорили исключительно о Чарльзе и сестре короля, смакуя подробности и строя предположения. Ведь уже ни для кого не было секретом, что когда принцесса нетерпеливым взглядом окидывает зал, то она ищет именно Чарльза Брэндона. Когда же их взгляды встречаются, что-то словно вспыхивает меж ними. И придворные обсуждали это, делились мнениями, даже заключали пари, к чему приведет эта история.
Чарльз понимал все происходящее, но уже не мог контролировать ситуацию, к тому же его резкий взлет и в самом деле вскружил ему голову. Он был благодарен Мэри, понимая, что это ее заслуга. Наверняка именно она настояла, чтобы, в довершение ко всему, Брэндона назначили еще и смотрителем ее Ванстедского замка, и у Чарльза появился лишний повод посещать Мэри. Он дал себе слово не злоупотреблять этой возможностью, но в Ванстед стал то и дело наведываться герцог Лонгвиль, и Чарльз, забыв свои благие намерения, скакал в резиденцию принцессы, едва узнав, что француз уже отбыл туда. Приезжая, Брэндон сразу начинал перебрасываться с герцогом дерзкими замечаниями, шутил, оттесняя того от Мэри, отсылая под любым предлогом. Он ревновал и даже не замечал, как уступчив был герцог де Лонгвиль, охотно уходя в сторону, а вскоре исчезая вместе с Джейн Попинкорт.
А Мэри забывала свое заигрывание с Лонгвилем и глядела лишь на Брэндона. При дворе, конечно, было много красивых мужчин, но кто из них может сравниться с её Чарльзом беспечной удалью и веселым нравом? Но порой в его взгляде появлялось нечто, озадачивавшее её, – тихая грусть, безотчетная печаль, сожаление. Ей казалось, что он смотрит на неё так, словно прощается навеки, и она утешала его улыбкой.
«Ничего, милый, – думала принцесса, – Мы многое сможем, если с нами будет наша любовь, если мы не изменим сами себе».

* * *
Из Франции ко двору Генриха VIII прибыл известный художник Жан Парижский. Король заказал ему портрет любимой сестры, и каждое утро Мэри принимала художника в своем Ванстедском замке, позируя ему.
Она не знала, что Жан Парижский писал не один, а два ее портрета. Один большой, парадный, другой маленький, с ладонь величиной – для отправления Людовику Двенадцатому. На официальном она была изображена в роскошном парадном платье с вышитыми золотом гербами Англии, держащей в руках небольшой молитвенник, а её волосы свободно спадали на плечи. А маленький... На нем художник изобразил лишь её лицо в обрамлении расчесанных на прямой пробор и спускающихся вдоль щек локонов, захватив лишь шею и линию плеч, так что казалось, что Мэри нарисованная в очень открытом платье, на нем она едва ли не голая, если не считать обвивавших стройную шейку жемчугов.
Во время их сеансов принцесса премило болтала с художником, совершенствуя свой французский, как хотел Генрих. Часто в такие часы её посещал герцог де Лонгвиль и рассказывал о своем государе:
– Наш король Людовик – двенадцатый по счету монарх на троне Франции, носящий это имя. Он происходит из ветви Валуа-Орлеанов и является сыном престарелого герцога Карла Орлеанского и красавицы Марии Клевской. Родился он в замке Блуа, и при его рождении абсурдным казалось предсказание, что сей младенец однажды займет трон французских королей. Да, родство с королями было, ибо и новорожденный Луи Орлеанский, и царствовавший тогда король Людовик XI, оба были правнуками короля Карла V. Однако все же считали, что предсказание несколько преувеличено. Так думали все, кроме честолюбивой матери ребенка... и самого короля Людовика XI. Тот вообще был недоволен, особенно, если учесть, что сам не имел сыновей. И он первый распустил слух, что Орлеанское дитя является ублюдком, ибо тогда многие отмечали, что прелестная Мария Клевская уж слишком много внимания уделяла своему красивому управляющему, некоему Рабанджу.
– Что-что? – не поняла Мэри, и Лонгвиль перевел ей на английский. Мэри заинтересовалась этой ситуацией. Отец, которому более семидесяти лет, двадцатилетняя красавица жена и обворожительный придворный.
– Я вполне могла бы поверить, что ваш Людовик XII бастард, – заметила она.
Улыбка герцога становилась слегка натянутой. Нет, это не так, уверял он. Когда ребенок подрос, никто уже не верил этим сплетням – маленький Луи был очень похож на своего отца. К тому же герцог Карл был человек добрый и весьма обаятельный, нежный с женой... и великий поэт. Её высочеству известны его стихи?
«Время потеряло свой плащ, Сшитый из ветра, холода и дождя».
Мэри оживилась и продолжала:
«И одело новый, украшенный вышивкой из солнечной улыбки, Светлой и прекрасной...».
Герцог восхищался знаниями принцессы и продолжал. Мэри не очень-то понимала, зачем он ей все это рассказывает, но рассказчик он был превосходный. И она узнала, что король Людовик XI был выбран крестным отцом новорожденного. Во время церемонии младенец обмочил рукав королевского одеяния, что вызвало у Людовика XI страшный гнев, ибо, как человек суеверный, он увидел в случившемся дурное предзнаменование для своего потомства.
Когда Луи Орлеанский подрос и вступил в юношескую пору, старый король обручил его со своей дочерью Жанной – рахитичной, горбатой, уродливой, да ещё с искривленной ступней. Теперь Людовик мог быть спокоен, что ветвь Орлеанов не будет иметь потомства, и ничто не будет угрожать его детям.
– Но ведь это же жестоко! – возмутилась Мэри.
– Это политика, ваше высочество, а в ней важен только расчет и исходящие из него выгоды, чувства же живых людей не столь важны. Поэтому королю Людовику необходимо было нейтрализовать здорового и живого Луи Орлеана, хотя бы потому, что его родившийся впоследствии сын Карл был слаб, мягко говоря, неумен, и не пользовался популярностью во Франции. Так что счастье или несчастье Луи – возможного соперника сына, – да и личная жизнь собственной дочери его не волновали.
И герцог вновь добавил:
– Всего лишь политика.
В глубине души Мэри содрогнулась, а позже задумалась. Она тоже была с момента рождения вовлечена в политику, она никогда не принадлежала сама себе, и это её пугало.
– Ваше высочество, – окликнул отвернувшуюся девушку художник, – не изволите ли поглядеть на меня? Вот так. Я как раз работаю над непередаваемым серым оттенком ваших глаз.
Художник спешил. Его король требовал прислать портрет как можно скорее, а тут эта девушка так неусидчива, такая вертушка и непоседа! Хорошо еще, что Лонгвилю удается её увлечь.
– Поначалу молодой Луи ничего не ведал о недостатках невесты. В детстве уродство Жанны всячески скрывали при помощи длинных платьев и разных других ухищрений. Однако, когда ему было пятнадцать, а ей двенадцать, они познакомились, и оба стали несчастны. Луи потому, что невеста вызывала у него только отвращение, а она – потому, что сразу влюбилась в него.
Вряд ли этот брак можно было назвать счастливым. Молодой супруг всячески избегал Жанны, и королю даже пришлось под контролем отправлять его в супружескую спальню. Никто не знает, что происходило за этими дверьми, но утром ни новобрачный, ни новобрачная не могли взглянуть друг на друга.
– Святой Боже! – воскликнула Мэри. – Разве это жизнь? И все ради чужих политических целей. А где же христианское милосердие?
– Не скажите, миледи. Возможно, старый Людовик был прав, обезвредив таким образом опасного претендента на трон. На то, что Луи Орлеанский был опасен, указывало уже то, что он сразу после смерти старого лиса Людовика развязал в стране гражданскую войну. Он был молод, горяч, в нем кипела кровь... королевская кровь, замечу. И он считал, что именно он, как родственник короля, должен стать во главе регентского совета при малолетнем Карле VIII, а не старшая дочь Людовика XI – Анна де Боже.
– Да, да, я знаю о ней, – встрепенулась Мэри. – Она помогла моему отцу завоевать трон. И он всегда поддерживал с ней отношения и очень хвалил за ум и помощь Тюдорам.
Лонгвиль поклонился.
– Анна де Боже – женщина выдающаяся, само небо наделило её государственным умом и волей. И пусть она, как поговаривали, была влюблена в молодого Луи Орлеанского, но когда он организовал против неё коалицию, объединившись с герцогами Бретонским, Бурбонским и Лотарингским, она смогла, пренебрегнув чувствами и разбив союзников, заточить его в темницу в Бурже, откуда его позже освободили благодаря просьбам его жены Жанны. Правда, отношения супругов после этого не стали теплее, а Анна де Боже по-прежнему осуществляла за Луи строгий надзор. Вот, миледи, вам любовь и политика. Регентше Анне удалось совладать со своей любовью, навести порядок в королевстве и передать в руки повзрослевшему брату Карлу VIII покорную страну.
– Как давно это было! – вздохнула Мэри. – Какие древние имена – герцог Бретонский, Анна де Боже, Карл VIII. Словно другая жизнь.
Лонгвиль почувствовал, что мысли Мэри, завели её в неподходящее для него русло, невольно наводя её на мысль, как стар избранный для неё жених. И герцог постарался заверить принцессу, что только её сияющая юность способствует подобному мнению, на самом деле, многие из участников этих событий ещё живы – та же Анна де Боже и сам Людовик.
– А король Карл VIII погиб в результате несчастного случая, когда расшиб голову о низкую дверную притолоку в замке Амбуаз, – продолжил он. – У его жены Анны Бретонской не было детей... и таким образом сбылось пророчество: Луи Орлеанский стал королем Людовиком XII.
– И женился на вдове Карла VIII Анне Бретонской, – лениво протянула Мэри, накручивая на палец локон.
Опять её равнодушный тон говорил, как мало её волнуют события прошлого! Лонгвиль повел плечом. События касались этой девушки сильнее, чем она могла вообразить.
– Когда Людовик взошел на трон, он проявил себя во всем благородстве, с него словно слетело все суетное, наносное. Никто более не пытался оспаривать его право на корону. Тех же, кто воевал против него при регентше Анне и кто теперь мог ожидать, что им придется исчезнуть с политической арены, он покорил своим великодушием, заявив: «Король Франции не помнит несправедливостей, причиненных герцогу Орлеанскому». О, поистине на троне Франции оказался благородный человек и талантливый правитель, который облегчил своему народу бремя налогов, позаботился об упорядочении судопроизводства. За свою доброту сердца и справедливость парламентское собрание присвоило ему почетный титул «Отец народа».
– Но ведь был какой-то скандал в связи с его разводом с Жанной Французской? – припомнила Мэри.
– Не было скандала, – поспешил заверить её герцог. – Этот развод был необходим и оправдывался государственными соображениями. Принцесса Жанна не была способна зачать, к тому же Людовик основой для развода выставил то, что меж ним и уродливой супругой никогда не было плотской близости.
– Как же тогда можно судить, что Жанна не могла зачать? – заметила Мэри и тут же смутилась, вспомнив, что юной девице не подобает обсуждать подобные вопросы. И поспешила добавить:
– Бедная принцесса. Она ведь всегда любила его.
Лонгвиль чуть поклонился.
– Миледи, забудьте слово любовь, когда речь идет о государственных интересах. А что касается Жанны Французской... Она удалилась в Бурж, где стала владелицей герцогства и где вела тихую, благочестивую жизнь, пока не умерла. А Людовик женился на королеве Анне Бретонской, которую давно любил.
Мэри хитро улыбнулась:
– И здесь любовь политике не помешала.
Лонгвиль напустил на себя официальный вид:
– Существовал парламентский акт, по которому, в случае, если брак Карла VIII с Анной Бретонской останется бездетным или Карл умрет раньше срока, то Анна станет женой его преемника, чтобы герцогство Бретонское не вышло из состава Франции. Так что здесь мы наблюдаем просто счастливое стечение обстоятельств.
– И тем не менее, королева Анна родила Людовику только двоих дочерей, – заметила Мэри. – А как говорят во Франции: «Негоже лилиям прясть». Следовательно, трон не может достаться женщине. И вслед за Людовиком XII корона перейдет к очередному представителю побочной линии Валуа – Франциску Ангулемскому.
Мэри рассчитывала получить от Лонгвиля комплимент своей проницательности и осведомленности, но он только мрачно поглядел на неё.
– Это в том случае, если мой государь не вступит в новый брак и молодая здоровая женщина не подарит ему наследника, – медленно произнес он.
Мэри перестала играть с волосами. У нее даже пальцы замерзли – такой вдруг объял ее холод. Она бросила на Лонгвиля беспомощный взгляд, а тот, поняв, что сболтнул лишнее, попытался отделаться какой-то пустой фразой, замял разговор, отойдя к открытому окну. Поначалу посол нервничал, теребя шнуровку на рукаве, потом замер, весь подавшись вперед.
– Что вы увидели там, Франсуа? – спросила со своего места принцесса.
Он повернулся, уже улыбаясь.
– Ничего особенного, миледи. Но за окном такая чудесная погода. Я бы хотел немного пройтись... если ваше высочество меня отпустит.
Мэри отпустила. Но когда он вышел, хитро подмигнула художнику:
– Готова биться об заклад, что нашего Лонгвиля увлекла не природа... а легкая походка моей фрейлины Джейн.
Она привлекла Жана к окну и вскоре с торжеством указала на две прогуливающиеся среди кустов роз фигуры. И о чем, спрашивается, думает её Джейн? Лонгвиль женат, к тому же он королевских кровей и... А о чем, спрашивается, думает сама Мэри, когда мечтает о Чарльзе Брэндоне, в то время как... её вновь объял холод. Она и старый Валуа! Немыслимо. Но в ушах так и звучали вкрадчивые слова герцога:
«Когда дело касается политики – чувства живых людей уже не в счет».
– Вашему высочеству угодно продолжать? – спросил художник, возвращаясь к мольберту.
Нет, она устала, и ей как-то не по себе. Она величественным жестом отправила мэтра Жана и стала рассеянно бродить из угла в угол. Потом, чтобы отвлечься, велела позвать Илайджу Одли.
– Гусенок, развлеки меня. Поведай одну из твоих чудесных историй.
С Илайджей Мэри могла оставаться и наедине, фрейлины смотрели на это сквозь пальцы. Поначалу они сами заигрывали с хорошеньким неуклюжим юношей, но потом решили, что он просто дикарь или дурачок, и не могли понять, отчего их госпожа бывает с ним столь милостива. Для Мэри же он словно служил напоминанием беспечных дней в Саффолке, её свободы, .о которой она тайно мечтала даже среди окружавшего её великолепия.
Илайджа покорно рассказывал о временах, когда Саффолке правил Святой Эдмунд, воевавший со свирепыми данами; о непомерной власти правителей Саффолка, гордых Бигодах, осмелившихся перечить даже воле королей; рассказывал и о проказливых феях Саффолкских болот, которые заигрывали с путниками и порой заманивали их в свое королевство, откуда те возвращались спустя много лет, когда их родственники состарились или умерли, а они сами оставались такими же юными.
– Нет, это невозможно! – вдруг воскликнула Мэри.
Илайджа хотел было сказать, что это всего лишь легенда, но понял, что Мэри имела в виду нечто другое. Она глядела прямо перед собой странным взглядом и была напряжена, как струна.
– Что невозможно?
– Нет, он не поступит так со мной, – как в трансе повторила Мэри, поворачиваясь к Илайдже, словно только вспомнив о нем.
– Что?
– Миледи, вы совсем не слушаете меня.
Она вздохнула, ласково и небрежно взлохмачивая ему волосы, как будто приласкала домашнее животное.
– Спасибо, Гусенок. Но на сегодня довольно. Затем мысли ее приняли иное направление.
– Илайджа, как думаешь, Чарльз Брэндон прибудет сегодня ко мне в Ванстед? Ах, хотя бы приехал! Ведь он не появлялся уже несколько дней. Несносный Чарльз! Клянусь Пречистой Девой – если он не явится, я сама поеду в Гринвич.
При своем верном Гусенке Мэри не таилась, не задумываясь, какую боль причиняет влюбленному юноше. Да и что такое его любовь? Разве Гусенок не понимает кто он, и кто она? Вон его дружек Гэмфри Вингфильд, прибыв ко двору, сразу сообразил, что его саффолкширские ухаживания за сестрой короля здесь дело немыслимое. А Гусенок... Мэри привыкла к нему как к комнатной собачке; и когда вечером все же отправилась в Гринвич, велела тому же Илайдже сопровождать ее.
Но во дворце ее, прежде всего, вызвала к себе королева.
Катерина, глядя из окна, увидела среди сопровождающих принцессу черноволосую пухленькую фрейлину, услужливо поправлявшую на Мэри складки платья, когда та вышла из паланкина. Вокруг сестры короля сразу образовался оживленный водоворот, ее приветствовали, ей кланялись. Но королева Катерина сейчас смотрела только на фрейлину. Она уже знала ее имя. Джейн Попинкорт. Королева нахмурилась и велела пригласить принцессу в .свои покои.
Она почти не слушала приветствия Мэри, хотя и нежно поцеловала ее, но затем, выслав своих дам, достаточно непреклонно заявила о своем желании, чтобы Мэри удалила из своего окружения эту распутницу Джейн Попинкорт, ибо даже само её присутствие в свите принцессы бросает тень на Мэри, и как на невинную девушку, и как на сестру короля.
«И заставляет безумно ревновать тебя саму», – сердито подумала Мэри. Она уже хотела было прямо сказать Катерине, что у той не должно быть причин для беспокойства, ибо ни король, ни Джейн не проявляют друг к другу ни малейшего интереса, но вовремя сообразила, что эта надменная испанка не поверит ей, более того, будет только задета упоминанием при ней об измене Генриха. К тому же Мэри не следует ей перечить, она уже достаточно поняла нравы двора, да и уроки Брэндона не прошли для неё даром. И она начала издалека, сказав, что ей очень нравится Джейн, что она не может просто так указать ей на дверь, и если не сможет держать её при себе, то должна хотя бы дать ей другую достойную должность.
– Хорошо, – согласилась Катерина, поправляя на корсаже свисавший на цепи крест с аметистами. – Я сама подыщу ей место в каком-нибудь из отдаленных замков.
– Отдаленных замков? – переспросила Мэри. – Но тогда это будет похоже на ссылку, а Джейн ничем передо мной не провинилась. Не лучше ли будет просто отправить её в Тауэрский замок в услужение к герцогу Лонгвилю? Он как раз на днях сокрушался, что старая леди Мелвис плохо следит за его покоями в Тауэре, и что ему нужна более молодая и расторопная женщина в качестве кастелянши.
Так Мэри убивала сразу двух зайцев – вместо ссылки Джейн оказывалась ближе к возлюбленному, а заодно могла бы и выяснить для неё кое-что. Катерина, похоже, не собиралась возражать.
И все же королева задержала Мэри.
– Я заметила, вы слишком много внимания уделяете сэру Чарльзу Брэндону, Мэри.
– Да. Мы дружны с детства и всегда были вместе – Чарльз, я и Генрих.
Королева чуть нахмурилась.
– Не в том дело, дорогая, – как можно мягко начала она. – Просто, на мой взгляд, вы слишком часто встречаетесь.
Мэри засмеялась.
– Чарльз Брэндон самый красивый вельможа при дворе. И что плохого, если я получаю удовольствие от общения с ним?
– Постарайся, чтобы Генрих не слышал твоих слов, Мэри.
– Отчего же? И я, и Генрих, хорошо знаем Брэндона и оба проявляем к нему милости.
– Но ваша милость к нему уж слишком откровенна. Конечно, когда вы были ребенком и он играл с вами, баловал вас, это выглядело довольно невинно. Но вы выросли, Мэри, стали очаровательной девушкой и теперь... Дело в том, что уже поговаривают, что ваш взгляд чересчур часто останавливается на нем, и что вам не по душе, если он любезничает с другими леди.
– Кто же разносит подобные слухи?
– Весь двор. А это уже опасно. Вы ведете себя вызывающе, и мне горько сознавать, что скромность не числится среди ваших достоинств, принцесса.
Мэри ощутила раздражение. Сейчас Катерина казалась ей просто ханжой.
– О, что вы! Я сама скромность. Однако у меня имеется столько других достоинств, что скромность не является среди них самой заметной.
– Мэри, я только предупредила вас, – многозначительно сказала королева.
Предупреждала она не зря. Уже весь двор смаковал отношения фаворита короля и Мэри Тюдор, и если Брэндон умудрялся держаться на людях в рамках учтивой галантности, то Мэри... Катерина видела в ней дикую страсть, которая ещё не проснулась, но так и рвалась наружу в каждом движении, каждом взгляде. Королеве становилось страшно – она предчувствовала скандал.
Замечали это и все окружающие. Бэкингем, собрав вокруг себя свой кружок почитателей и кивая в сторону принцессы и Чарльза, открыто намекал, что они любовники, но не решаясь порочить сестру короля, делал упор на то, что именно Брэндон развращает принцессу, и они ещё доживут до дня, когда его великолепная голова падет под топором палача. Другие, те, кто поддерживал Брэндона, старались выдать все за обычный флирт, за куртуазные ухаживания, но сами терялись, понимая, что все шито белыми нитками, и что придворные сплетники легче поверят, что безудержная влюбленность принцессы является доказательством, что она уже принадлежала Брэндону. Что же касается Вулси, то он, хотя и был в курсе всего, что говорилось при дворе, но предпочитал роль постороннего наблюдателя, действовавшего хитро и тайно, и, выжидая удобный момент, чтобы использовать ситуацию с наибольшим для себя преимуществом.
Так же поступал и старый интриган герцог Норфолк, который, наблюдая за Брэндоном и Мэри, говорил своему сыну Суррею, что они ещё станут свидетелями того, как Брэндон либо падет... либо неслыханно возвысится. Норфолк лишь забавлялся ситуацией, его же сын был настроен более критически, и он напомнил отцу один неблаговидный проступок Брэндона: тот был назначен опекуном малолетней внучки Норфолка – Элизабет Лизл, но почти не занимался своей подопечной, хотя исправно получал с её владений опекунские деньги. Суррей указывал, что это похоже просто на грабеж, и следует поставить этот вопрос перед королем.
– Повременим немного, сын. Если Брэндон падет... то мы припомним ему и это. Если же возвысится, то нам даже имеет смысл, дабы возместить убытки маленькой Элизабет, женить его на ней. И это будет неплохая партия для неё.
– Отдать родственницу Говардов за ничтожество Брэндона?
– Это ничтожество уже милорд и член Совета, – невозмутимо замечал старый Норфолк. – В любом случае стоит намекнуть Вулси, что следует совершить помолвку Брэндона с маленькой Лизл... которую мы всегда сможем расторгнуть, если этот выскочка погубит себя ради Мэри Тюдор.
Да, слухи росли, как снежный ком и, тем не менее, никто не решался намекнуть о них королю. Он должен был сам догадаться об отношениях своего любимца и Мэри.
Празднование Троицы было решено провести в Ричмонде.
Любимый дворец прежнего короля Генриха VII, с серыми стенами, рядами окон готического стиля и дымовыми трубами в форме перевернутых груш, занимал большое пространство между рекой и зеленым лугом, Темза широко текла под его окнами, повышаясь и понижаясь с приливами. Замок окружал живописный парк, в искусственных прудах которого тихо плавали лебеди, росли замысловато подстриженные деревья и кустарники, Пока двор располагался после прибытия, Генрих увлек Мэри под сень деревьев, показывал изящные мостики, выполненные в духе античности беседки, лабиринт из зелени, где легко можно было заблудиться, показал даже теннисный корт и площадку для спортивных состязаний.
Сейчас он с энтузиазмом рассказывал сестре, что ещё запланировал сделать в парке, и Мэри было интересно его слушать, так как сама она была деятельной натурой, у неё на все был свой взгляд, и она давала королю весьма интересные советы. Когда Генрих сослался на то, что сейчас, как никогда, занят, а на носу праздник Троицы, она тут же с готовностью вызвалась взять на себя его устройство.
Мэри вся с головой ушла в организационные хлопоты. То и дело бегали с поручениями пажи, метались фрейлины, она завалила работой музыкантов, придворных поэтов, делала заказы портным; потом вызвала плотников, драпировщиков, маляров. Через несколько дней принцесса увлекла Генриха к самому концу парка, не столь ухоженному, как в окружении дворца, но привлекшего Мэри своей природной дикостью. Здесь, у самой ограды, стоял огромный, давно заброшенный амбар для хранения сена для королевских конюшен, который оказался ненужным после того, как Ричмондский дворец перестроили, и конюшни оказались в другой стороне от его построек. Сейчас же здесь кипела работа: чинили крышу, красили стены, драпировщики прибивали огромные полосы холста, располагая их шатром над головой, стену напротив входа завалили свежей травой почти до самой крыши.
Мэри пояснила: гору травы покроют сукном, а сверху разложат ковры и подушки – получится весьма удобное ложе, для дам и прочих зрителей. За драпировками, которые в праздник украсят гирляндами из зелени и цветов, будут укрыты музыканты и лицедеи, а все пространство до огромных ворот амбара и далее до лож будет приведено в порядок, посыпано песком до самого леса, где будет костер Троицкого дня. Мэри увлеклась, рассказывая брату, что бал-маскарад они посвятят богине зелени и цветов Флоре, что портные шьют множество костюмов, посвященных различным растениям и цветам, но он, Генрих, несомненно, будет Фебом, а Флорой, царицей цветов, будет сама Мэри.
– Я вот только не знаю, какую роль отвести Катерине. Хотя, может, она не захочет принимать участия в наших лицедействах и будет просто зрительницей? Знаешь, Хэл, я даже побаиваюсь, что наша Кэт выбранит меня за эту идею языческого торжества в день Святой Троицы. Генрих как-то грустно поглядел на сестру.
– Ты считаешь королеву Англии ханжой... не подходящей для такого мужчины, как я?
У Мэри округлились глаза:
– Нет, Хэл, нет, я совсем не это хотела сказать! Но он уже увлекал её к выходу.
– Идем, нам надо поговорить.
Они остановились у большой заводи от реки. Генрих, как мальчишка, прошелся по нависавшему над водой стволу ивы и сел, свесив ноги. Мэри, грациозно балансируя, последовала за ним и опустилась рядом. Король молчал, был даже мрачен, и она решилась заговорить первой.
– Я считаю, что Кэт лучшая из жен, какая могла тебе достаться. Нежная, услужливая, царственная. И её так любят твои подданные... и ты сам. Вспомни, ты ведь сам настоял на браке с ней.
Генрих не ответил, глядя в сторону, он чуть щурился на блики солнца на воде.
– Мэри, – сказал он негромко, – почему нам с Кэт не удается дать Англии наследника? Мы что, прокляты? Наш брак нечист?
– Что ты говоришь, Хэл!
Он резко сломал ближайшую ветку – с резким раздражающим треском и стал стегать себя по отвороту сапога.
– Слова из Левита не дают мне покоя: не может союз с женою брата дать здоровое потомство. А Артур первый обнял Кэт, был её мужем.
– Но не познал её до конца, – сказала Мэри, забыв на миг, что девице не подобает рассуждать о подобных вещах. И добавила, что свод законов евреев и был написан для них, а Генрих христианский государь. Да разве Генрих сам не знает, взял ли он Катерину девственницей или нет?
Генрих вдруг безудержно покраснел, но спрятал смущение за деланным смехом, заметив сестре, что она попросту ничего не понимает в таких вопросах.. Мэри предпочла смолчать. А король через миг добавил, что герцогиня Норфолк, бывшая с Артуром и Катериной в замке Ладлоу в их медовый месяц, утверждает, что у них была полноценная супружеская жизнь, и Мэри, поняв, что Генрих не имеет уверенности в том, взял ли он жену девственницей, только и заметила, что Агнесс Норфолк первая сплетница, и для неё пустить слух легче, чем справиться с кринолином, идя в уборную. Сейчас Мэри хотела рассмешить брата грубой шуткой, но он все больше мрачнел.
– Сколько паломничеств я совершил в аббатство, чтобы приникнуть к святым мощам и получить благословение Божье. И что? Один сын, который не прожил и месяца, а потом одни выкидыши и мертворожденные дети. Почему так? Почему все имеют сыновей, но только не я?
– О, Хэл, – нежно обняла его Мэри. – Будь тверд и не теряй надежду. Вспомни, что наша сестра, королева Шотландии, тоже потеряла нескольких детей, прежде чем подарила мужу Якова. А потом и маленького Александра.
Но её слова только раздражали Генриха.
– Шотландия имеет наследника, а Англия нет, Моя ли в этом вина?
Его лицо вдруг стало жестким, почти жестоким.
– Катерина должна родить сына, должна угодить мне и дать престолонаследника. Иначе… Многие ещё помнят войну Роз, И мой долг как короля – не дать этому повториться, во что бы то ни стало! Даже если ради этого мне придется пожертвовать Катериной, Если такова будет воля Божья!
Он помог сестре вернуться на берег и ушел, все также стегая отвороты сапог. Мэри глядела ему вслед. Да, Генрих был прежде всего королем, и был уверен, что действует едва ли не по совету самого Господа. Поэтому он не остановится ни перед чем. Даже перед тем, чтобы опорочить Катерину разводом... или отдать сестру дряхлому старику. Мэри чувствовала, что начинает бояться брата. Ближе к полудню, наблюдая за рекой, Мэри увидела причалившую гребную лодку Лонгвиля. Гребцы подняли весла, герцог вышел из-под навеса на корме и, задержавшись, подал руку сопровождавшей его даме. Мэри оживилась. Джейн Попинкорт! Они ни виделись без малого три недели, и принцесса скучала по ней. Она никому не доверяла, как Джейн, а ей так порой было необходимо поговорить с кем-то по душам!
Французский герцог поспешил в сторону замка, а Джейн осталась у причала, видимо, не желая показываться на глаза королеве. Мэри хорошо видела издали её фигурку в пышном платье ярко-желтого цвета и поспешила к ней, увлекла в одну из увитых зеленью беседок.
– Я так хотела встретиться с вами, моя принцесса, – щебетала Джейн. – Я знаю, что покои её величества в дальнем крыле замка Ричмонд и упросила Франсуа взять меня с собой, рассчитывая вот на такую неожиданную встречу с вами.
Они смеялись и обнимались, Мэри нашла, что желтый сатин необыкновенно идет к смуглым щечкам Джейн. А её новая шапочка просто чудо! Похожа на маленький венчик, покрывающий только затылок и открывающий спереди расчесанные на прямой пробор волосы девушки, Спадающее сзади легчайшее, как дуновение ветра, покрывало, делало Джейн особенно элегантной.
– Новый французский фасон, – объяснила Джейн, когда принцесса похвалила её головной убор.
Мэри глядела на неё во все глаза. Джейн выглядела такой хорошенькой, сияющей, счастливой и принцесса со смехом сказала, что служба при Лонгвиле очень красит ее.
– О, да! – засмеялась в ответ фрейлина. – Я так благодарна вам, что вы устроили мне эту должность! Ведь теперь мы можем видеться постоянно, стоит лишь захотеть. И я так счастлива, миледи, так счастлива! Франсуа влюблен в меня.
– Ты зовешь герцога по имени, – заметила Мэри. – И это говорит, что все те слухи, что ходят о тебе и Лонгвиле – правда, и вы стали любовниками.
Она скорее утверждала, чем спрашивала, но Джейн и не скрывала ничего. Да, они легли в одну кровать с Лонгвилем в ту же ночь, когда она вошла в его штат. Но иначе и быть не могло – они ведь просто созданы друг для друга, и оба поняли это с первой их встречи. А то, что придворные завистники распускают о них слухи, то ей нет до этого никакого дела.
Это была словно совсем другая Джейн. Раньше она была истинной придворной, обдумывающей каждый свой шаг, делавшей карьеру, чтобы упрочить своё положение. Теперь она словно ошалела от любви, была бездумно счастливой, совсем не сомневаясь в чувствах Лонгвиля. Он ведь уже пообещал, что заберет её с собой во Францию и поселит в одном из своих замков.
Мэри глядела на неё с некоторым удивлением. С одной стороны, она понимала чувства Джейн, но с другой...
– Это же скандал, Джейн. Да, вы с Лонгвилем любите друг друга, но он-то ведь ничего не теряет! А ты уже никогда не сможешь заключить выгодный брак, и у Лонгвиля ведь есть жена за морем.
На миг легкое облачко набежало на чело фрейлины, но потом она беспечно махнула рукой.
– Что об этом говорить? Да, он женат. На уродливой, болезненной девице, на которой его вынудили жениться по воле короля. Но его подлинной женой и госпожой буду только я. Чего же мне ещё желать? Бог мой, я и не знала, что могу так влюбиться! Это такое счастье, принцесса, такое упоение. Помните мою интрижку с молодым Пейкоком в Саффолке? Я тогда думала, что люблю его... Но стоило мне увидеть моего Франсуа – и весь мир словно исчез! И он тоже полюбил меня. Он даже ревнует, когда я получаю письма от бедного Боба Пейкока. Знаете, ваше высочество, Боб все ещё пишет мне, предлагает мне вернуться к нему, бедняга. Что он для меня, когда в мире есть Франсуа. И теперь мы всегда будем вместе, вопреки всему. А когда вы поедете во Францию, мы войдем в ваш штат...
Она резко осеклась, взглянув на Мэри почти испуганно.
Мэри побледнела, как лилия.
– Продолжай.
Джейн кусала губы.
– Я не должна была этого говорить вам, миледи.
– Ты уже сказала.
– Ради святого неба, Мэри, не выдавайте меня. Это государственная тайна, и если кто-то узнает, что я сболтнула вам...
Теперь она почти умоляла и успокоилась только тогда, когда принцесса заверила, что скроет от всех выпытанное от Джейн. Но теперь Мэри желала знать все.
Фрейлина собралась с духом.
– Многие уже говорят об этом, миледи, – более спокойно начала она.
– Рано или поздно вы тоже узнаете. Но его величество не хочет предавать дело огласке, пока не будут обговорены все пункты брачного договора, он не хочет, чтобы родня королевы вмешалась в это и стала влиять на Валуа. А пока Людовик готов принять все условия Генриха. Франсуа говорит, что французский король совсем потерял голову, когда получил ваш портрет. Но он тоже пока хранит все в тайне, ибо и во Франции есть силы, особенно Ангулемская ветвь, которая готова сделать все, чтобы Людовик не сочетался с вами браком.
– Значит, у меня ещё есть надежда. В глазах Джейн мелькнула жалость.
– Увы. Переговоры в полном разгаре, Франсуа говорит, что дело почти состряпано. О, не глядите так грустно, принцесса. Подумайте, вы станете королевою самой замечательной страны в Европе! Ваш муж стар, вы, конечно же, переживете его, и если подарите ему сына, то станете регентшей, правительницей и, может даже, более великолепной, чем Маргарита Австрийская. Какие блестящие возможности откроются перед вами!
Мэри молчала. Все то, что она подозревала и чего страшилась, произошло, Она любила Брэндона, она была молода, полна жизни и надежд, мечтала о счастье с любимым, а, оказывается, её судьбу уже решили. Её продали старику. Иноземцу, Она должна сказать всему «прости». Мэри была так подавлена, что еле нашла в себе силы попрощаться с Джейн. Во дворце, отослав своих дам, она заперлась в покое, и только тут дала волю слезам.
Сестра короля плакала, сдерживая рыдания и боясь, что за дверью услышат её отчаяние. Плакала долго, а успокоившись, решила – тот, кто хочет добиться своего, не льет понапрасну слез, а действует, Но что она могла? Она вспомнила уроки Брэндона, как следует себя вести при дворе, чтобы добиться своего, Ни в коем случае не идти напролом, изыскивать всегда обходные тропы, делать свою интригу. Итак... Что итак? Её судьба в руках её брата. Кинуться ему в ноги, умолять? Она вспомнила, какое жесткое было у него сегодня лицо, словно каменное. Этот камень вряд ли смягчится при виде её слез. Попробовать пойти к Катерине, рассказать ей все? Но сейчас Мэри подумала, что королева, возможно, в курсе всего, да и примет ли Катерина её сторону, когда весь смысл её жизни – угождать Генриху? В какой-то миг Мэри подумала о Вулси. Последнее время они довольно часто общались. Может, ей стоило обратиться за поддержкой всемогущему канцлеру, к речам которого прислушивается сам король? О, Мэри уже знала, что Вулси является главным инициатором профранцузской политики Генриха, а значит, идея о её замужестве может вполне исходить от него. И его главным союзником является Брэндон...
При этой мысли она едва вновь не расплакалась. Неужели и Чарльз предал её? Нет, она отказывается в это верить. Он поклялся быть её другом! И она ему это напомнит. Им необходимо встретиться, она вызовет его немедленно!
Принцесса встала, открыла один из ящичков бюро, достала свиток бумаги, перо и чернила. «Приезжайте немедленно!» – это был приказ. Она с нажимом поставила в конце несколько восклицательных знаков и, вызвала Илайджу, велела ему немедленно ехать в Лондон с посланием.
Илайджа выглядел несчастным, поняв, что ему предстоит роль посредника между Мэри и тем, к кому он ревновал, но не посмел ослушаться. А Мэри, чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей и не вызывать подозрений, заставила себя с головой уйти в подготовку праздника. Она обсуждала с придворными детали предстоящего действа, вызывала мастеров и торговцев, делала заказы, весь день в амбаре следя за действиями рабочих и давая указания. Даже не пожелала примкнуть к трапезе, лишь ближе к вечеру велела принести ей что-нибудь перекусить прямо туда. И когда Мэри перекусывала под визг пил плотников и грохот молотков обойщиков, прибивавших к балкам огромные драпировки, она увидела наконец Брэндона, идущего в сторону амбара.
У неё, как всегда при его появлении, забилось сердце. Он был так хорош – рослый, широкоплечий, двигавшийся с такой легкостью, небрежно уронив руку на эфес шпаги, выглядывающей из-под полудлинного распашного камзола. Её, как обычно, восхитила его гордая манера вскидывать голову, и этот по-девичьи невинный взгляд, который мог ввести в заблуждение кого угодно, пока в нем не замечалась насмешливая ирония. Брэндон, видно, только прибыл, на нем были высокие дорожные сапоги, длинные волосы ниспадали из-под плоского берета с козырьком на меховое оплечье накидки; он улыбался своей чуть кривящей рот улыбкой, но пальцы свободной руки прищелкивали – это был верный признак того, что он нервничает. Мэри не пошла к нему навстречу. Отослав пажа, державшего перед ней поднос с едой, она подождала, пока другой поливал ей на руки ароматизированную воду. Одна из фрейлин держала перед ней салфетку, и Мэри увидела, как эта девушка пару раз нетерпеливо оглянулась туда, где Брэндона окружила стайка свободных придворных дам. Он остановился, отвечая на их любезные замечания, улыбался, и Мэри ощутила укол ревности. «Меня отдадут Людовику, он забудет меня и в конце концов остановит свой выбор на одной из этих вертихвосток», – печально подумала она. Принцесса заставила себя отвернуться, отдавая указания насчет того, что одна из драпировок повешена криво и следует её перевесить.
– Ваше высочество, – услышала она сзади голос Брэндона.
Мэри оглянулась и вмиг утонула в его голубых глазах.
– Я вижу, вы тут устраиваете нечто грандиозное.
– Чарльз, нам надо поговорить. Это важно.
– Я всегда к услугам моей принцессы.
Но поговорить им не дали. На аллее со стороны замка показался король с Вулси, Катериной и целой свитой лордов и дам. Король ещё издали увидел Брэндона, окликнул его и, улыбаясь, сделал знак приблизиться.
Мэри поняла, что Брэндон может не освободиться сегодня от короля, и удержала его за широкий рукав камзола.
– Чарльз... После сигнала тушения огня я буду ждать вас здесь.
Она увидела недоумение на его на лице, но сама понимала, что дает ему весьма щекотливое приказание. Встреча ночью, в отдаленном полузаброшенном помещении... Это было похоже на тайное свидание и возбуждало кровь. Мэри еле дождалась положенного часа, пока они были должны посетить перед ужином мессу, а потом трапезу, а затем карточную игру короля. И все это время Мэри ловила на себе удивленные и заинтригованные взгляды Чарльза. Она нервничала, думая о предстоящей встрече, о том, согласится ли он ей помочь. Он должен! Мэри была влюблена, в её глазах Брэндон был её героем, сильным мужчиной, от которого она ждала защиты, и она гнала от себя прочь все сомнения.
На ночь с принцессой в опочивальне всегда должна была дежурить одна из фрейлин, но на этот раз Мэри услала всех, даже рассердилась, когда кто-то посмел ей возразить. Ближе к полночи она накинула на плечи темный плащ с большим капюшоном, кое-как спрятала под него волосы и, стараясь не стукнуть дверью, вышла из своих апартаментов через лестницу для слуг.
Внизу, подхватив юбки, принцесса кинулась бегом по длинному коридору. Добежав до двери на галерею и убедившись, что она заперта, она, недолго думая, открыла одно из больших окон и перелезла через подоконник.
В конце галереи виднелась лестница, ведущая в парк. Мэри на миг остановилась. Было полнолуние, и ясный свет заливал всю галерею, так что ей пришлось перебегать от одной колонны к другой, чтобы её не заметил кто-либо из охраны, или из тех, кому не спалось в эту теплую лунную ночь. А таковых оказалось немало, – она поняла это, когда уже спустилась в парк. Пели соловьи, тихо журчали фонтаны, в отдалении слышалась музыка. Видимо, кто-то из челяди, для кого не столь важны были правила этикета, решил насладиться прелестью данной ночи. Она увидела веселую группу молодежи – охранников, пажей, хорошеньких горничных, облюбовавших одну из беседок и о чем-то болтавших под перезвоны струн. За одной из белевших статуй Мэри заметила прогуливающуюся парочку, видела, как мужчина обнял женщину в белом покрывале и переднике прислуги. У этих простых людей не было тех сложностей, что у неё, жизнь их была, пусть менее роскошной и пышной, даже трудной, но куда более простой и свободной. Мэри жила ею все годы своей ссылки, теперь, когда её должны были, исходя из её высокого положения, отдать замуж ради политических целей, она ощутила бы себя совсем несчастной, если бы не ликующее чувство, напоминающее, что она спешит на свидание к любимому. Он был ей так нужен, так необходима была его помощь, его совет. Но станет ли он ей помогать? Да и придет ли вообще?
Она все время думала об этом, выглядывая из-за ворот огромного пустого амбара. Здесь было тихо и темно, лишь в приоткрытую створку двери да в прорехи крыши, которые ещё не успели залатать, вливались дорожки лунного света. При этом неярком освещении простое деревянное строение выглядело совсем не так, как днем – простые деревянные столбы, поддерживающие кровлю, имели даже величественный вид, а куча свежескошенной травы сейчас выглядела почти воздушной и ароматно благоухала.
Мэри посидела на ней какое-то время, потом опять вернулась к приотворенным створкам ворот. В начале она ожидала, что Брэндон уже будет её ждать здесь, но его не было, и она уже всерьез стала опасаться, что он не придет.
Время шло, было удивительно тихо, только щебетали соловьи или где-то вдали пронзительно кричала сова. Со стороны реки доносился плеск вон, шелестели плакучие ивы, шумели камыши. Ночь была восхитительна, что Мэри некогда было наслаждаться её очарованием. Ей было одиноко и грустно, а ожиданию, казалось, не будет конца.
А потом она едва не вскрикнула от радости, когда на залитом светом открытом пространстве, там, где начинались заросли, она увидела силуэт мужчины. Мужчина был высок, плечист, с непокрытой головой и длинными, до плеч, волосами. Мэри даже различила его светлый распашной камзол, опушенный спереди более темным мехом. Это мог быть только Чарльз. Мэри уже собралась выйти ему навстречу, но что-то удержало ее. Мужчина был не один. Рядом с ним была невысокая женщина в темном платье, которую он обнимал за плечи, явно кто-то из придворных, если судить по её пятиугольному чепцу, У Мэри расширились глаза, когда мужчина склонился к её лицу, прижал к себе. Они целовались!
Мэри словно окатило ледяной волной. Ей захотелось закричать, выскочить из своего убежища, всполошить весь притихший дворец. Да как он смел, так поступать с ней!
Но в следующую минуту парочка двинулась в её сторону, оказавшись на освещенном открытом пространстве, и Мэри увидела, что волосы мужчины гораздо светлее, чем у Брэндона. Это был не он, это был её брат и обнимал он маленькую фрейлину королевы Бесси Блаунт!
В первый миг Мэри ощутила лишь облегчение оттого, что это не Брэндон, но потом всполошилась, почти запаниковала, поняв, что король и его любовница идут в её сторону. Она кинулась прочь, споткнувшись об оставленные рабочими инструменты, потом спряталась за одной из драпировок у толстого столба. Что, если эти двое будут разглядывать её работу здесь и обнаружат её?
Она была наивна, им и дела не было до её переустройств в старом амбаре. Только войдя, любовники сразу кинулись к куче соломы, рухнув на неё. Мэри слышала смех брата, хихиканье Бесси, шорох сена и одежд. Генрих ругался, возясь с застежками, говорил бесстыжие страстные слова, какие Мэри и не ожидала услышать из его уст. Она осторожно выглянула. Бесси лежала на спине, оголив плечи и грудь, насколько позволял корсаж, юбка поднята до пояса, ноги раскинуты и согнуты...
– Иди сюда, мой король! – тянула эта девочка к нему руки. – Вонзись в меня, я изнемогаю.
Генрих почти рычал, возясь со шнуровкой гульфика, а потом кинулся на неё, все с тем же рыком.
Мэри почувствовала, как горят щеки. Это было постыдно и недостойно, это было предательством по отношению к милой и покорной Катерине, и все же это было так завораживающе... Мэри глотнула ртом воздух и зажала ладонью рот, словно боясь, что они услышат её вздох. Какое там! Они были охвачены страстью, ритмично содрогаясь, и сильное тело Генриха яростно наваливалось на Бесси, словно желая ещё сильнее вдавить ее в сено. Потом король перевернулся в сене, и Бесси оказалась сидящей сверху, двигаясь, словно ехала на лошади, а Генрих командовал – быстрее, медленно, наклонись. Бесси начала вскоре тихо постанывать, и Генрих довольно засмеялся.
– Моя малышка, ты настоящая чертовка!
Он вновь опрокинул ее, вновь покрыл своим большим телом, а ноги Бесси в черных чулках оказались у него за спиной, сплелись, словно она желала притянуть к себе короля ещё сильнее.
Мэри резко отвернулась.
Теперь стонал и её брат. Бесси выкрикнула:
– О да, мой король! Да! – и резко взвизгнула.
Потом было слышно лишь их яростное дыхание и последний стон Генриха. Они по-прежнему тяжело дышали, но уже спокойнее. Бесси что-то шептала, похоже, спрашивала у Генриха, доволен ли он. Король не отвечал, потом сено зашуршало, и он встал.
– Приведи себя в порядок, Бесси. Нам надо возвращаться.
Теперь он говорил с ней довольно сухо, и фрейлина больше ни о чем не спрашивала. Мэри не хотела глядеть на них. С одной стороны, её жег стыд, с другой – она была крайне возбуждена. Так вот какова тайна, соединяющая мужчину и женщину. Это выглядит совсем не так невинно, как у животных. И то, что Мэри подглядывала сейчас за собственным братом – за королем Англии, – шокировало и пугало ее. А эта Бесси... То, как котенок, ластится к Катерине, а по ночам ублажает Генриха.
Это ведь измена со стороны их обоих! Но отчего же она, Мэри, никак не может успокоиться? Что с ней? Она вся словно горела, не решаясь выйти из своего укрытия, хотя Генрих с любовницей уже ушли.
Чуть скрипнула створка ворот.
– Мэри!
Брэндон. Мэри едва не подскочила. Она вдруг почувствовала, что почти боится его. Выйти к нему сейчас, когда она так напряжена, когда голова идет кругом, а сердце стучит как бешенное...
– Мэри! Отзовись, это я.
Не диво, что она спутала его с братом – тот же рост, осанка, тот же фасон одежды и непокрытая голова.
Брэндон, заметив ее, стал приближаться, но она отпрянула, и он тоже остановился. Глядел на неё – такой большой, сильный, неподвижный, но этой своей неподвижностью словно притягивающий. Мэри испугалась того, что творилось с ней. Боже правый! Она почти желала вот также оказаться с ним в сене, чтобы он наваливался на неё...
– Мэри, ангел мой, успокойтесь. Я вижу, моей милой девочке пришлось стать свидетелем сцены, не предназначенной для невинных глаз.
Она вспыхнула, спрятав лицо в ладони.
– Хэл и эта Блаунт... Это же грех! Как он может так поступать? Он ведь муж Катерины.
– Успокойтесь, Мэри. Катерина пока ничего не знает. И вы проявите благоразумие, если ничего не откроете ей. Ведь Генрих по-своему любит королеву, а Бесси... Это просто так.
– У вас тоже бывает «просто так»? – запальчиво спросила принцесса. – Я ведь сначала приняла Генриха за вас.
Какое-то время он молчал, а потом спросил спокойно, зачем она его вызывала. Но она никак не могла успокоиться, все твердила, что Генрих хочет выглядеть благочестивым и нравственным в глазах двора, он так строг к малейшим проявлениям легкомыслия, флирта, а сам... сам!
– Генрих должен оставаться выше всех, – остановил её Брэндон. – Ты будешь молчать о том, что видела. Так надо, Мэри. Я не успел увести тебя, когда сюда направился король с Бесси, для меня было неожиданностью, что они изберут амбар местом для любовных утех. Это ведь я вывел сегодня мисс Бесси к Генриху. Он приказал мне, и поэтому я задержался.
– Так вы стали и сводником в угоду королю!
Он не отвечал, но в темноте она угадала его улыбку. Чарльз взял её руку и поднес к губам. Обычная галантность, но у Мэри сильнее забилось сердце, когда его губы коснулись её запястья. Она еле справилась с порывом прильнуть к нему. И он, словно почувствовав это, даже отпрянул.
– Бога ради, Мэри, зачем вы меня вызывали? Не хватало еще, чтобы ещё кто-нибудь заглянул в это пристанище любви и обнаружил нас!
– Да вы боитесь меня, Брэндон! – изумилась Мэри, отчего-то заулыбавшись.
Лунный отблеск ложился на её лицо: растрепанные волосы, блестящие огромные глаза, прелестный пухлый рот, который она и не думала поджимать сейчас по своей чопорной привычке.
Да, она была прелестна. И он боялся ее. Боялся совершить глупость, поддавшись той страстной тяге, какую всегда ощущал подле неё.
– Давайте поговорим и разойдемся, – как можно суше сказал он. Его сухость заставила её опомниться и взять себя в руки. У неё было, что сказать ему.
– Чарльз, вы в курсе вопросов, обсуждаемых на Совете. И вы должны знать, что меня хотят выдать за старика Валуа.
Даже на расстоянии она заметила его напряжение.
– Кажется, сегодня в Ричмонде побывала черноволосая сорока, – произнес Брэндон. – Лонгвиль дурак, если на её подушке выбалтывает государственные тайны.
Какой сухой и холодный у него голос! Да, он все знает, он участвует в этом, и ему нет дела до неё. И ей стало вдруг так больно... так больно, что она испугалась, что потеряет сознание. Удивительно, что она все же устояла на ногах, даже смогла говорить, вяло, бесцветно:
– Не она, так кто-то другой – не все ли равно. Я ведь и ранее слышала кое-какие намеки, но я не хотела верить. Заставляла себя не верить.
И вдруг застонала, сцепив руки:
– Чарльз, я не хочу, я умру там!.. Неужели это все, что ждет меня в жизни?
– Что – все? – резко спросил он. – Вы принцесса королевской крови, вы рождены для этого. Вас ждет высшая судьба – стать залогом мира меж двумя державами.
– Моя сестра тоже была залогом мира, а вот состоялась же битва при Флоддене! – вспылила Мэри. И тут же застонала: – Но почему же я, именно я должна стать женой этого старика?
– Ты – Тюдор, а это ко многому обязывает. К тому же ты женщина, а удел женщин – повиноваться и слушать тех, кто разумнее и дальновиднее. Ведь если бы у тебя была воля, чтобы заключить брак, поверь, ты сделала бы это не лучшим образом.
– О, тогда бы я выбрала тебя, – тихо произнесла Мэри.
Он молчал. А когда заговорил, голос его звучал почти нежно:
– Мы уже, кажется, говорили на эту тему. Между нами ничего не может быть. Я простой человек, а ты – принцесса Англии. И ты должна думать о своей родовой чести.
– Я не хочу быть женой старика!
– Успокойся. Людовик всегда был добр к своим женам.
– Особенно к Жанне Французской, которую он беззастенчиво бросил!
– Но возвеличил Анну Бретонскую. Она была подлинной королевой, истинной повелительницей. Это ждет и тебя, но, похоже, ты не понимаешь, какая это честь. Будь же умницей, Мэри, умей оценить все это... А выбирать самой мужа? Дорогая моя, ни одна женщина не обладает такой привилегией, и ты можешь утешить себя лишь тем, что все мужья похожи друг на друга.
– О да, старый Людовик и ты! Ты!.. О, я хочу быть твоей женой, а он... он не ты, Чарльз.
– Да, он не я! – вдруг вспылил Брэндон. – У него есть корона, власть, богатство, я же всего-навсего слуга. У него под рукой целая страна, которой он правит, я же держусь за свои выгоды, от которых и не подумаю отказаться, даже в угоду капризной принцессе. Ха! Он – не я. В самом деле! Он любит маринованных угрей, а я их терпеть не могу. У него зачесалась нога – а у меня нет. Да, он – это не я – решил я.
Мэри нервно хихикнула.
– Чарльз, что с тобой?
– А вот что! – он схватил её за руку и встряхнул. – Вы выйдете замуж за Луи. Я так хочу! Я был одним из тех, кто устраивал эту сделку, я работал над ней, и не допущу, чтобы вы помешали мне её осуществить. Я разрабатывал план договора и...
– Это неправда!
– Правда!
– Но я люблю тебя, Чарльз!
Она выпалила это, и сама испугалась дерзости своих слов. Ведь одно дело говорить, что хочет его в мужья. Брак – это выгодная сделка, контракт. А признание в любви... Леди не полагается первой говорить о чувствах. Это позорно. Это как признаться в неблаговидном поступке, как вывернуть душу на всеобщее рассмотрение... и знать, что тебя могут отвергнуть.
И она сама пришла в ужас от своих слов. Вспыхнула, отшатнулась, спрятала лицо в ладони.
Его голос был сух.
– Миледи, я уже говорил вам, что меж нами не может быть и речи о любви.
Она резко повернулась, пошла к воротам, словно собиралась уйти, но быстро вернулась.
– Тогда отдай меня за Валуа, за этого дряхлого подагрика, но знай,, что я люблю тебя. Вспоминай, как ты целовал меня, – а теперь меня целует старик, вспоминай, как мы танцевали, – а теперь меня ведет в круг эта коронованная развалина, вспоминай, как мы вместе шутили и болтали, – и представь, как я раздвигаю перед вонючим Валуа ноги и твержу, что изнемогаю... И знай, что душа моя больна, потому что, отдаваясь ему, я думаю о тебе!
Забывшись, Мэри схватила его за моховые отвороты и трясла, не замечая, что кричит и плачет. А потом вдруг оказалась в его объятиях, и он прижимал её к себе, успокаивал, гладил по голове. И она вдруг беспомощно застыла в его руках, притихла... и ей стало хорошо. Было просто удивительно, какую власть он имел над ней. Она стояла спокойно, почти смирившись, пока не почувствовала слабую дрожь в обнимавших её руках, не услышала у щеки бешеный стук его сердца. Медленно подняла голову.
– Чарльз?
В полумраке она различила яркий блеск его глаз, уловила с трудом сдерживаемое дыхание, и улыбнулась.
– Так ты по-прежнему утверждаешь, что я тебе безразлична?
Он не отпустил ее, лишь нежно убрал с её лба пряди волос.
– Тебе кто-нибудь говорил, Мэри, какая для человека самая главная любовь? Это любовь к жизни. Поэтому я должен отказаться от тебя. Ибо, разве ты так сильно любишь меня, что хочешь видеть мертвым?
Она вздрогнула.
– О нет! Но почему ты задаешь столь ужасный вопрос?
– Потому, что если мы дадим волю чувствам – моя голова очень скоро скатится с плахи. Таков будет единственный конец нашей любви, а тебя все равно выдадут за Людовика Французского.
– О нет, нет! Этого не случится. Генрих любит тебя, любит меня, я имею на него влияние.
– Генрих любит лишь себя одного, – заметил Брэндон, – но люто ненавидит тех, кто противится его воле. Поэтому, Мэри, пожалей меня и себя и смирись. Подумай лучше, какая тебе оказана честь – честь стать королевой Франции, подумай, какое богатство и роскошь тебя ждут. Ты будешь править и наслаждаться.
– Ах, оставь! – отстранилась она. – Я вовсе не дурочка, Чарльз. Я выросла при дворе и знаю, что правит именно король, а удел королевы рожать и подчиняться.
Теперь она не говорила ему о своей любви, осознав, чем ему это грозит. Но смириться... В ней жил неукротимый дух Тюдоров. Мэри постаралась взять себя в руки и спросила почти спокойно, на какой стадии находятся переговоры. Брэндон глянул на неё с невольным восхищением, стал посвящать принцессу в подробности, но оговорился, что пока дело окончательно не налажено, ей следует держать все узнанное в секрете. Она ухватилась за последнюю фразу.
– Значит, все до конца ещё не решено? Чарльз развел руками.
– Что вы хотите от меня, принцесса? Я уже увяз в этом деле. Генрих, Вулси, Норфолк, Лонгвиль... и я – мы все заинтересованы в этом.
– Чарльз, – вдруг перебила Мэри. – Я понимаю, ты преданный слуга короля, но ты ведь и мой друг. Вспомни свою клятву! Ты обещал помогать мне, оберегать меня.
И если любовь для тебя опасна, что ж, я буду молчать о ней. Но, ради всего святого, – она заломила руки, – помоги мне! Я умру в тоске с Людовиком, я пропаду. О, придумай что-нибудь, дай мне надежду! Иначе, как я завтра смогу смотреть в глаза всем этим людям... и королю? Я боюсь за себя, боюсь, что совершу что-нибудь ужасное. Её голос дрожал и срывался, из глаз текли слезы. Он потянулся к ней, словно желая утешить, но вместо этого опустился на колени, поднес к губам обе её руки, поцеловал их. Она сжала его пальцы.
– Я в беде, Чарльз. Помоги мне. Он резко встал.
– Чёрт возьми, но что я могу?
Он ходил вокруг неё кругами, весь ушел в свои мысли. Сейчас в его молчании, в его замкнутости, когда он словно забыл, что она стоит рядом, было нечто, что давало ей надежду.
– Хорошо, – наконец оказал он. – Я попробую.
И он посвятил её в свой план. Людовик готов на любые условия за новую королеву из Англии. Что ж, они сыграют на этом. Совет хотел потребовать за Мэри Тюдор пятьдесят тысяч дукатов – он настоит, что имеет смысл увеличить эту сумму до миллиона. Если Людовик, который достаточно богат и может выделить такую сумму из казны, примет это условие, то Брэндон настоит, чтобы в пункт брачного договора вошла передача Англии трех французских городов – Теруана, Сен-Кантена и Булони, важных портов в Нормандии, целесообразность приобретения которых не может не признать Совет. Если же эти пункты покажутся Людовику неприемлемыми, то от них можно будет отказаться... при условии, что Валуа вместо Мэри предложат её старшую сестру Маргариту Шотландскую. Она вдова, с трудом справляется с местной агрессивной знатью, и Генрих не может не понять, что для неё будет выгоден этот брак, а Мэри ему можно будет приберечь для иного союза. А там мало ли что скучиться.
– О, Чарльз! – Мэри почти прыгнула ему на шею. – Теперь я понимаю, как ты своим умом мог достичь такого влияния!
Он мягко отстранился.
– Но есть одно «но» в нашем плане. Это Вулси. Он получает большую выгоду от твоего брака с Луи, и может почувствовать подвох. Вулси чертовски умен, и мне крайне нежелательно, чтобы он понял, что я иду наперекор его воле. Нам стоит попробовать переманить его на свою сторону. Как? Сейчас наш канцлер страстно хочет построить новую резиденцию на Темзе, там, где в неё впадает река Моль. Угодья там превосходные, и Вулси давно зарится на них, но они принадлежат братству госпитальеров ордена Святого Иоанна, которые наотрез отказываются их уступить. Генрих, конечно, мог бы на них надавить. Он даже хочет этого, чтобы угодить Вулси. Но дело в том, что госпитальеров страстно поддерживает Катерина, а Генрих не смеет огорчать ее. Вот если бы ты нашла подход к королеве, уговорила ее, тогда нам было бы что предложить Вулси, чтобы он поддержал нас. А я и Вулси – мы вдвоем многое можем. Но вот справишься ли ты?
Мэри задумалась. Последнее время Катерина была очень добра к ней, даже заискивала, желая, чтобы Мэри поддерживала её в глазах Генриха. К тому же она может даже слегка пошантажировать королеву, намекая, что укажет ей новую пассию короля. До самой Бесси и дальнейших отношений самих супругов ей не было дела. Ей надо было уговорить Кэт, надо было бороться за себя.
– Думаю, у меня получится, – уверенно сказала она. Она вдруг почувствовала себя не просто украшением двора и любимой сестрой короля. Она плела свою интригу, рассчитывая на собственные силы, и ей это нравилось.
Кроме того, их сговор сближал её с Брэндоном, делая их соучастниками. Мэри улыбнулась.
– Ты даешь мне надежду, Чарльз.
– Что ж, мы хотя бы попробуем. Только ради Бога, Мэри, не устраивай ничего, что бы принесло тебе вред, настроило против тебя Генриха.
– Хорошо. Но помни, что для меня он не представляет такой угрозы, как для всех вас.
Они уже стояли у выхода, и Брэндон видел гордое выражение её глаз, насмешливую улыбку.
– Это потому, ангел мой, что ты знаешь его лишь с одной стороны – как нежного брата.
Мэри оглянулась в темноту помещения, в сторону сена.
– Сегодня я видела его и в другой роли.
И её взволновало это воспоминание, сердце забилось. Она поглядела на Брэндона. Ведь сегодня он стал её союзником. Она внутренне возликовала и поглядела на него, маня взором. Ей хотелось, чтобы их сделка была скреплена поцелуем, хотелось, чтобы он целовал ее, как ранее, до головокружения... хотелось принадлежать ему, чтобы он делал с ней все что угодно...
Он заметил её взгляд, даже словно чуть склонился к ней. Но в следующий миг его лицо стало замкнутым, почти строгим.
– Буду держать вас в курсе дел, принцесса. А теперь идите, вам надо вернуться до того, как вас могут хватиться.
Она покорно вышла и, подхватив юбки, побежала через залитую лунным светом поляну. Её рассыпавшиеся по плечам волосы серебрились в ночном свете, она казалась такой легкой, воздушной, похожей на бесплотный ночной дух или фею. Но Мэри Тюдор была из плоти и крови, и Чарльз страстно желал ее. И испытывал удивительную нежность.
– Помоги мне, Боже, – прошептал Брэндон. – Ибо я действительно люблю ее.

Глава 7

Июнь 1514 г. 
Праздник Троицы наступил и прошел со всем великолепием. Мэри была Флорой в венке из цветов, Генрих – Аполлоном в золотой, сверкающей каменьями, накидке, Брэндон – Одиссеем, хитрым и веселым, неистощимым на шутки. Но в определенный момент, танцуя с Мэри, он шепнул, что Совет согласился увеличить сумму за Мэри, и теперь они ждут вестей из Франции. Она же, в свою очередь, твердила, что ей почти удалось уговорить королеву, даже не прибегая к шантажу. И хотя земли госпитальеров и не будут проданы Вулси, но будут сданы канцлеру в аренду сроком на девяносто девять лет за символическую плату в пятьдесят фунтов. Брэндон даже рассмеялся ловкости сделки – это было даже лучше, чем продажа за определенную и весьма солидную плату.
– Что ж, Вулси будет доволен. Теперь он наш, и мы сможем уговорить его предложить Людовику Маргариту.
Они разошлись в танце, и Мэри опять плясала, окруженная масками духов лесов с рогами, цветами, ушами, головами животных, заставляя себя улыбаться, хотя все последнее время и пребывала в непрестанном напряжении.
После празднеств над Ричмондом зависла непривычная тишина: Генрих с большинством свиты вернулся в Лондон, а королева и Мэри остались в загородной резиденции. Целую неделю не было празднеств, ни игр, ни увеселений, Катерина подолгу молилась, а Мэри... Ей было не до веселья – она ждала вестей от Брэндона. Поверенным их стал Илайджа, и все видели, как он утром садился в лодку и плыл в сторону Лондона, а к вечеру возвращался, и они запирались с Мэри в её покоях. Вести были одна хуже другой: французский король, чтобы избежать дальнейших проволочек, был согласен заплатить не миллион, а полтора миллиона дукатов. Он согласился отдать Англии два города из вышеназванных, но Булонь... Теперь велись переговоры, чтобы Луи выбрал вместо младшей сестры Тюдора старшую, вдовствующую королеву Шотландскую, уже доказавшую, что она способна производить на свет сыновей. Генрих сам заинтересовался такой переменой, хотя и поговаривает, что из Мэри вышла бы великолепная королева. Принцесса закрывала глаза, жестом приказывая Илайдже удалиться, даже не замечая, когда тот, уходя, припадал к её руке, не видела его больных, страдающих глаз.
А потом прибыл король, и все вмиг завертелось, ожило, наполнилось шумом. Генрих был весел, нежен с Катериной, ласков с сестрой... и, к её ужасу, плохо отзывался о Маргарет, даже позволил себе при всех обозвать её шлюхой. Мэри ничего не понимала, со страхом ожидая Брэндона. Он прибыл через несколько дней. Прибыл с делегацией французов во главе с Лонгвилем, который из пленника неожиданно превратился в чрезвычайного посла. Французы расточали Мэри комплименты, дарили дорогие подарки, говорили, в каком восторге их король от портрета, а она стояла перед ними без кровинки на лице и боялась лишь одного – что кинется им в ноги и будет умолять оставить её в покое. Пару раз она, не выдержав, оглядывалась на Брэндона, но он глядел на неё своими невинными голубыми глазами и ... порой Мэри ненавидела его голубые глаза! Ей не давали передохнуть ни на миг. Генрих же избегал говорить с ней. Уже выходя, приказал:
– Собирайся на верховую прогулку, Мэри. Мы покажем нашим гостям наши Ричмондские угодья.
Он словно не обратил внимания на панику в её глазах, ушел, напевая. Лишь во время прогулки, которая, как всегда, перешла в охоту, стоило мелькнуть в зарослях рыжему оленьему боку, Мэри умудрилась загородить Брэндону путь своей лошадью.
– Вы немедленно поедете за мной, сэр!
И, хлестнув кобылу, принцесса свернула на одну из боковых аллей. Следом за ними поскакал только Илайджа.
Генрих хватился их только через час, когда травля была окончена и кто-то из французов поинтересовался, где прекрасная английская роза – Мэри Тюдор. Ее стали искать, потом увидели приближающегося Брэндона.
– У меня лошадь потеряла подкову, пришлось заехать в ближайшую кузню, – спокойно солгал он.
Придворный был очень бледен, лишь вскользь упомянул, что видел Мэри с её грумом Илайджей Одли возле пруда. Они кормили лебедей.
Генрих побагровел. Неужели эта девчонка не понимает, что позорит себя? Он с трудом сдержал гнев, увидев их приближающиеся по склону фигуры. Вокруг переглядывались. Ведь были и такие, кто мог поручиться, что сам-то Брэндон ещё недавно был третьим в этой компании, и видели, как он поскакал за её высочеством. Но Брэндон был в фаворе, к тому же Генрих безгранично верил ему и ни в чем не подозревал. Зато на смазливого, печального спутника сестры поглядел испепеляющим взглядом, но при послах не посмел им ничего высказывать, лишь коротко велел возвращаться.
Кони были утомлены гоном и шли шагом. Мэри молчала, грустно глядя на дорогу меж ушей своей лошади. Все, что сказал ей Брэндон, было ужасно. Их планы рухнули как карточный домик, когда пришло известие, что королева Шотландская Маргарита Тюдор обвенчалась с красивым молодым придворным Арчибальдом Дугласом, графом Ангусом.
– И вы ничего не посоветуете мне? – побелевшими губами тогда спросила Мэри.
– Будьте мужественной, принцесса, – печально сказал Брэндон. – Умейте проигрывать. И помните о своем долге.
Потом она долго кричала и плакала, ругая его за предательство. У неё началась истерика, и Брэндон, поняв, что не в его силах утешить ее, развернул лошадь и уехал. Успокаивать Мэри остался один Илайджа, тем самым навлекая на себя подозрение и гнев короля. Но юноша никогда не отличался умом, к тому же он был мечтателем, жившим грезами и сновидениями, а сегодня он стал свидетелем, как его любовь и мечта, Мэри Тюдор, кричала о своих чувствах, плакала и унижалась перед другим... Илайджа был настолько подавлен всем этим, что даже не обратил внимания на испепеляющие взгляды Генриха, стараясь почти машинально ехать поближе к Мэри, пока Нанетта Дакр не пожалела его, почти насильно уведя в конец кавалькады.
– Да вы совсем спятили, мистер Гусенок! Вам что, жизнь недорога, раз вы так раздражаете короля?
– Да, я хочу умереть, – ответил юноша бесцветным голосом.
Мисс Нанетта досадливо отстранила развеваемую ветром вуаль и, пожав плечами, постаралась занять свое место среди знатных особ. Сейчас это было не очень трудно, ибо они миновали лес и ехали по открытой местности вдоль глубокого извилистого оврага, на дне которого шумела по камням вода.
Генрих уже развеселился, хотел отвлечь гостей от печально поникшей молчаливой принцессы.
– Этот овраг называют Лощиной Брэндона, – рассказывал он, и даже шутливо стегнул Чарльза по отвороту ботфорта. – И знаете почему? Это было верхом безрассудства – но какова смелость! Сколько тебе тогда было лет, Чарльз? Лет восемнадцать, если не ошибаюсь. Знаете, что он учудил? Он побился об заклад с Эдвардом Говардом, что перескочит лощину на лошади. И что же вы думаете? Перескочил! Весь двор был свидетелем этого. Ты помнишь, Брэндон?
– Помню. Я был молод, горяч... и глуп.
– Но как смел! Ты тогда вмиг покорил наши с Мэри сердца, – смеялся король.
Французы не совсем поняли, о чем речь, а так как французский Генриха желал лучшего, то король попросил сестру перевести им.
– Боюсь, у меня это не получится, – вяло отметила Мэри.
– Разве? А вот герцог Лонгвиль утверждает, что вы уже довольно бегло разговариваешь на этом языке.
В это время сзади послышался шум, испуганные крики. Генрих оглянулся узнать, в чем дело.
– Он что, совсем спятил? – воскликнул король. Мэри тоже оглянулась. Глаза её расширились от ужаса.
Илайджа, отстав от кавалькады, теперь разгонял коня и, привстав на стременах, мчался к разверстой пасти оврага.
– Да остановите же его кто-нибудь! – воскликнула Мэри.
Брэндон первый опомнился, развернув коня. Но не успел. Илайджа пронесся мимо, как вихрь, стегнул лошадь...
Все ахнули, когда его конь с громким ржанием взмыл в воздух над пропастью... Казалось, он взлетел, и какое-то время парил над бездной. Потом его передние копыта коснулись противоположного края, а задние стали проваливаться, пока конь и передними не сорвался с обрыва, и оба – и животное и всадник – рухнули вниз. Крик Илайджи слился с испуганным ржанием коня, заглушенный грохотом падения и воплями зрителей.
Мэри и не заметила, когда соскочила с лошади и кинулась к краю обрыва. Они лежали в ручье среди каменистых обломков: лошадь была жива, жалобно ржала и билась. Илайджа лежал под ней, и голова его то появлялась на поверхности ручья, то вновь уходила под воду.
Какие-то люди – Брэндон, Лонгвиль, Норрис и даже бывший в свите Брэндона Гэмфри Вингфильд, стали спускаться по глинистым склонам обрыва. Мэри, едва ли отдавая себе отчет в том, что делает, последовала за ними. Она путалась в юбках, цеплялась за кусты, падала. Откуда-то сверху доносился властный голос брата, приказывавший ей вернуться, но она не слышала его.
Первым внизу оказался Брэндон, за ним Гэмфри. Гэмфри кинулся к другу, пытаясь вытащить его из-под лошади, но не мог. Брэндон, поняв, что у лошади переломлен хребет и она только мучается, резким взмахом ножа перерезал ей горло, прекратив мучения несчастного животного. Только теперь, когда лошадь перестала биться, им удалось приподнять её и вытащить юношу.
– Господи, Боже мой! – только и выдохнул Брэндон, видя, как неестественно выгнуто тело Илайджи, как изломаны руки и ноги. Но он был ещё жив, даже тихо стонал. Лицо его стало каким-то серым, но глаза юноши были открыты.
– Гусенок, дружище, – поднял его голову Гэмфри. – Ты слышишь меня?
Он говорил с саффолкским акцентом, и Илайджа наконец сфокусировал на нем внимание.
– Гэмфри... маме не говори...
Через ручей, разбрызгивая воду, бежала принцесса. Она рухнула рядом на камни.
– О, Илайджа... мой дорогой Илайджа! Его глаза стали вдруг яркими, засияли.
– Моя принцесса! Вы все же обратили на меня внимание... как на Брэндона.
– О, что ты говоришь, мой дурачок...
– Я не дурачок. Я люблю вас. Любил... А для вас существовал лишь он...
Юноша хотел ещё что-то сказать, но кровь хлынула у него ртом, он забился в судорогах, и его расширенные глаза застыли, стали стекленеть. Мэри зарыдала. Брэндон заставил её встать.
– Возьмите себя в руки, принцесса. На вас смотрят. Ради меня, дорогая моя, – добавил он тихо.
Мэри сама не знала, почему так плачет. Она ведь почти не замечала Илайджу, но сейчас... Не только потому, что она воочию увидела вблизи смерть, не потому, что помимо воли стала причиной этой смерти, но и потому, что её охватило чувство того, что со смертью Илайджи из её жизни ушло нечто, не касавшееся её положения принцессы, что теперь судьба её решена, и её надеждам, как и наивному Илайдже, не перелететь через ту пропасть, что отделяет её от обычной жизни – от мечты, любви, счастья.
Принцесса проплакала весь день, жалея Илайджу, свои разбитые надежды и равнодушие Брэндона. Даже когда он пару раз приходил к ней, она запрещала впускать его, не желая никого видеть.
Но к вечеру, когда фрейлины оставили её одну, она долго бродила в одной рубахе по своей огромной опочивальне, по привычке сложив руки за спиной, утопая босыми ногами в пушистом ворсе ковре. Лицо у нее стало серьезное, решительное, даже жесткое. О, она не желала сдаваться! Слезы не размягчили, не смирили ее, более того, голова её работала ясно, как никогда. И Мэри понимала, что ей не на кого больше рассчитывать, кроме себя самой.
– Господь Бог не оставит меня, если я сама не предам себя.
На другой день принцесса одевалась с особой тщательностью, словно готовилась в бой.
– Лизи, подай мне жемчужные серьги, – приказала она.
Дамы перешептывались украдкой. Они не понимали свою госпожу: вчера вон убивалась, как вдовица, сегодня словно на пир собирается. Волосы велела завить спиралями, на германский манер, распустила их по плечам, а сверху надела золотой чеканный обруч со спускающейся до плеч шелковой сеткой, отяжеленной круглыми золотыми шариками и подвесками. Платье Мэри выбрала из темно-малинового бархата, пошитого по австрийскому покрою: рукава узкие, стянутые шнурками, но с множеством продольных прорезей – «окон», сквозь которые пропускались маленькие буфы; декольте было большим, квадратным, открывавшим грудь и спину, но снизу все скромно прикрыто нижней рубахой из тончайшего батиста, изящно собранной у горла в маленькие рюши.
Вернулась Нанетта, которую принцесса услала разведать новости при дворе. Сейчас Генрих завтракает в покоях королевы, с ним только Вулси и Брэндон. А вот обед будет в малом зале, но обставленный со всей пышностью, на него уже приглашены все члены французской делегации, Лонгвиль и представители английского духовенства. Мэри невольно прижала руку к груди. Она поняла, что именно там решится ее судьба, и Генрих объявит, что отныне она невеста Валуа. Значит, времени у неё почти не осталось.
– Леди Люсинда, дайте мне вина, – попросила она. – Только не разбавляйте.
Почтенная дама была шокирована: когда это юные леди начинали пить с утра, да ещё неразбавленное вино? И она только покачала головой, видя, как её юная госпожа залпом осушила бокал, промокнув губы салфеткой. А Мэри и дела не было до этих косых взглядов, ей было так страшно... Она надеялась, что вино придаст ей сил. Принцесса вышла, сопровождаемая целой кавалькадой придворных, без которых, согласно этикету, и шагу не могла ступить, двигаясь быстро, словно боясь, что если замешкается, от её решительности не останется и следа. Генрих был несколько удивлен, когда заявили о приходе принцессы. Встал ей навстречу, поцеловал руку:
– А я-то уже опасался, что вы из-за слез об Илайдже, совсем сляжете.
«И тем не менее это не остановило тебя, чтобы назначить мою продажу на сегодня», – подумала Мэри.
– Ваше величество, мне необходимо поговорить с вами.
Какая-то напряженность её тона заставила замереть улыбку на его устах.
– Что ж, мы рады вас выслушать.
Их завтрак уже был окончен. Мэри обождала, пока прислуга вынесет посуду, а церемониймейстер прикроет створки двери. Она отметила, что Генрих, как нежнейший и любящий супруг, занял место подле королевы. Брэндон отошел в сторону и сел на лавку в нише окна, уткнувшись в томик стихов. Вулси же любезно улыбался, изящным жестом поднося к лицу ароматный апельсин, но Мэри просто кожей ощущала, как все они насторожены. Как, впрочем, и она сама.
– Ваше величество, – официально обратилась она к брату, – двор переполняют слухи... о моем замужестве.
– Ничего удивительного.
– Тогда, сир, я желала бы знать...
Голос её помимо воли зазвенел, и она даже не придала значения тому, как Генрих поднял руку, словно желал остановить ее.
– ...желаю знать, истинны или лживы эти нелепые сплетни?
Она увидела, как Генрих нахмурился и его маленький рот сжался в презрительную гримасу.
– Если ты спросишь надлежащим образом и извинишься за свое вчерашнее поведение, я, может быть, и отвечу.
Мэри подчеркнуто вежливо опустилась в реверансе:
– Дозволено ли мне будет узнать, в чем я виновата? И тогда Генрих произнес целую речь о том, что Мэри легкомысленна и плохо воспитана, что забывает о величии своего сана, о хороших манерах, о сдержанности настолько, что позволила проявиться своим чувствам, и все видели... Тут Мэри прервала его:
– Я вела себя, сир, по-христиански, и если моя женская слабость и сострадание к несчастному юноше прорвались в момент его гибели, то... то мне и дела нет до того, что подумают наши иноземные гости!..
Теперь лицо короля стало каменным.
– Вы лжете, Мэри, и сейчас сами выдали себя. Вы не глупая девочка и явно в курсе, что французы прибыли в Англию исключительно ради вас, чтобы увезти вас к своему королю. И вы станете женой Людовика XII!
Все. Это было сказано. И опять возникло ощущение, словно тысячи холодных иголок вонзаются в сердце. Мэри глубоко вздохнула. Больше всего она боялась, что сейчас расплачется.
– Ваше величество, мне семнадцать лет, королю Людовику под шестьдесят. Он мог бы быть моим дедом. Неужели вы столь не любите меня, что готовы отдать этому старому чудовищу!
Генрих резко встал, надвинувшись на Мэри, как гора. Она сжала зубы, и снизу вверх, не отрываясь, смотрела на него.
– Кажется, вы не понимаете, Мэри, что вам оказана великая честь. Вы станете королевой – королевой Франции! А это больше, чем я даже мог бы желать для вас. Поэтому при чем тут возрастное отличие? Да, Валуа стар, и именно поэтому ему нужна молодая здоровая женщина из царственного рода, чтобы дать наследника. И великая честь для Тюдоров, что его выбор пал на вас. Вы станете залогом мира меж Англией и Францией – а это больше, чем считаться со своими прихотями.
– При чем тут залог мира! – всплеснула руками принцесса. – Франция сейчас нуждается в мире с Тюдорами уже потому, что со всех сторон окружена врагами – Австрией, Нидерландами, Испанией. Уже одно это вынудит Людовика принять любые ваши условия даже без того, чтобы ради них принести меня в жертву. Я не хочу быть женой Валуа! И не понимаю, почему мой брат ставит проблемы престолонаследия Валуа выше счастья своей сестры.
В покое настала тишина. Мэри чувствовала, как горят её щеки, понимая, как дерзка она была сейчас. Но выпитое вино все ещё шумело в голове, сердце колотилось, и ей надо было держаться... надо было бороться за себя. Что-то в выражении лица Генриха испугало ее. Он побледнел, а глаза стали холодными и жесткими.
– Не пытайся строить из себя политика, Мэри! Тебе ли не знать, что брачный контракт представляет собой гораздо более крепкий и надежный альянс, чем какой бы то ни было договор. Что же касается твоих личных желаний и чаяний, то разве тебе не внушали с детства, что принцессы стоят выше простых смертных и рождены не для счастья. Они рождены для власти – а это куда больше.
– Но, тем не менее, вы, Хэл, женились именно по любви! Даже вопреки последней воле нашего отца!
Теперь лицо Генриха побагровело. Он был не просто рассержен – король был в гневе. В какой-то миг Мэри показалось, что он сейчас ударит ее. Она так испугалась, что ухватилась за стол, чувствуя, как подкашиваются ноги, но тем не менее с языка было готово сорваться все что угодно. И глаз она не опустила.
В этот момент раздался мягкий голос Катерины:
– Мэри, это твоя судьба, твое предназначение. А волю Господню не обсуждают и не критикуют.
Генрих сказал ледяным тоном:
– Катерина права, и вам, миледи, следует смириться. Все уже решено, поэтому ведите себя, как принцесса, а не девчонка из Саффолка...
– Лучше быть девчонкой из Саффолка, чем сестрой короля, которую считают бесчувственной пешкой и двигают по своему усмотрению!
– Но готовят в королевы, – неожиданно подал голос Вулси. Он даже улыбнулся Мэри. – А что бы вы сами пожелали для себя, принцесса?
Как ни странно, этот вопрос словно бы разрядил обстановку, в глазах короля даже мелькнуло любопытство. Мэри бросила украдкой взгляд на Брэндона, который не поворачивался, казалось, весь поглощенный чтением какого-то сонета. Но в этой его неподвижности угадывалось чудовищное напряжение, и Мэри поняла это. Как и то, что в её неравной борьбе он ей не помощник.
– Более всего я бы желала не являть собой разменную монету в политической игре и напомнить вам, государь брат мой, что мы с вами одна плоть и кровь, и что для меня нет большего удовольствия, чем остаться в Англии, при вашем самом блистательном дворе Европы, стать вашей подданной и придворной... Со временем я бы, конечно, хотела выйти замуж, но здесь, дома, в Англии, выйти за какого-нибудь достойного дворянина, верного моему брату, которого бы он счел достойным возвеличить до своей сестры...
Впервые за все время Брэндон поднял глаза, и она увидела мелькнувшее в них молчаливое предостережение... почти мольбу. Мэри вдруг заплакала.
Генрих смягчился. Он все же любил Мэри. Король знал, какая она импульсивная, непредсказуемая, своевольная... и упрямая, как все Тюдоры. По сути, в них было много общего. Но он – король Божьей милостью, а она женщина и обязана повиноваться.
Принцесса стояла перед ним, глотая слезы, которые все текли и текли. Генрих мягко взял её руки в свои.
– Мэри, сестрица, я твой брат, глава семьи, и я твой король. Поэтому подчинись и не настраивай себя на бунт. Я хочу, чтобы состоялась твоя свадьба с Людовиком, а значит, она состоится. Сейчас же ты пойдешь в часовню и поблагодаришь Благословенную Деву за выпавшую тебе честь, и пусть доброта Богоматери и её молитвы помогут тебе избавиться от спеси и дерзости. А сегодня после полудня я представлю тебя французам как невесту их короля – и ты, моя дорогая, ответишь своим согласием.
– Я этого не сделаю!
Генрих так сжал её пальцы, что ей стало больно. Она поглядела на него и вдруг увидела самые злые и жестокие глаза, которые ей когда-либо приходилось видеть.
– Ты поступишь, как тебе велят.
– Нет!
Вся её воля, вся её любовь, вся вера в себя... и, конечно же, выпитое вино, придали ей храбрости. Она решила выложить свой последний козырь.
– Я не могу этого сделать, ваше величество! Так как это противоречит всем Божеским и человеческим законам. Ибо для всех – ив Англии, и на континенте – я все ещё являюсь помолвленной невестой эрцгерцога Карла.
Она вырвала пальцы из рук Генриха, даже встряхнула ими, словно стряхивая нечто ненужное.
Генрих побледнел.
– Я расторгну эту помолвку!
– Когда?
У неё появился шанс выиграть время.
– Когда? Когда!.. – почти взревел король, и вдруг неожиданно понял, что она права. Он не может объявить её невестой Людовика, пока не будет официального разрыва с первым женихом Мэри.
– Это не заставит себя ждать, – крикнул он и сердито взглянул на Вулси. Как же его канцлер не позаботился о такой детали?
Но Вулси был не так прост. Он заверил его величество, что расторжение помолвки, которую никто уже не воспринимает всерьез, не займет много времени. Главное – заверить французов, что Мэри станет женой их короля.
– А если я этого не сделаю? – вскинула подбородок Мэри. – Ведь что такое Валуа? Стареющий король, родственники которого уже примеряют его корону. А Карл Габсбург... Во-первых, он по возрасту для меня предпочтительнее, чем Людовик. Во-вторых, у Людовика есть лишь Франция. Карл же наследует несметное состояние, огромное количество титулов и земель. По своему отцу Филиппу он получит Голландию, Нидерланды, Австрию, плюс имеет шанс быть избранным императором Германии. А по матери он имеет права на испанский трон, на испанские земли в Италии, и на все колонии за морем. Когда он все это получит, то будет владеть половиной христианского мира. И я бы хотела владеть этим вместе с ним.
Она умолкла, оглядела всех, оставшись довольной впечатлением, произведенным её словами. Генрих явно растерялся, Катерина улыбалась, а Брэндон поглядел в ее сторону с явным уважением. Лишь Вулси усмехнулся, вновь понюхав яркий апельсин.
– Миледи, неужели вы думаете, что король и я не обсуждали ваш брак с эрцгерцогом? Но, во-первых, Карл все ещё не в том возрасте, когда вступают в брак, но уже за это время его советники несколько раз отговаривали его, пытались разорвать ваш брачный контракт. Карл сватался и к французской принцессе и к инфанте португальской, он явно не жаждет видеть своей женой Мэри Тюдор. К тому же Англия ничего не выиграет от союза с ним, ибо вся наша внешняя политика свидетельствует, сколь непрочен будет сей альянс. Испания и Австрия не раз предавали нас, несмотря на то, что наш король Генрих женат на их родственнице. Валуа же дает нам такие гарантии... и принял столь выгодные для Англии условия, что не может быть и сомнения, сколь выгоден этот брак. Сумма в полтора миллиона дукатов и французские порты, которые отойдут к Англии – это ли не повод, чтобы вы, как сестра нашего монарха, не желали для своей страны этих преимуществ?
Чертов поп, он бил её той же картой. Именно по её инициативе были выставлены эти условия, которые старый Валуа безоговорочно принял. К тому же стоило Вулси упомянуть об измене родни королевы, как Генрих больше не колебался. Убитая горем Мэри покинула апартаменты королевы. Вот он – конец её надеждам, её любви... Амбициозные планы Генриха встали между ней и тем кого она любила.
Но в положенный час её высочество не явилась, сославшись на плохое самочувствие. Но старый трюк с симуляцией, к которому она столь часто прибегала в детстве, сейчас не возымел действия. Генрих дал прилюдно свое согласие на её брак, более того, велел, чтобы в Лондоне по этому поводу звонили в колокола и в церквях пели «Те Deum». А потом узнал, что Мэри отказывается в знак протеста принимать пищу. Когда Генрих пришел к ней, она даже не повернулась к нему. Но король был настроен решительно и целый вечер в покоях принцессы стоял крик и плач, когда в принцессу насильно впихивали еду, несмотря на то, что она вырывалась и выплевывала пищу. Генрих сам запрокидывал ей голову, едва не задушив.
– И это ждет тебя всякий раз, когда вздумаешь упрямиться! – кричал он.
На следующий день король довольно потирал руки, узнав, что принцесса с охотой позавтракала. Но оказалось, что Мэри просто изменила тактику, поняв, что ей нужно есть, чтобы не терять сил для борьбы. Но теперь она действовала иначе – отказывалась выходить из покоев, даже запиралась на ключ. Генрих велел взломать дверь. Мэри забилась в угол, когда брат сорвал ремень и решительно велел всем выйти.
– В чем дело?! – закричал он, увидев, что Брэндон остался стоять в дверях.
– Ваше величество, надеюсь, вы не...
– Пошел вон!
Чарльз был бледен, но поклонился.
– Сожалею, если чем-то огорчил моего короля.
– Брэндон, не уходи! – закричала Мэри, кинувшись к закрываемой двери, но Генрих уже перехватил ее. &gt;
– Тебе нечего будет бояться, Мэри, если ты будешь послушна.
– Я не отступлю!
Но она боялась, и стоило Генриху приблизиться, как принцесса зашлась таким плачем, что он отошел и ждал, пока она успокоится. Потом даже приголубил сестру, стал вытирать ей слезы, несмотря на то, что она отворачивалась. Мэри поймала его большую руку, прижалась к ней щекой.
– Генрих, я все равно не уступлю. Разве ты не понимаешь, что брак – это на всю жизнь? Неужели ты хочешь сделать меня несчастной?
– Я сделаю тебя несчастной, только если ты не покоришься, – сухо сказал он, отнял руку. Король крепко сжал кулак. – Вот где ты у меня, Мэри! И я раздавлю тебя, если будет нужно. Я король Англии, а не сосунок, которым ты привыкла помыкать. Я ушлю тебя, лишу милостей двора, твое имя исчезнет навсегда. Разве ты забыла, как жила в ссылке...
– Да это все, чего я хочу! – вдруг воскликнула Мэри. Генрих был поражен.
– Мне стыдно, что у меня такая сестра.
Он ушел, чувствуя, что она не смирилась. А на другой день её дверь опять оказалась закрыта, и опять Генрих велел выбить замок.
Мэри теперь стояла одна посреди комнаты, её фрейлины испуганно разбежались. Она дрожала, но на лице читалось такое упорство, что Генрих, прежде чем подумал, что делает, нанес ей с размаху удар по лицу.
Он ударил сильно, наотмашь, как мужчину, так, что Мэри отлетела к стене и упала. Ее щека моментально распухла.
– Кажется, у меня будет синяк, – сказала Мэри и криво улыбнулась. – Как же ты тогда выставишь меня перед французами? Они ведь сразу поймут, каким образом ты вынуждаешь меня выйти замуж за их старика-короля.
Генрих понял, что допустил оплошность и пришел в такую ярость, что испугался за себя. Он боялся, что вновь начнет бить, пинать, колотить ее. Да понимает ли она, кому перечит, на что обрекает себя? Ему захотелось вцепиться руками в её горло, трясти, душить, выжать из неё всю жизнь без остатка. Он даже отошел от неё, боясь, что сделает непоправимое.
– Мэри, я твой король и могу распоряжаться твоей жизнью, как мне заблагорассудится.
– Нет, Генрих. Мы с тобой слишком на виду у всех, и ты не сможешь сделать то, чем грозишься.
Проклятье! Она не боялась его. А он её почти ненавидел.
– Завтра я уеду, – сказал он, сдерживая яростную дрожь в голосе. – А ты не выйдешь из этой комнаты, пока не смиришься. Ни развлечений, ни музыки, ни книг, ни вкусной еды. Ты скоро поймешь, чего себя лишаешь.
Генрих был в гневе, ведь Мэри посягнула на самое святое для него – на его власть. Она задела чудовищное себялюбие Генриха, посмела не подчиниться, а этого было достаточно, чтобы убить все его нежные чувства к сестре и даже возненавидеть ее. Вечером король жаловался жене:
– Что за дикое своеволие? Как она смеет не подчиняться? Неужели она не понимает, что из-за её упрямства европейские дворы начнут насмехаться надо мной? Все будут спрашивать, как этот Генрих Тюдор может управлять королевством, когда он не может привести в повиновение свою собственную сестру, совсем молоденькую девушку? Неблагодарная тварь! Я ведь сделал её едва ли не второй королевой при своем дворе, я позволил ей блистать, исполнял все её прихоти, а она ответила мне столь черной неблагодарностью. А ведь я уготовил ей лучшую участь, собирался сделать королевой такой большой страны, как Франция. И вместо того чтобы нижайше благодарить, она хочет сделать из меня посмешище. Нет, клянусь всемогущим Богом, – она выйдет за Людовика XII, или я запорю её до смерти.
Катерина вздрогнула. Жестокость супруга порой пугала ее.
– Это нехорошие, злобные мысли, Энри, – тихо сказала она. – Я словно не узнаю тебя. Где тот, милый, добросердечный юноша, которого я полюбила?
Генрих почувствовал себя виноватым и подсел к ней.
– Тебе нельзя так расстраиваться, Кэт. В твоем положении...
Катерина снова была беременна, и Генрих опять был с ней нежен. Вот если бы она ещё и родила ему... «Зачинает-то она легко», – с грустью подумал он.
– Вот что, Кэт, – начал он, – завтра я уеду. Что бы ни вытворяла эта глупая упрямица, переговоры должны идти полным ходом. И, в конце концов, я король, у меня есть другие дела, а не только возня с ней. Ты же, Кэт, останешься с ней в Ричмонде и постараешься уговорить ее. Я надеюсь на тебя, Кэт, ты ведь такая умница!
А королева и сама подумала, что будет лучше, если Генрих и в самом деле на какое-то время оставит сестру. Это уже становилось просто опасным. Конечно, Катерина считала, что Мэри неправа, её мечты несбыточны, а судьба предопределена ещё с рождения. Откуда же в Мэри эта непокорность? Неужели она не понимает, что рано или поздно её вынудят подчиниться, и вопрос только в том, насколько тяжело или безболезненно это произойдет. Но Мэри сама избрала для себя мучительный путь, посмев восстать против воли короля. Воли самого Генриха!.. Катерине это казалось абсурдным, даже нелепым. Она была покорной женой, и в те дни даже представить не могла, что настанет время, когда она сама посмеет восстать против его воли, и будет противостоять ему до конца... до самого конца.
А пока Катерина, едва Генрих отбыл, отправилась к Мэри, чтобы попытаться уговорить её. Она не бранилась, не кричала на неё, была даже мягкой, собственноручно прикладывала компресс к распухшей и потемневшей щеке принцессы.
– Моя маленькая дикарка Мэри, – сокрушалась королева. – Твоя беда в том, что ты слишком долго жила вдали от двора и забыла, что первый долг принцесс королевского дома – не ставить свои условия, а повиноваться. Но за это мы получаем многие преимущества – роскошь, веселье, блеск, возможность быть в центре событий и даже влиять на их ход.
– Я хочу лишь одного, – перебивала её Мэри, – чтобы меня оставили в покое, услали...
– Неправда. Я наблюдала за тобой и видела, какое удовольствие доставляло тебе твое положение. Беда лишь в том, что только тебя вернули, как тут же обязали выйти замуж. Ты просто не была готова. Я понимаю тебя, твой страх, мне ведь тоже было страшно покидать Испанию, родителей, привычный уклад жизни. А ведь я была даже моложе тебя, когда прибыла в Англию. Хотя у меня было одно преимущество – я была с двенадцати лет помолвлена с английским принцем и успела свыкнуться с этой мыслью.
– И ещё твой жених был молод, – вскинулась Мэри, – а мне предлагают старого развратника, развалину, которая надеется посеять в моем лоне новый росток династии Валуа. Да меня просто берет оторопь при одной мысли, что он прикоснется ко мне!
А Катерина снисходительно улыбалась.
– Конечно, первое время брак тебе покажется странным, кто бы ни был твоим мужем. Но, думаю, выйти замуж за старика, который будет к тебе добр, будет заботиться и лелеять тебя, даже лучше, чем за нетерпеливого юнца, который не оценит твоей преданности и любви.
В голосе королевы появились грустные нотки, и Мэри бросала на неё украдкой вопросительный взгляд. Не имеет ли Катерина в виду себя и Генриха? Ведь слухи при дворе расходятся быстро, и уже было известно, что даже после того, как Катерина узнала об интрижке супруга с Бесси Блаунт и услала фрейлину, Генрих не прекратил встреч с любовницей. Он поселил её в поместье в Эссексе, которое называют Иерихоном, и, возможно, даже сейчас, улучшив момент, находит время, чтобы навестить юную возлюбленную.
Теперь уже Мэри утешала королеву, говоря, что у неё с Генрихом все будет хорошо.
– Конечно, все будет хорошо, – соглашалась Катерина, словно забыв, зачем пришла к принцессе. Даже гордой испанке было необходимо кому-то излить свою душу. Она поведала, что ждет ребенка, и словно сорвалась:
– О, если бы я могла произвести на свет сына, которого так страстно жаждет Генрих, я была бы очень счастлива!
– Вы так преданы ему, Кэт...
Королева спохватилась: она пришла к Мэри не затем, чтобы плакаться, а чтобы повлиять на неё. И вновь она говорила, объясняла, убеждала; голос её был мягким и обволакивающим, а речи разумными.
Мэри смотрела в окно.
– Я скучаю за Саффолком, – тихо произнесла она. – Лучше бы я не уезжала, просто прожила там всю жизнь.
Эти разговоры продолжались изо дня в день, и действовали на Мэри если не благотворно, то успокаивающе. Катерина надеялась, что мягкостью и убеждениями сможет добиться того, чего не мог достичь Генрих своей грубостью. Но когда однажды она пришла к Мэри с дорогими материями и драгоценностями, чтобы обсудить вопрос о её гардеробе в качестве приданого – Катерина надеялась, что эта роскошь и блеск приведут Мэри в благодушное настроение, – девушка категорически отказалась обсуждать этот вопрос. Когда же королева стала настаивать, с Мэри вдруг случилась настоящая истерика, она рыдала, разбрасывала шелка и драгоценности, кричала, что для неё выйти за Людовика все равно, что обвенчаться с прокаженным, и она скорее готова уйти в монастырь, принять обет безбрачия, чем ответить «да» Валуа. Катерина с трудом удержала себя в руках.
– Конечно, принять постриг, стать невестой Христовой – великая честь. Но представить тебя в облике монахини?.. О, ты лжешь мне, Мэри, лжешь грешно и безрассудно. И я вижу за этим лишь желание оттянуть время, чтобы обмануть наше доверие и опозорить свой род.
Мэри вздрогнула – честь рода Тюдоров все же очень много для неё значила. И слезы с новой силой хлынули из её глаз.
– Я никогда не выйду за Валуа! Никогда, слышите! Королева впервые не сдержалась и вышла, хлопнув дверью. Ей было горько, что она не оправдала надежд супруга, не смогла убедить эту упрямицу; она даже стала понимать ярость Генриха. И ей ничего не оставалось, как отписать ему, что не в силах совладать с непокорной Мэри.
Несмотря на то, что Мэри ответила отказом, в Лондоне приготовления к её свадьбе шли полным ходом. По приказу Генриха Лондон ассигновал королю деньги на приданое принцессы, без устали трудились ювелиры, торговцы, модистки. Здесь, вдали от упрямицы-сестры, Генрих чувствовал себя уверенно, даже был весел. Он не сомневался, что вдвоем с королевой они принудят её к браку, давал всевозможные уверения французским послам, даже обговаривал с ними время возможного отъезда принцессы на континент, набирал свиту, обсуждал кандидатуры сопровождающих. А по вечерам, устав от всей этой суеты, он отправлялся в Эссекс, в уютную усадьбу Иерихон, где проводил чудесные, полные чувственных наслаждений ночи со своей юной и такой покладистой Бесси.
В тот день, когда пришло письмо от королевы, он прибыл в Гринвич в приподнятом настроении, даже что-то насвистывал, срывая шнур и ломая печать на свитке. Но когда он развернул его и прочел послание, лицо короля изменилось, он покраснел до корней волос, а глаза сузились, превратившись в узенькие голубые щелочки.
– Проклятье!
– В чем дело, Хэл? – спросил Брэндон, не поднимая глаз и продолжая играть с любимой борзой короля.
– Эта мерзавка продолжает упрямиться. Теперь она уверяет, что скорее пострижется в монахини, нежели станет французской королевой. Клянусь преисподней, свет ещё не видывал такой дуры! Но я буду не Генрих Тюдор, если не заставлю её подчиниться.
Он вышел. Брэндон слышал, как его величество приказал начать сборы для переезда в Ричмонд. Чарльз сидел, глядя перед собой застывшим взором, совсем не замечая ластившейся к нему собаки.
Все эти дни Брэндон не находил себе места. «Я не глупец, чтобы рисковать из-за неё карьерой», – говорил он себе в который раз, но душа его болела, ему требовалась вся воля, чтобы скрывать свою болезненную тревогу за Мэри. Она сделала то, чего он так опасался – она отказала французскому королю! Немыслимо! Он считал это верхом безрассудства, и в то же время невероятно гордился ею, гордился, что мог разбудить в её сердце такую любовь. Чарльз понимал, что, не будь его, сестра короля не сопротивлялась бы так сильно и отчаянно. И хотя он ни разу не выказал на людях сочувствия принцессе, но он молился за неё. Этот безбожник и циник не пропускал ни одной службы, простаивал на коленях долгие часы, моля того, кто выше воли королей, пощадить и спасти эту удивительную, гордую девушку, осмелившуюся бросить вызов целому миру.
– Наш Чарльз решил стать образцом веры! – подшучивал над ним король.
Брэндон ничего не отвечал, выдавливая вымученную улыбку. И был постоянно настороже. Он слышал, как люди перешептываются за его спиной, обмениваются многозначительными взглядами: порой он даже гневался на Мэри, которая своей непокорностью просто губила его. И в то же время то, что зародилось в нем в ответ на её дерзкое чувство и обольстительную красоту принцессы, было так восхитительно! Это казалось возвращением в юность, со всеми её безграничными порывами души, со сладостной до боли остротой ощущений. Порой он словно с удивлением прислушивался к стуку собственного сердца, которое жило, почти дышало, давая упоительную надежду, что и в этом мире возможно чудо. Потом в спор с сердцем вступал разум, и Брэндон понимал, что должен укротить себя. Но не мог...
Чарльз помимо воли начал переходить на сторону Мэри: он намекал Генриху, что принцесса слишком дорога для Англии, чтобы жертвовать ею ради возжелавшего её старца, неожиданно ставил препоны в переговорах, препираясь по мелочам. Теперь он даже склонялся к поддержке тех, кто придерживался происпанской политики, выискивая способ совершить невозможное – сорвать переговоры. Он понимал, чем рискует, но продолжал вести эту опасную игру, даже зная, что за каждым шагом его следят, даже пристальнее, чем раньше.
Его любовница Нэнси Керью, к которой он порой приходил, даже предупредила его.
– Чарльз, ладно, я молчу, что ты все время называешь меня именем сестры короля, но ведь весь двор полон слухов о том, что ты стал любовником её высочества, а ты сам даешь повод для кривотолков. Поверь, милый, многие при дворе ненавидят тебя, как человека, которому многое удалось, и будут рады твоему падению. Поэтому обдумай, как следует, на что ты решаешься, и пожалей свою голову, которую мне предпочтительнее видеть на своей подушке, чем под топором палача.
Она была умница, Нэнси Керью, и к тому же его преданный друг.
Вулси, который был просто его сторонником, тоже говорил Брэндону:
– Мне нравятся смелые люди, но когда смелость переходит в безрассудство – это граничит с глупостью.
«Пропади они все пропадом! – злился Брэндон. – Я ничего не могу с собой поделать. Я люблю ее. Но порой, мне кажется, что начинаю едва ли не ненавидеть».
Это адская смесь, которую он чувствовал каждый день, отравляла его и доводила едва ли не до нервного срыва; он срывался, отвечая на колкие замечания Бэкингема, и едва не стонал, когда Норфолк донимал его разговорами, что он обирает его внучку и теперь должен жениться на ней. Да, он всем был должен... Должен веселить короля, должен поддерживать Вулси, должен обсуждать пункты договора с Лонгвилем. И только Мэри, которая одиноко вела борьбу за их любовь, он ничего не был должен.
И вот Генрих велит им ехать в Ричмонд и клянется всеми святыми, что изыщет самые безжалостные средства, чтобы сломить, заставить, даже уничтожить свою сестру! И Брэндон решился.
– Государь, переезд двора – дело долгое. Не позволите ли мне отбыть в Ричмонд прямо сейчас? Я желал бы попробовать повлиять на вашу сестру, и даже уверен, что у меня это получится.
Генрих удивленно вскинул рыжие брови, но потом лишь пожал плечами.
– Ты всегда был хитрым плутом, Чарльз. Что ж, рискни. Мэри с детства благоговела перед тобой, может, тебе и удастся уломать её.
Брэндон слышал смешки и перешептывание за спиной, но ему уже было все равно. Двор прибудет в Ричмонд только завтра, следовательно, у него есть время, чтобы увидеться с Мэри и переговорить с ней в стороне без посторонних.
Брэндон спешил, поэтому предпочел ехать в Ричмонд посуху, а не плыть Темзой. Как королевский конюший, он имел право взять любую лошадь, и он остановил свой выбор на соловом, невзрачном на вид коньке, который, однако, слыл самым быстрым, и не раз побеждал в скачках. Не желая привлекать к своему отъезду внимания, он отказался от свиты, сам взнуздав и оседлав солового. Чарльз понимал, как опасно ему приближаться к Мэри, но у него было, что ей сказать. И он не мог позволить, чтобы её и дальше мучили.
Когда Брэндон предстал перед королевой, доложив, что прибыл по повелению Генриха, она лишь странно поглядела на него. Катерина давно поняла, что только из-за этого человека её золовка так борется против неизбежного. И сейчас королева имела все причины не допустить его к Мэри, более того, у неё был шанс, памятуя, что Брэндон всегда был в партии её политических недругов, попросту предать его. Но королева была добрая женщина, и, как и все женщины, не могла не поддаться обаянию Чарльза Брэндона. К тому же он привез ей благую весть – завтра прибывает её Генрих. Уже одно это привело королеву в радостное настроение, и она больше думала о предстоящей встрече с супругом, нежели о том, чтобы помешать встрече (она не сомневалась) влюбленных.
Единственное, что она сказала:
– Уж не думаете ли вы, сэр, предстать перед её высочеством в таком виде, как явились ко мне?
После долгой дороги, проделанной вскачь, да ещё и по столь непривычной для конца июня жаре, Брэндон был весь в пыли, пот струйками стекал по его мокрому лицу, а складки одежды пропитались конским потом. Конечно, ему следовало привести себя в надлежащий вид. Но он спешил, поэтому просто обмылся, надел свежее белье и одежду, не захотел тратить время на сушку и завивку волос, просто зачесал их назад. Но пока он шел по длинным коридорам, где по случаю хорошей погоды были распахнуты все окна, сквозняки распушили и слегка растрепали его волосы, вернув им вместо модной завивки их природную непокорную волнистость, и когда он вошел в приемную покоев принцессы, у него был почти мальчишеский, легкомысленный вид.
Придворные дамы и фрейлины принцессы уже знали, что Чарльз Брэндон прибыл, чтобы встретиться с их госпожой, и вовсю шептались по этому поводу. Будучи ближайшим окружением принцессы, они были в курсе отношения Мэри к Брэндону, и теперь обсуждали, к чему приведет эта встреча. Когда появился Чарльз, девицы так и подскочили, словно собираясь загородить ему дорогу к леди Мэри.
Брэндон, растрепанный, в светлом распашном камзоле поверх рубахи с округлой горловиной, открывавшей его сильную мужественную шею, выглядел даже более привлекательным, чем в роскошных парчовых одеяниях придворного с золотой цепью маршала двора. И у него были такие красивые голубые глаза! А когда он с поклоном улыбнулся им, то многие помимо воли начали улыбаться ему в ответ.
– Просто настоящий цветник, – послал он всем сразу воздушный поцелуй. – Ну, кто из вас, мои милые, доложит её высочеству, что Чарльз Брэндон, виконт Лизл, ожидает встречи с ней по поручению короля?
Вообще-то, после такого вступления они не имели права ему отказать, но после того, как Мэри доложили – ах, она уже знала и ждала его! – о приходе Чарльза Брэндона, после того, как он вошел, несколько дам, во главе с неприступной Люсиндой Моубрей, остались в её покоях, застыв подле принцессы, как неприступная стража.
В комнате, несмотря на полуденное время, царил полумрак. Большие окна были распахнуты из-за жары, но их затемнили длинными портьерами, которые под порывами ветра колыхались и топорщились подобно парусам. Мэри велела специально затемнить покой, так как, несмотря на обильно припудренное лицо, опасалась, что Чарльз заметит на её скуле след после сходившего синяка. Сейчас принцесса восседала в кресле с высокой спинкой, наподобие трона. В этот жаркий день на ней было легкое белое платье, без всяких украшений, не считая кружевной рюши по вырезу прямоугольного декольте, а широкие рукава были присборены пышными буфами от предплечья до манжет и перехвачены розовыми ленточками, такой же лентой были схвачены сзади её волосы. И хотя Мэри старалась придать себе царственный и неприступный вид, она выглядела совсем юной, трогательной. Чарльз заметил, как нервно сжимали ее пальцы подлокотники кресла.
– Мы рады вас видеть, сэр Чарльз, – величественно кивнула она на поклон Брэндона. – Нам сообщили, что вы прибыли по поручению нашего августейшего брата и желаем узнать, что же велел передать его величество. Брэндон отвечал чуть насмешливо, в своей извечной манере скрывать за шуткой серьезные вещи. А говорил он действительно почти неслыханное: он должен остаться с юной принцессой наедине – это приказ короля, – никто не должен знать, о чем они говорят, и никто не имеет права их прерывать. Поэтому у него просьба к её высочеству: отпустить своих дам и уделить ему столько внимания, сколько потребуется.
По сути, это было грубейшим нарушением этикета – той основы, чем пронизана и на чем держится придворная жизнь. Неудивительно, что дамы сразу выказали своё возмущение и расшумелись, но Мэри жестом остановила их. Если король, её брат, так велел, а королева не протестовала, им следует подчиниться.
У неё гулко билось сердце, когда её женщины одна за другой выходили из покоев с видом оскорбленной добродетели. Мэри даже ахнула, когда Брэндон вдруг совершил неслыханную вещь – закрыл за ними дверь, задвинув засов. Теперь они были совсем одни.
– Пречистая Дева!.. Чарльз, что ты делаешь, Чарльз?
Он не отвечал, глядя на неё каким-то особенным блестящим взором. Никакой ироничной безмятежности в глазах; его взгляд был более чем выразителен – он горел.
Мэри, прижав ладонь к горлу, медленно встала. Они молча смотрели друг на друга. Шелестели тяжелые шелковые портьеры, свет и тень чередовались, все казалось нереальным, и они словно плыли в каком-то воздушном замке.
– Чарльз... – прошептала принцесса.
Он вдруг стремительно подошел к ней и, прежде чем она успела опомниться, обнял и поцеловал. Он почти поднял ее, держа на весу, и целовал, целовал, целовал... пока она не прекратила слабые попытки вырваться и сама, восхищенная, ослабевшая и возбужденная до дрожи, не обняла его.
Мир кружился и плыл, и Мэри лишь беспомощно ахнула, когда Брэндон вдруг легко подхватив её под колени, понес к кровати. Она видела прямо перед собой его до странности серьезные глаза, его напряженное лицо. Она доверяла ему полностью, но ей было так страшно.
– Чарльз, что ты хочешь?... – слабо прошептала она когда он, уложив её на кровать, склонился над ней.
– Тебя, – шепнул он, и она не успела ничего сказать ничего возразить, когда он вновь припал к её устам.
Теперь он целовал её не столь лихорадочно, как то что, когда почти набросился на неё. Он целовал ее так как тогда, в Хогли – нежно и в то же время с такой страстью, что она забыла обо всем. Слабо скрипнула кровать, когда он лег рядом, и Мэри даже сквозь оглушающий стук сердца вдруг ощутила страх.
– Милый, это ужасно! Сюда могут войти... Могут понять... Это же смерть!
Она даже попыталась вырваться, но он удержал ее. Теперь он целовал её шею, плечи, и Мэри не знала, то ли отдаться тому огню и истоме, которые все сильнее охватывали ее... то ли опомниться, начать сопротивляться и этим спасти их обоих. Но, не имея на это сил, продолжала обнимать его, запускать пальцы в длинные, чуть влажные волосы, гладить сильную, напряженную спину Брэндона, жалея, что одежда не позволяет касаться его кожи.
Он поглядел на нее, и она вздрогнула, когда он стал расстегивать кнопки ее корсажа. Не сводя взгляда с её нежного, покорного лица, он спустил платье с плеч, отогнув край выреза. Она попыталась поймать его руку, но замерла, когда его ладонь накрыла её грудь, коснулась напрягшегося соска. Его прикосновения были осторожными и умелыми... ласкающими. Мэри вдруг стало жарко, содрогаясь, она почувствовала, как горячая волна разлилась где-то в глубине её тела, делая его слабым... и в то же время в ней словно крутилась какая-то бешеная комета, она дрожала, как в лихорадке.
– Я так хочу тебя, Мэри, – прошептал он у самых её губ. – Я с ума схожу, как хочу... а ты, чудесная моя? Хочешь ли ты меня?
Хочу – чисто мужское слово. Где-то в подсознании Мэри мелькнуло, что это постыдно, она не может его хотеть... не должна. Она даже попыталась взять себя в руки, вырваться, но он не отпускал ее. Как сквозь туман, Мэри видела, как его голова склонилась к её груди, и она задрожала, чувствуя, что ею полностью овладевает дикое, чувственное, сводящее с ума, желание... чтобы он делал с ней что угодно, чтобы целовал, чтобы накрыл собой. Она задыхалась, ловила ртом воздух и, непроизвольно выгнувшись, застонала, обнимая его, и едва не заплакала, когда он чуть отстранился, не хотела отпускать, тянула к себе.
– Ты хочешь этого, Мэри? Ты хочешь...
Она вся горела неведомым ей доселе желанием.
– Да, я хочу тебя! – сказала она наконец каким-то незнакомым низким и хриплым голосом, от которого он вздрогнул.
А потом разнял обнимавшие его руки, просто глядел на неё невероятными глазами, но не порывался больше возобновить эту чудесную игру.
– Тогда так и должно быть... Но не сейчас.
Она едва не всхлипывала: растрепанная, в растерзанной одежде, дрожащая...
Брэндон закрыл глаза и застонал. Потом, резко отвернувшись, сел на кровати.
– Давайте приведем себя в порядок, миледи.
Он встал, но она вдруг кинулась за ним, резко повернула к себе.
– Что ты делаешь? Что позволяешь себе?!
Она шептала это злым, срывающимся голосом, а потом, вдруг вспыхнув, отвернулась, лихорадочно приводя в порядок одежду.
Он мягко коснулся её плеча, но она сбросила его руку.
– Ты играешь мной! Ты мучаешь меня, ты...
– Нет, Мэри. Я мучаю лишь себя. Пойми... в любви есть многое, чего ты ещё не изведала. Я же твердо знаю, чего хочу. Но не могу. Пока. А хочу я любить тебя, Мэри, душой и телом, хочу чувствовать тебя своей, хочу касаться кожей твоей кожи... Ты мне нужна, Мэри...
Она недоуменно смотрела на него. Растрепанная, соблазнительная, в сползшем с плеч платье, которое почти машинально пыталась натянуть.
– Я ничего не понимаю, Чарльз.
Брэндон молчал, боясь, что совсем потеряет разум от её близости, что забудется настолько, что... что не сможет сказать, сделать то, зачем приехал.
Принцесса, не дождавшись ответа, отошла и, опустившись перед зеркалом, стала расчесывать волосы. Все ещё нервничая, сдерживала себя и кусала губы, чтобы не всхлипывать. Чарльз стоял за ней, и вдруг увидел след от синяка у неё на щеке. Он весь ещё дрожал, но, глядя на этот след от руки короля на ней, ощутил почти что боль.
– Выслушай меня, моя чудесная. Да, Мэри, ты победила, я болен тобой... и хочу тебя до самозабвения. И теперь я знаю, что и ты хочешь меня. Но ты должна уступить, должна стать женой Людовика, иначе нам никогда не быть вместе, а тебя просто замучают.
Она перестала расчесываться, изумленно глядя на его отражение у себя за спиной. Чарльз склонился к ней и поцеловал в плечо.
– Чудесная моя, в жизни нельзя иметь все сразу. Ты умная девушка и поймешь, что я хочу тебе сказать. Мы никогда не сможем любить друг друга так, чтобы это не было тайной. Но если ты станешь женой Луи, то получишь и корону Франции, и любовь брата, и меня. Я ведь сам составлял списки членов твоей свиты, и я вхожу в нее. Я поеду с тобой во Францию, Мэри, я буду все время рядом, а там... после твоей свадьбы, мы найдем способ быть вместе.
Она молчала, обдумывая его слова.
– Это бесчестно, – сказала она наконец. – И грешно...
– Да, любовь моя. Но такова жизнь. Меж тобой – сестрой короля и мной, простым рыцарем – лежит бесконечная пропасть. Но мы сможем проложить через неё свой тайный мост, чтобы находить время для встреч и утех любви. И это все, на что мы сможем решиться, сделать больше не под силу ни тебе, ни мне. Ведь если ты будешь продолжать упрямиться, тебе причинят много боли... а я, не в силах тебе помочь, просто сойду с ума. Так что не обрекай на боль ни себя, ни меня. И тогда наступит день, когда мы сможем быть вместе. О, какой это будет чудесный день!
Он посмотрел сверху на волнующий изгиб её шеи, на нежные округлости груди в вырезе платья и у него пересохло во рту. Но он сдержал себя, сдержал порыв вновь обнять ее – они и так были наедине дольше, чем полагалось, а он не мог больше рисковать. И Брэндон продолжал убеждать ее, объяснять, что то, что он предлагает – единственный путь для них.
– Чарльз, – тихо сказала Мэри, прервав его, – ты делаешь это для Хэла? Для того чтобы доказать, что тебе удалось заключить выгодную сделку и устроить все-таки этот союз?
Брэндон был спокоен. Но его светлые, легкомысленные глаза потемнели – такая боль отразилась в них.
– Клянусь всеми святыми, что делаю это только ради тебя, моя Мэри. Ибо иного выхода нет.
Он видел, как она поникла.
– Это ведь все равно, что сказать «прости» всем надеждам.
– Нет, Мэри. Это способ найти выход там, где его нет.
Она глядела перед собой застывшим взором. Be раздувал тяжелые портьеры, отчего по лицу девушки про бегали тени. Неожиданно она улыбнулась.
– Чарльз Брэндон, говорил ли вам кто-нибудь, что вы великий плут?
Пожалуй, Брэндон перевел дыхание.
– Даже чаще, чем вы можете себе представить, принцесса. Он все же не удержался от того, чтобы ещё раз поцеловать ее. Это был медленный, грустный поцелуй, вместе с тем полный обещания того, что случится в будущем. Когда он отвернулся, Мэри заметила, что ему стоило большого труда оторваться от неё, и неожиданно ощутила всю его тягу к себе. Нет, он не откажется от неё... даже отказываясь!
– Скоро сюда прибудет король, – сказал Брэндон, все ещё с трудом справляясь с дыханием. – Что мне ему передать?
– Что если я выйду к нему, значит, я согласна.
И улыбнулась ещё незнакомой ему циничной улыбкой.
– Вы добились того, что не смог бы никто иной, сэр Брэндон. И это продвинет вашу карьеру.
Ей была даже приятна тоска в его глазах. Но вдруг что-то заставило Брэндона отвлечься. Повернувшись к двери, он насторожился. Мэри тоже прислушалась и различила голоса за дверью. А потом... Они быстро переглянулись, и в глазах обоих появился страх.
В дверь заколотили так, что засов подпрыгивал в пазах.
– Откройте! Откройте, именем короля! Это был голос Генриха Тюдора.

Глава 8

Король Генрих готовился к переезду в Ричмонд. По правде говоря, он любил переезды из замка в замок, любил смену мест, оживленную сутолоку перемещения двора. И сейчас он с удовольствием наблюдал, как вокруг сновали слуги, носили баулы с вещами, разбирали королевскую кровать и всю остальную мебель, без которой он не мог обходиться. Да, он вернется в Ричмонд, увидит Катерину. Генрих ловил себя на мысли, что уже соскучился за ней. Вот только Мэри... Пока ему удавалось скрыть, что у него неприятности из-за младшей сестры. Хотя шила в мешке не утаишь, и он вынужден был признать, что уже весь двор болтал о том, что принцесса впала в немилость не зря. Вот и сейчас группа нарядных лордов собралась на галерее дворца, о чем-то оживленно беседуя. Король расслышал имя своей сестры, затем громкий смех.
Внутренне Генрих вскипел, но взял себя в руки и подошел, улыбаясь. Они все поспешили поклониться, спрятали усмешки, но в их глазах так и таился лукавый огонек. Бэкингем, Уилтшир, Суррей, Гарри Гилфорд. Все из ближайшего окружения!
– Вы говорили о её высочестве? Я слышал.
– Не совсем так, – попытался уйти от ответа Суррей.
– Но я слышал, как вы упоминали принцессу, – настаивал король.
Как бы он не гневался на сестру, но он не позволит им трепать её имя.
Тогда заговорил Бэкингем.
– Мы говорили не столько о леди Мэри, сколько о Чарльзе Брэндоне, государь. Говорят, он недавно уехал. Причем тайно уехал. Вот я и хотел заключить пари с этими джентльменами по вопросу, куда это так срочно ускакал наш красавец-шталмейстер. Однако никто из них не поддержал пари, ибо никто не сомневается, куда и зачем поехал Брэндон.
Король продолжал улыбаться. Он никому не говорил о цели визита Брэндона, но в словах Бэкингема таился двусмысленный намек, и это задело Генриха сильнее, чем он мог бы предположить. Его улыбка стала натянутой.
– И куда же, по-вашему, поехал Чарльз Брэндон?
Он обращался к Бэкингему, ибо, как он заметил, Гилфорд сделал осторожный предупреждающий знак герцогу. Видимо, они хотели что-то утаить. Но не Бэкингем, улыбка которого стала откровенно вызывающей.
Да, Бэкингем торжествовал. Он всегда ненавидел Брэндона, а теперь, когда ему донесли, что Чарльз поскакал по дороге на Ричмонд, он считал, что тот сам дал ему шанс одним ударом свалить себя. И он сказал, не тая иронии:
– Брэндон поскакал к Мэри Тюдор.
– И что?
Теперь Бэкингем перестал улыбаться, напустив на себя сочувствующий вид.
– Бедный Генрих! Такое доверие... и там, где вас столь бессовестно обманывают. Да неужели вы до сих пор не поняли, на чем зиждется упорство нашей красавицы Мэри? Неужели не поняли, почему Брэндон всеми правдами и неправдами затягивал переговоры?
– Брэндон? Затягивал? Чушь!
Король рассмеялся. Но смех его сам по себе затих, когда он увидел напряженные, почти испуганные лица окружающих, и новые попытки Гилфорда заставить молчать Бэкингема.
– Сэр Эдвард Стаффорд, – сухо начал король и сделал знак другим отойти. – То, на что вы намекаете, неслыханно! Извольте немедленно объясниться.
Бэкингем не заставил себя долго упрашивать. Это был час его торжества, час мести. Он спокойно, даже с пониманием, заговорил, только в глазах светилось злорадство. Разве король не замечал, сколь много внимания уделяет его сестра милорду Брэндону? Разве не искали они встреч? Разве их не видели все время вместе? И вот теперь Мэри Тюдор и слышать не желает о короне Франции. Что это – боязнь чужой страны и объятий старого Валуа? Или страх позора, что все узнают, что она не девственница? Не этим ли страхом объясняются и попытки Чарльза затянуть, почти сорвать переговоры. Ведь именно он уговорил всех выставить немыслимые условия. Но Валуа их принял. А Мэри Тюдор по-прежнему упрямится. Вот Брэндон и поехал к ней, исключительно чтобы поддержать. Ибо эти двое ведут свою игру, а весь двор следит за ними, смеется, и никто не сомневается, что этот выскочка Брэндон и сестра короля – любовники. Бедный Генрих, он так доверчив, а, по сути, стал посмешищем.
И тут, при последних словах герцога, Генрих просто набросился на него: схватив за горло, он стал трясти и душить Бэкингема. Казалось, король испытывает наслаждение, видя, как побагровело лицо Эдварда Стаффорда, как тот хрипит, цепляясь в впившиеся ему в горло пальцы Генриха.
Их еле растащили. Бэкингем кашлял, жадно ловя воздух, у него на глазах выступили слезы.
– Вы забываетесь, государь!
Так мог сказать только герцог Бэкингем, потомок Плантагенетов, чья кровь не уступала Тюдорам. Да, Генрих имел право казнить его, но не унижать!
– Убирайся ко всем чертям! – заорал Генрих.
– И не подумаю оставаться, – огрызнулся Бэкингем. – Вам благодарить меня надо за то, что я открыл вам глаза. И пока я не получу извинений – ноги моей не будет при дворе!
Он ушел, расталкивая сбежавшихся на шум придворных, а Генрих вдруг ощутил оглушающий стыд. Что, если Бэкингем прав? Что, если все эти учтивые джентльмены и леди тоже считают, что его сестра, английская принцесса, стала любовницей Чарльза Брэндона, и только этим объясняется её неслыханное упорство?
Король увидел лакеев, выносивших огромную разобранную кровать короля.
– Уберите это, – приказал он, – поставьте на место. Пока мы остаемся в Вестминстере.
Он не хотел дальнейших пересудов, желая разобраться во всем сам. Через полчаса канцлер Вулси, стоявший у окна, увидел, как король верхом с. небольшой свитой выехал со двора. Верхом, а не на барже, значит, он очень торопился. А тут ещё этот слух, о том, что Бэкингема изгнали. Вулси был умным человеком и смог сопоставить два этих факта. Герцог Бэкингем – недруг Брэндона, а воздух давно насыщен скандалом.
– Крамуэл, – обратился он к секретарю, – сообщите, что я сегодня не буду заседать в Совете. Боюсь, что могу понадобиться его величеству в любой момент. И пусть держат гребное судно наготове, чтобы не терять времени, когда за мной пришлют.
За всю дорогу король не вымолвил ни единого слова. Но, несмотря на бешеную скачку, мысль его лихорадочно работала. Неожиданно для .себя король понял, что Бэкингем, вероятно, прав. Надо было быть слепцом, чтобы не понять, что Брэндон и его сестра все это время были парой – и именно этим слепцом он и был. Генрих чувствовал себя обманутым, преданным, обесчещенным. И если окажется правдой, что они любовники... Он так вонзал шпоры в бока коня, словно хотел выместить на нем свою ненависть к этим двоим. Брэндон, его давнишний друг, которому он открывал душу, которого любил, как родную кровь, и Мэри! Кому ещё доверять, как не родной сестре? Лишь за милю до Ричмонда, у переправы, где в Темзу впадает река Крейн, он смог взять себя в руки. Генрих хотел появиться незамеченным, чтобы застать их на горячем: в Ричмонде сейчас мало народа, и это не составит труда. Как наверняка и Брэндону не составит труда уединиться с принцессой. Но в самом ли деле они встретились, чтобы заняться любовью?
Сейчас, когда король подустал после скачки, а течение реки, на которую он глядел, успокоило его мысли, он вдруг подумал, а, может, все это клевета? О, он страстно желал, чтобы все это было неправдой! Ведь как бы ни был дерзок и смел Брэндон, как бы не выказывал внимания его сестре – он ведь не дурак и понимает, чем ему это грозит. Конечно, когда-то он, вопреки воле короля Генриха VII, женился на Анне Браун, но тогда он был очень молод, а теперь ему двадцать девять лет, он сделал карьеру и поднялся по воле его, Генриха, так высоко, что вряд ли станет рисковать всем этим, как бы ни соблазнительна была принцесса. Другое дело – сама Мэри. Генрих неплохо знал свою сестру. Непредсказуемая, импульсивная, не думающая о последствиях – такой она была всегда. И Генрих вдруг понял, что если в Брэндоне он ещё мог сомневаться, то на счет Мэри у него нет никакой уверенности. Как король и хотел, в Ричмонд он прибыл незамеченным. Он шел по анфиладам покоев, распахивая одну дверь за другой, почти не замечал, как изумленно ахали придворные, не отвечал на их поклоны. Оказавшись в апартаментах сестры, Генрих выслушал взволнованный доклад о том, как Брэндон заперся с Мэри и они находятся наедине уже более часа, и от гнева едва не задохнулся, покраснев до корней волос. Он всегда краснел, когда его охватывала ярость. Король стучал в дверь так, что заболели руки, и когда дверь наконец распахнулась, он с каким-то внутренним удовлетворением отметил, какой них у обоих был испуганный вид.
– Разве ваше величество не позволили мне аудиенцию с принцессой? – почти заикаясь, промолвил Брэндон, даже забыв поклониться королю.
Генрих медленно затворил за собой створки двери. Глаза его шарили по комнате. В этом затемненном закрытом покое было нечто интимное... позорящее. И Чарльз, напрасно пытающийся придать себе независимый вид, машинально прищелкивал пальцами. Он всегда щелкал ими, когда нервничал. Мэри не отрываясь глядела на брата, почти машинально поправляя кружево на корсаже.
– Хэл, я не понимаю...
Она умолкла, видя, как его взгляд остановился на измятой постели, которую они не успели поправить. Генрих заметил, что сестра судорожно сделала глоток, словно бы ей не хватало воздуха. Король недобро прищурился:
– Итак, Мэри? Удалось ли сэру Чарльзу объяснить тебе всю нелепость твоего упорства?
Он заговорил нарочито мягко, даже выдавил из себя улыбку.
У неё был растерянный вид.
– Почти, государь.
– О, я не сомневаюсь, что у него для этого есть свои методы.
И он указал на измятое ложе.
– Quid de symbolo?
– Ваше величество, я не понимаю... – она была так бледна, что Генриха не удивило, если бы сестра упала в обморок.
– Я плакала, милорд... Упала на постель и плакала...
– Но слезы оставили весьма малый след на твоих щечках, Мэри. И что же такое сказал наш славный Брэндон, что почти уговорил тебя? Что такого, что не говорили ни я, ни королева?
Брэндон вышел вперед, словно заслоняя Мэри, стал оправдываться... но ни одного путного довода не привел. И все же он «почти» уговорил ее. Генрих вдруг с размаху отпустил ему пощечину, ещё одну, еще.
– Хэл! – взвизгнула Мэри.
У Брэндона были расширенные глаза. Прядь волос упала на лоб.
– Государь!
Он отшатнулся, и новый удар короля не достиг цели.
А Генрих словно иссяк, упал в кресло, все ещё тяжело дыша, широко расставив ноги. Он был весь в пыли после скачки по жаре, даже камни на его камзоле потускнели.
– Я ведь верил тебе, Чарльз. А ты... Ты предал меня. Ты и она. Вы оба заслуживаете смерти.
Мэри стала тихо плакать, Брэндон молчал. Но, как показалось Генриху, вид у него стал даже независимым.
– Ну! – Генрих обращался именно к нему. – Говори! Защищайся!
– Что бы не сказал мой король, я не смею противоречить ему.
– Тогда ты сознаешься?
У Брэндона были прекрасные манеры, и когда он опустился перед королем на одно колено, в этом была известная грация. Глаза же – ну просто невинная девица.
– Мой милостивый повелитель, если моя глупость разгневала вас, то я горячо сожалею. Но клянусь Всевышним и его Пречистой Матерью – я не сделал ничего, что бы зашло за рамки моего почтения к вам…и ко всей августейшей семье Тюдоров.
У Мэри перехватило дыхание. Она и не представляла, как легко может Брэндон лгать. Стать клятвопреступником, поклясться самым святым… Но он ведь боролся за свою жизнь – не более и не менее! И Мэри стало страшно. Жизнь и душа… Сейчас спасти жизнь оказалось важнее, чем бессмертие души.
Голос Брэндона звучал уверенно:
– Не знаю, что вызвало ваш гнев, но осмелюсь напомнить, что я прибыл в Ричмонд по вашему повелению.
– И заперся наедине с моей сестрой, – прищурился Генрих. – Что же, я спрашиваю, ты такого сказал… или сделал, что, как ты говоришь, она уступила?
Мэри стояла в стороне и потрясенно слушала, как Брэндон спокойно рассказывал, как он объяснял Мэри, что её ждет, и говорил, как ему больно от ее страданий, что он мучается вместе с ней и умоляет ее подчиниться. И конечно же, она уступила, ведь они были всегда, как брат и сестра, и Мэри считается с его мнением. Получалось, что он опять предавал ее, давая понять Генриху, что она относится к нему, Чарльзу, лучше, чем он к ней – ведь он сам старался ради блага короля, а она уступила, чтобы пойти ему навстречу. Мэри непроизвольно сжала кулачки в складках пышной юбки.
Генрих по-прежнему глядел на Брэндона прищурясь.
– А нам сказали... что вы с нашей сестрой любовники. И я велю немедленно обследовать принцессу.
Мэри слабо ахнула, Брэндон же оставался спокоен. Даже как будто перевел дыхание.
– Не знаю, о чем рассказывали вашему милостивому величеству, но кто бы что ни говорил...
– Бессовестно клевещет, не так ли? Не сомневаюсь, что именно этим вы и собирались окончить. И хотели бы мы надеяться, чтобы ваши слова были правдивы.
– Мой милостивый государь...
– О, наша милость и снисхождение очень понадобятся вам, если вас признают виновным в подобной дерзости и глупости. Если же нет... Поговаривают, что после того, как вы едва не стали супругом Маргариты Австрийской, вы осмелились возомнить о себе Бог весть что, даже стали поглядывать на принцессу Мэри.
– О, милорд!..
Генрих поднял руку, велев ему умолкнуть.
– Вы готовы сейчас поклясться мне, что не касались Мэри Тюдор, не подбивали её не повиноваться нам, не строили на её счет никаких планов и не подавали ей надежд?
Брэндон не осмеливался взглянуть в сторону Мэри. В глубине души его жег стыд, но, с другой стороны, он сейчас боролся за свою жизнь и свободу. И отчаянно трусил. Ибо было в его закадычном друге Генрихе нечто, отчего страх мог запросто закрасться в душу.
– Прошу ваше величество выслушать, что я скажу.
Да он и дерзать не смел бы решиться на то, о чем говорит король. Его чувства к леди Мэри никогда не переходили границ известной учтивости... разве что он допускал некоторую фамильярность, памятуя о тех временах, когда все они были ещё детьми и росли под надзором покойного короля Генриха VII – да прибудет душа его в мире. Но он, Брэндон, ни на йоту не преступал положенной черты, и в мыслях не имел надеяться на брак... или иные близкие отношения с Мэри Тюдор. Более того, он как раз хотел испросить у своего короля позволения на помолвку с внучкой герцога Норфолка, мисс Элизабет Лизл, опекуном коей он является и на браке с которой настаивает герцог.
Мэри почувствовала, что король смотрит на неё, и не знала, заметил ли он, что она на грани истерики? Ей было мучительно видеть, как перед ней унижали любимого мужчину, как он сам унижался, малодушничал и отказывался от неё. «Самая большая любовь у человека – это любовь к жизни», – сказал ей как-то Брэндон, и это было единственное, что оправдывало его в её глазах. Но ей было стыдно за него. И больно... так больно!.. Она ведь ещё помнила вкус его поцелуев.
Генрих ударил обеими руками по подлокотникам кресла.
– Итак, вы сейчас уйдете, Чарльз Брэндон. Ибо мы не желаем вас больше видеть. Волей или неволей, вы навлекли позор на нашу семью, и лучшее, что вы сможете сделать, – это покинуть двор, покинуть нас, уехать в провинцию, обвенчаться с леди Лизл... и никогда, слышите, никогда не появляться нам на глаза!
Это была опала, королевская немилость. Но Брэндон понимал, что отделался малой кровью. Он почтительно хотел приникнуть к руке короля, но Генрих вырвал руку, указав ему на дверь. Брэндон отвесил поклон Мэри, лишь на миг взглянув на неё. Её глаза умоляли: «Значит, ты бросаешь меня!», но он, пятясь, вышел, прикрыв за собой дверь. Мэри не могла так владеть собой, как он. И провожала его глазами с такой тоской во взгляде, что выдала себя с головой.
Генрих, как разъяренный лев, кинулся к ней и стал трясти так, что у неё замоталась голова.
– Распутница! Шлюха! – шипел Генрих сквозь сцепленные зубы у самого её лица. – Я так и предполагал, это ты соблазняла его... а не он тебя. И отказаться от высшей доли... от своего долга ради этого ничтожества!.. Он сам не желает вас, миледи! А ты... Ты, принцесса Англии, для которой я устроил величайший брак, о каком только можно мечтать! Брэндон же... Ты никогда его больше не увидишь!
Мэри не могла больше сдерживаться.
– Генрих, пощади! Все, чего я хочу – это вернуться в Саффолк, жить в глуши, уехать от двора. И разве моя вина, что по рождению я так близка к трону?
– О, да! Это дало бы тебе возможность вцепиться в Брэндона, как репей, и ты быстро расставила бы перед ним ноги, залезла бы ему под гульфик... А он... Он бы наплевал на тебя тогда. Он ведь честолюбец, в отличие от Мэри Тюдор!
Генрих оттолкнул ее, грубо швырнув на ковер. Её всхлипывания только раздражали его. Он отошел к окну, резко откинул штору и долго стоял, почти загораживая собой проем, нервно сжимая и разжимая сцепленные сзади пальцы рук. Наконец заговорил, и голос его звучал властно и спокойно.
– Я решил, что больше не стану оттягивать вопрос с вашим браком, миледи.
Плач за его спиной прекратился столь резко и неожиданно, что Генрих, не вытерпев, оглянулся.
Мэри сидела на полу, и глаза её горели такой непреклонностью, что он даже опешил.
– Вы слышали, что я сказал?
Мэри подумала о своей разбитой, униженной любви, о том, как легко король отдавал её незнакомому старику, о том, как оскорблял и глумился над ней, и в ней поднялся такой протест, какого она даже не ожидала. Ей не за что было больше бороться, но она могла отомстить.
– Вы можете объявлять все что угодно, но я скажу «нет». Вам придется отправлять меня во Францию не иначе, как связанной по рукам и ногам, я же буду кричать в лицо этому старому злодею Людовику, что ненавижу его, и если он хочет продолжить свой род, ему следует приказать, чтобы меня держали – так я буду отбиваться. И когда меня поставят с ним перед алтарем, я все равно, сколько бы там не собралось народа, стану повторять – нет, нет, нет!
Глаза Генриха сузились, образовав две голубые щелочки, ноздри раздувались от гнева, он шумно дышал, как разъяренный бык.
– Тебя будут пороть. Много раз. Пока твоя кожа не повиснет клочьями.
Она вздрогнула от смешанного чувства страха и злости.
– Господь и Богоматерь защитят меня, а я не уступлю.
– Господь и Богоматерь на моей стороне, – процедил Генрих сквозь зубы и вышел, хлопнув дверью.
Как и ожидал Вулси, за ним скоро прислали: как всегда, когда у короля были сложности, он обращался к своему верному канцлеру. И сейчас гребцы дружно налегали на весла, гребя против течения в сторону Ричмондского дворца.
За поворотом реки они поравнялись с лодкой, на которой плыл в обратном направлении Брэндон. У Вулси были зоркие глаза, и он ещё издали заметил, что у Брэндона печальный, почти отрешенный вид и понял – то, о чем он думал – свершилось.
Когда лодки сблизились и Брэндон заметил лиловую рясу канцлера-епископа, он вроде бы встрепенулся, похоже, желая отдать лодочнику приказ приблизиться, но Вулси только велел своим людям грести, не сбавляя темпа, и отвернулся, делая вид, что кроме аромата апельсина, который он вертел в руках, его ничего не интересует. Даже не оглянулся на своего бывшего союзника.
Более того, когда нос лодки уперся в причал Ричмондской пристани, он отдал приказ своему секретарю Крамуэлю грести назад в Лондон, настичь Чарльза Брэндона, арестовать и препроводить в Тауэр. Лицо Крамуэля выразило изумление.
– Как же так, ваше преосвященство? Чарльз Брэндон такой вельможа... и друг короля, да и приказа об его аресте ещё не поступало.
– Делайте, как вам велят, Томас! Считайте, что я и король уже отдали подобное распоряжение.
Крамуэль предпочел повиноваться.
В замке Ричмонд, несмотря на наступившие сумерки, было очень душно. Вулси шел по переходам дворца, освещаемого неверным светом факелов. Дворец казался странно притихшим. И не только оттого, что придворные изнемогали от жары: на всем словно лежал отпечаток настроения короля. А что Генрих не в духе, Вулси понял, едва увидел его. Покой в апартаментах короля был освещен одинокой свечей, король в одной рубахе сидел, развалясь в кресле, ноги раскинуты, взгляд устремлен в темное жерло пустого камина. На вошедшего Вулси он едва глянул, не переставая вертеть в руках пустой кубок.
– Итак, Вулси, что мне сказать тебе? Разве только то, что мужчина стал несчастным с того момента, как Бог подсунул ему женщину. И все равно, кто эта женщина – возлюбленная, жена или, самое невинное, сестра.
Вулси ничего не ответил, усевшись на скамью недалеко от короля. Генрих заглянул в кубок, словно жалея, что он пуст, но, хотя графин стоял рядом на столике, не велел налить.
– Самое неожиданное, мой славный Томас, что королева, оказывается, тоже была в курсе, что меж Брэндоном и Мэри что-то есть. Она созналась, что кое-что замечала, но не думала, что дело зашло так далеко, просто не осмеливалась мне сказать.
– Её величество можно понять, – осторожно заметил Вулси.
Рыжеватые брови Генриха поползли к короткой челке.
– Не хочешь ли ты сказать, что тоже замечал нечто? Вулси крутил в руках апельсин.
– Конечно, весть не из приятных, но к разряду неожиданностей я бы её не отнес.
– Как, и ты знал? Что же, получается, я один был слепцом? Но Брэндон!.. После всего, что я для него сделал.
– Ваше величество... – Вулси осторожно подбирал слова, не зная, как лучше выразить свою мысль. – Удалось ли вам узнать... познал ли Чарльз Брэндон её высочество леди Мэри ...в библейском смысле?
Генрих резко отставил бокал.
– Ты забываешься, поп!
«Ну, тогда все в порядке. Хотя мне бы следовало понять с самого начала, раз он отпустил Брэндона».
Нижняя губа короля задиристо выступала вперед, лицо стало надменным и мрачным.
– Я велел Чарльзу Брэндону выполнить свои обязанности относительно леди Лизл и не показываться более мне на глаза.
– Этого мало, государь. Я имел смелость отправить Брэндона в Тауэр.
Наблюдая за королем, он отметил, что Генрих ещё питает привязанность к Чарльзу, и поспешил заверить монарха, что это лишь временная мера. Но ни сам Брэндон, ни леди Мэри не должны об этом знать, для них это должно выглядеть ударом, опасностью и предостережением одновременно. Генрих стал догадываться...
– Ты думаешь, он так много для неё значит?
Эта мысль вновь всколыхнула его гнев, а с ним и жалость к себе. Именно себя Генрих считал наиболее обиженной стороной; он ведь так любил Мэри! Он был милостив и добр к ней, он выбрал для неё блистательную партию, а она...
– Как она смеет противиться мне, если такова воля Господа? Я ведь все делаю по воле Божьей, – добавил он с каким-то особым достоинством. – Я усердно молюсь, чтобы ни помыслом, ни душевным побуждением не противоречить Богу. И когда я вопрошаю, я – король Англии! – Всевышний отвечает мне. Поэтому, если я велел Мэри стать женой немолодого человека, значит, так мне было велено свыше.
Вулси с охотой поддержал короля, хотя про себя подумал, что так можно оправдать любой свой шаг. Счастье еще, что Генрих имел таких советников, как Вулси, умеющих удержать его в рамках, не допустить вседозволенности. Иначе действительно одному Богу ведомо, что бы тогда натворил этот Тюдор.
Когда Вулси осведомился, где сейчас её высочество, надменная маска сошла с лица короля. Оно стало печальным, но и жестким одновременно.
– Мэри в восточной галерее. Её уже секли несколько раз, но эта дерзкая девчонка продолжает упрямиться. С ней сам черт не сладит! А ведь уже даже теряла сознание от боли. Гм! У Джэкобса тяжелая рука.
Джэкобс был королевским палачом. Да, видимо, Генрих зол не на шутку, если отдал сестру заплечных дел мастеру.
– Ваше величество, – после минутного раздумья начал канцлер, – не безопасно ли оставлять следы от розог на теле будущей королевы Франции? Генрих исподлобья глянул на него.
– Мэри сама виновата!
Он тяжело вздохнул. Видимо, ему доставляло мало удовольствия то, что пришлось прибегнуть к силе. Хотя обычное дело, когда выказавших неповиновение девиц подвергают телесным наказаниям, и Генрих, не только как король, но и как глава семьи, имел полное право поступать с ней так.
Вулси согласно закивал. Но когда заговорил, голос его звучал почти вкрадчиво.
– Государь, я не духовный пастырь леди Мэри, однако не позволите ли вы мне поговорить с ней по душам?
– Уже один поговорил с ней по душам, – буркнул король.
Канцлер поджал губы, пряча усмешку.
– И ваше величество опасается, что, и мое свидание с принцессой вызовет кривотолки?
Генрих поглядел на своего тучного краснощекого канцлера с удивлением и громко расхохотался. Приступ веселья привел его в благодушное настроение. И все же он спросил:
– Что же именно ты намерен сказать её высочеству? Вулси с наслаждением вдохнул аромат апельсина.
– У меня нет пока никакого плана. Конкретного плана. Все будет зависеть от обстоятельств. Но кое на что мне все-таки придется ей указать.
– На арест Чарльза Брэндона, например, – догадался король, и протяжно вздохнул.
Вулси понял, что ему был неприятен арест друга. Да, несмотря на свой гнев, он все-таки был привязан к Брэндону. В глубине души Вулси даже завидовал Брэндону, завидовал той симпатии, которую питал к нему король. Но, будучи опытным царедворцем, даже это он мог использовать в своих целях. Давно сделав ставку на благоволение короля к своему другу, Вулси даже хотел его возвысить. Так высоко, как мог, чтобы иметь в его лице мощного союзника. И если бы Брэндон так не сглупил в отношении Мэри Тюдор, то уже через месяц он бы смог продвинуть его к одному из высочайших титулов в Англии. Вулси и сейчас ещё не терял этой надежды и осторожно заметил, что арест Брэндона лишь видимость, способ припугнуть сестру короля. Но отнюдь не способ, чтобы лишать корону столь верного слуги, как Чарльз Брэндон.
– Ты имеешь в виду Саффолк? – понял король. Вулси молчал. Он давно подводил Генриха к этой мысли. Все дело заключалось в том, что когда герцоги Саффолкские, Ла Поли, впали в немилость, то старший – Эдмунд Ла Поль, герцог Саффолк был казнен, но оставался ещё младший Ричард Ла Поль. Сейчас он находился на континенте и продолжал интриговать против Тюдоров. Он имел связи в Саффолкшире, у него нашлось много влиятельных родственников на континенте, что фактически создавало угрозу интервенции. Вопрос о вручении герцогского титула Саффолков кому-то из людей Генриха стоял уже давно, ибо только это могло лишить Ла Поля его прав, но сам Генрих медлил, не желая возвышать никого из своей старой аристократии до герцогского титула. Вот Вулси и предлагал ему дать титул преданному человеку, выставив кандидатуру Чарльза Брэндона, которого Генрих, благодаря просьбам сестры так превознес. К тому же Брэндон через свою мать имел отдаленное родство с Ла Полями, что могло придать делу законное основание. Король уже стал склоняться к этой мысли, но тут Брэндон совершил такую оплошность из-за Мэри! Однако Вулси по-прежнему играл на привязанности короля к Брэндону.
– Если вы позволите мне встречу с леди Мэри, медленно произнес он, то я не только выясню, насколько близок был с ней наш Чарльз, таким образом удостоверившись, заслуживает ли он нашего доверия или нет, но и постараюсь убедить её высочество выполнить свой долг.
Генрих вращал перстни на толстых пальцах, обдумывая сказанное.
– Если мы вместо наказания возвысим Чарльза... Черт побери, Вулси, ты понимаешь, что тогда он и в самом деле сможет стать ей ровней?
– Но, во-первых, ей вовсе не обязательно это знать. Во-вторых, когда это свершится, она уже будет женой Людовика Двенадцатого. А в-третьих, Чарльзу Брэндону и впрямь неплохо провести какое-то время в неведении, в Тауэре, чтобы подумать о своем легкомыслии в отношении Мэри Тюдор, и ощутить, как его может ниспровергнуть, либо возвеличить воля его короля.
Генрих улыбнулся. Ему всегда приятно было ощущать себя повелителем судеб, к тому же Вулси так уверенно говорил о браке Мэри, что сам Генрих уже не сомневался, что его мудрый канцлер сможет все уладить. Он подошел к нему, положив на его плечо свою большую толстопалую руку. Король смотрел в глаза Вулси и улыбался – он все же любил свою «мясницкую дворняжку» и знал, что может на него положиться.

* * *
Восточная галерея находилась в том крыле Ричмондского дворца, которое было ещё не до конца отделано, и там было мало жилых покоев. Так, что даже если бы Мэри кричала во весь голос, все равно это мало бы кого всполошило. Но она не кричала. Об этом поведал Вулси палач Джэкобс, когда епископ-канцлер появился на галерее и поманил его.
– Порой она мычит сквозь сцепленные зубы, сообщил он, и все. Иным бы узникам поучиться у неё мужеству. Хотя, если честно, и бил-то я её вполсилы. Но водой мы её уже дважды отливали, даже жаль бедняжку. Но ведь его величество велели, как тут не постараться.
От него нестерпимо воняло потом, и Вулси поспешил спрятаться за свой апельсин. Канцлер покосился на огромные бицепсы на руках Джэкобса, выступавшие из-под буйволовой безрукавки. У такого и «вполсилы» до кости достанет. Он с тревогой поглядел в дальний конец галереи, где горел лишь один факел, отбрасывая желтоватый круг на ещё свежую, небеленую кладку стены. Там стояли два подручных палача, а принцесса сидела на полу возле скамьи, на которую её клали, когда секли. Видимо, недавно у неё был очередной обморок, и её опять приводили в чувство грубым приемом палачей – попросту облив водой из ведра. Вулси заметил, что Мэри сидит в луже воды, свесив голову со спутанными мокрыми волосами, упираясь руками в плиты пола. В огромном пустом помещении были слышны её всхлипывания.
Вулси сделал всем знак удалиться. Когда они остались одни, подошел к принцессе. Платье на её спине было содрано, в полумраке на белой коже спины виднелись темные рубцы от розог.
«Ее и в самом деле не сильно пороли, холодно подумал он, не испытывая ни малейшего сострадания. Все ещё можно поправить и Луи ни о чем не догадается».
Мэри беспомощно поглядела на него. Потом откинула упавшие на лицо волосы. И чуть застонала от резкого движения.
– Любуетесь, Вулси? Это все из-за вас. Ведь это вы состряпали для меня брачный контракт с Людовиком.
Ох уж эти Тюдоры! Во всем готовы винить других...
– Не для вас, миледи, – уточнил Вулси, – для Англии. Он помог ей подняться. Принцесса дрожала в мокром платье, ибо, даже если июньский вечер был душным, среди этих голых стен царил холод. Вулси скинул с себя епископскую пелерину и набросил ей на плечи. Оглядевшись в поисках места, где бы они могли сесть, лорд-канцлер увлек её в нишу окна, где подоконник был достаточно широк. Теперь он был с ней почти по-отечески нежен. Достал из сумы на поясе свежий апельсин, очистил и дал Мэри. Она ела с жадностью, видимо, ослабела, была голодна, к тому же после розог её и даже в мокрой одежде мучила жажда.
– Вам, наверное, уже не один раз говорили, – начал канцлер, – какая высокая честь вам выпала, раз к вам посватался монарх такой страны, как Франция.
Она сделала жест, словно прося его умолкнуть, но он невозмутимо продолжал говорить о том, что её брак с Людовиком Двенадцатым укрепит мир меж двумя королевствами и они будут жить в мире долгие, долгие годы; и в этом будет её заслуга. Нужно лишь молить Бога, чтобы она стала мудрой советчицей французскому монарху, но при этом не забывать интересы своей родины – Англии. И ещё от неё ждут, что она поможет продлиться династии Валуа-Орлеанов, как в свое время поступила её матушка Элизабет Йоркская, сочетавшись браком с Генрихом Тюдором для воцарения мира и порождения новой королевской ветви.
Принцесса слушала его молча. Он не говорил ей ничего нового, но, странное дело, она почти верила его словам, а может, просто панически боялась продления истязаний и находила утешение в неторопливой, убеждающей манере речи канцлера.
Помолчав, она тихо сказала:
– Я могла лишь полагаться на волю Божью и думала, что у меня другая судьба.
– У принцесс крови нет другой доли. И вы, миледи, должны уразуметь всю важность возложенной на вас миссии и гордиться тем сознанием, что от вас зависит судьба двух народов. Ваши личные интересы по сравнению с этим ничтожны, а все эти чувства и любовь – эфемерны...
Мэри поникла, склонив голову. Вспомнила унижение Брэндона и его отказ от неё, и слезы с новой силой хлынули из её глаз.
– Я так надеялась, так любила... Но со мной никто не пожелал считаться! Почему же я должна уступать, если никто даже не задумался, как ужасен для меня этот союз? Нет, я все понимаю, но не могу. Я росла вместе с моей любовью, она стала частью меня. И я верю...
Она даже выпрямилась, тут же застонав от боли, но докончила:
– Omnia vincit amjr. 
– Но любовь ли это, Мэри? – тихо спросил Вулси.
– Что вы хотите сказать?
Канцлер облокотился плечом о стену и вздохнул.
– Настоящая любовь, девушка, не бывает столь эгоистична. Настоящая любовь всегда готова к самопожертвованию, к отказу от чего-то, ради того, кого любишь. Если же сил отказаться нет – это не любовь, это удовлетворение самолюбия, или же... Да что угодно – желание, похоть, игра, увлечение, но не любовь.
– Смотря от чего приходится отказываться, – заметила Мэри.
– Отчего бы ни пришлось. Но если желание настоять на своем выше любви – значит, любовь мелка и только грозит бедой тому, кого она избрала.
Он склонился к ней.
– Вы знаете фразу: indignftio principes morf est. 
Мэри вздрогнула.
– Генрих не пойдет на такое!
– В отношении своей сестры – возможно. Но в отношении предавшего друга? Вы ведь отлично понимаете, какой опасности подвергается Чарльз Брэндон за то, что осмелился играть с вами в эти игры.
В первый миг Мэри испугалась. Она помнила, что говорил Чарльз об угрожавшей ему опасности. Но он сумел вывернуться. Даже ценой её позора! И она постаралась сказать как можно равнодушнее:
– Чарльз Брэндон не ответил на мои чувства. Он, прежде всего – слуга короля.
– Это, несомненно, делает ему честь, – с охотой поддержал Вулси. – Но вы сами своим упрямством подставили его под удар. И добавил почти с издевкой:
– Легко же вы играете его головой.
Теперь она молчала очень долго. Вулси даже показалось, что он слышит бешеный стук её сердца.
– Что вы хотите сказать? Его ведь только изгнали... – прерывающимся голосом произнесла принцесса.
– Изгнали? Уже одно это достаточно, чтобы разбить все планы этого честолюбца. А Брэндон честолюбив настолько, что даже имел дерзость поднять глаза на сестру своего сюзерена.
Он допустил ошибку. Лорд-канцлер понял это, когда по губам девушки скользнула улыбка.
– Тот, кто не рискует, то ничего не выигрывает.
– Вот вы оба и доигрались, – вздохнул Вулси. И добавил, словно рубанул с плеча: – Брэндон арестован. Он в Тауэре.
Вулси едва успел её подхватить, когда она лишилась сознания. Третий раз за сегодня.
«Так недалеко и до горячки дойти», – раздраженно думал Вулси, облокачивая бессильное тело девушки о стену. Он не стал отливать её водой, просто начал похлопывать по щекам влажными ладонями. Наконец Мэри открыла глаза. Какое-то время она ещё туго соображала, но когда начала плакать, а потом залилась нервным сухим смехом, Вулси понял, что она окончательно все уразумела.
– Если с головы Брэндона падет хоть один волос... я не отвечаю за себя! – Не такой реакции ждал канцлер.
– С головы нашего прекрасного Брэндона падет не один волос, а все, причем вместе с головой. И ты, малышка, даже можешь считать себя его палачом.
Это было сказано сухо, почти равнодушно.
Она вновь зарыдала и вновь смеялась, её всхлипывания, смешанные со смехом, производили тягостное впечатление. Вулси спокойно ожидал, пока она успокоится, ходил взад-вперед, то входя в освещенный факелом круг, то удаляясь в тень. Наконец принцесса взяла себя в руки, вытерла слезы, перестала смеяться, даже попыталась вести себя с достоинством.
– Ваше преподобие, что можно сделать? Ведь Брэндон не только мой возлюбленный, но и ваш друг.
– Союзник, – уточнил канцлер. – А при дворе это больше, чем просто друг. Поэтому я заинтересован не только в его спасении, но и в возвышении. Однако дело сейчас не в нем, в вас.
Он подсел к ней, вмиг превратившись из сурового политика в доброго друга. Но в глубине души он давно решил, что эта девчонка с её искренними чувствами выглядит более чем глупо – опасно. И тем не менее, понимая, что люди ценят в других то, что присуще им самим, он решил сыграть в ее игру – в откровенность. Поведал, что и он, несмотря на свой сан и положение, имел неосторожность полюбить хорошую, простую женщину. Конечно, как духовное лицо, он не может узаконить их отношения, но он любит свою избранницу и создал все условия, чтобы она была ограждена от кривотолков и ни в чем не нуждалась. Что ещё он может? В жизни надо уметь довольствоваться тем, что доступно и не зариться на большее. Поэтому у них с его Бес спокойные, постоянные отношения. По сути дела, они даже счастливы. Но эта связь держится в тайне, хотя они и имеют незаконнорожденных детей. Он не сказал принцессе, что эти дети были лишь плодом удовлетворения его похоти. Нет, он говорил о любви, о высоких чувствах, давая ей понять, что понимает и сочувствует ей.
Мэри глядела на него широко распахнутыми глазами. С ней никто ещё так не разговаривал, и это откровение солидного государственного мужа перед ней, юной девушкой, и смущало и импонировало одновременно. Он улыбался, и она должна была признать, что канцлер может быть даже обаятельным. И то, что он поверяет ей свою душу, невольно растрогало ее. Ей ведь говорили, что он циничен и подл, а он столь доверился ей, открыл свою тайну. Может, он играет? Но разве можно так открыто выставлять напоказ то, что духовному лицу следует скрывать в первую очередь – своих бастардов. Юная принцесса забывала только об одном: для женщины незаконнорожденное дитя – позор, для мужчины – признание его мужской состоятельности.
Так или иначе, Вулси добился своего: лицо принцессы смягчилось, она стала доверять и сочувствовать ему. И тогда он сказал, что понимает её чувства, её любовь к красивому молодому мужчине и страх перед стариком-иноземцем, которому её отдают.
– Известно ли вам, миледи, что Людовик стар, страдает подагрой, что у него больное сердце и слабые легкие?
Эта откровенность даже шокировала девушку. Мэри осторожно сказала, что ей только и расписывали достоинства жениха, говоря, какой Валуа прекрасный человек и правитель.
– Что ж, тогда я вас утешу. Ваш жених не только слаб и болен, но он и не проживет долго. И это наш с вами козырь.
«Наш с вами», – сказал лорд. Мэри даже не заметила, когда они стали союзниками, а он пояснил:
– Вам стоит сказать брату, что вы выйдете за Людовика, но с условием, что если он умрет, то вы сами можете выбирать себе супруга во втором браке. Пусть Генрих пообещает, пусть поклянется, что примет ваши условия, и тогда вы станете покорной ему.
Мэри растерянно заморгала. Она ещё не жена Людовика, он ещё надеется сделать с ней дюжину маленьких Валуа, а они уже его похоронили! Ужасно. Но отчасти забавно. Неожиданно она получила надежду, и облегчение.
– Но согласится ли мой брат на такое условие?
– Конечно. Для него сейчас самое главное – союз с Францией. Последствия же... О, последствия мы обсудим потом.
Да, это был её шанс. Но как все просто.
– Я заставлю его дать мне эту клятву! – уверенно сказала Мэри.
– Прекрасно. А я поддержу вас в этом.
Она даже улыбнулась и благодарно пожала канцлеру руку.
– Я и не знала, в ком найду поддержку. Но вдруг испугалась.
– Но Чарльз... он ведь все равно не ровня мне.
И тогда Вулси выложил свой последний козырь. Он объяснил, как ей сейчас важно проявить покорность, чтобы с Брэндона сняли все обвинения, чтобы он вновь появился при дворе, а со временем...
– Саффолк! Герцог Саффолк! О, лучше и быть не может! И тогда мы с Чарльзом уедем туда и...
Она осеклась.
– Но стоит ли мне тогда спешить с согласием на брак, если Брэндон может стать герцогом?
– Для начала его надо спасти от плахи, – холодно напомнил канцлер.
Мэри опомнилась, сообразив, какой глупой кажется этому опытному человеку.
Итак, ей надо смириться. И поставить условия: согласие на первый брак, в надежде на свободу выбора во втором.
Она вдруг улыбнулась.
– Знаете, ваше преосвященство, а ведь в вас есть нечто общее с Чарльзом Брэндоном.
Она не пояснила, а просто сделала жест рукой, словно изображая нечто извилистое. Вулси улыбнулся:
– Уж не знаю, что это в ваших глазах – достоинство или недостаток. Но вы правы, нам обоим это присуще. А значит, нам следует поддерживать друг друга.
Он помог ей встать.
– Итак, мы идем к королю?
Она кивнула, хотя ей опять стало страшно. Он заметил это.
– Выше голову, Мэри Тюдор, принцесса Англии, будущая королева Франции. И добавил:
– Знаете, во Франции есть славная поговорка: «Recuier pour mieux sauter».
Увидев её настороженный взгляд, Томас Вулси хитро подмигнул и даже прищелкнул пальцами. Совсем как Брэндон.

Глава 9

Август-сентябрь 1514 г. 
Зал был залит светом восковых свечей: сияние настенных канделябров, высоких напольных канделябров, канделябров на ларях и поставцах отражалось от гладких мраморных плит пола, отсвечивало от покрытых лаком деревянных панелей на стенах, сверкало бликами на тяжелом золотом шитье портьер и на драгоценных украшениях блестящего придворного общества, заполнявшего парадный покой Ванстедского замка. Шла церемония расторжения официальной помолвки меж сестрой Генриха VIII Марией Тюдор и эрцгерцогом Карлом Габсбургом, с которым она формально была связана шесть лет.
Как и все придворные церемонии, расторжение было оформлено с помпой и блеском, как любил обустраивать любое значимое событие Генрих Тюдор. Сам король в сверкающем каменьями драгоценном одеянии и огромном плоском берете, восседал в кресле под балдахином и с улыбкой слушал речь сестры, приготовленную его верным канцлером Вулси и одобренную им самим. Мэри стояла на возвышении, в роскошном алом с золотом платье, тоненькая и хрупкая, с побледневшим и решительным лицом, огромными, отражавшими свет свечей, блестящими глазами.
Ее голос звучал громко и уверенно:
– До нас не раз доходили слухи, что эрцгерцог Карл и его ближайшие родственники относились с пренебрежением к заключенной с домом Тюдоров помолвке и имевшее место сватовство Карла к дочерям других знатных семей – подтверждение тому. Советники господина Карла возбуждали в нем ненависть, как ко мне, так и к моему августейшему брату – милостью Божьей королю Англии. Все это дает мне повод взять назад данное шесть лет назад милорду эрцгерцогу слово. К тому же я никогда не встречалась с моим бывшим женихом, не испытываю к нему никаких чувств и с огромным облегчением и радостью избавляюсь от обязанности быть связанной с ним.
Да, Мэри говорила, как должно, её упорство было сломлено, она стала покорной. Даже её желание носить не признаваемый ранее пятиугольный чепец, скрывающий её дивные золотые волосы, было признакам смирения. Но Генриха это даже умиляло. Он прослезился, глядя на Мэри.
«Какая же она красавица!» – с нежностью подумал он. Король вновь любил свою сестру. Она вновь стала его послушной девочкой, младшей сестрой великого короля. Но ни Генрих, ни Мэри, ни разу в моменты общения не упоминали, к каким мерам пришлось прибегнуть, дабы она подчинилась. Ни он, ни она ни слова не говорили обо все ещё томившемся в Тауэре Чарльзе Брэндоне. Это было дело Вулси, а он настаивал, чтобы маршал двора не был пока выпущен на свободу. Перед Мэри это выставилось как забота о его безопасности, чтобы не накликать на него вновь гнев короля, а Генриху дело было представлено в том свете, что лучше сэр Чарльз не будет попадаться на глаза принцессе, дабы не вводить её в искушение и держать в покорности. Что же до самого Вулси, то он не выпускал Брэндона, чтобы тот отчетливее почувствовал свою зависимость от воли всесильного канцлера. Одновременно Вулси подготавливал почву для его возвышения, объясняя в Совете, что Англии необходим новый герцог Саффолкский, ибо теперь, когда не удавалось более скрыть намерений английского короля насчет брака его сестры с Людовиком Валуа, австрийская семья пришла в гнев, и находившийся в их государстве Ричард ла Поль, еще активнее искал у них поддержки, дабы предъявить свои права на наследное герцогство Саффолкское и даже развязать войну. Однако Вулси пока держал в секрете кандидатуру того, кто может стать правителем в Восточной Англии. К тому же двор сейчас будоражило иное – предстоящее бракосочетание Марии Английской с Людовиком Валуа. Эта весть уже разнеслась по всему королевству и нынешнее расторжение помолвки с Карлом Габсбургом эрцгерцогом Австрийским и наследником Кастильского трона было лишь данью традиции.
Король покосился на сидевшую подле него Катерину. Она выглядела неважно, сильно исхудала, кожа имела нездоровый желтоватый оттенок; но голову в громоздком от нашитых каменьев пятиугольном чепце она держала с истинно королевским достоинством. А то, что она так выглядит – это ничего. Может, в этом повинна эта, так тяжело протекавшая беременность, или переживания самой Катерины насчет того, что брак Мэри с Людовиком окончательно испортит отношения Тюдоров с её родней. Но Генрих все равно испытывал к ней теплые чувства. Правда, теперь они были скорее сродни жалости, нежели любви. Сейчас он даже чуть пожал пальцы Катерины, лежавшие в его ладони и остался доволен, ощутив ответное пожатие. Что ни говори, Катерина была хорошей женой, всегда поддерживающей его, даже тогда, когда ей это было неприятно. Она не обмолвилась ни словом с испанским послом Карозой, который сегодня также был приглашен ко двору с неприятной миссией – быть свидетелем расторжения помолвки, дабы доложить о ней принцу Кастильскому. Сейчас Кароза стоял без головного убора, ссутулившись и поникнув. Это был момент его позора, позора его повелителей. А герцог Лонгвиль, нарядный, надушенный и улыбающийся, наоборот, словно символизировал торжество Франции, которую он представлял. Сейчас, когда в Ванстед было приглашено столько знатных особ, что он даже решился привести с собой Джейн. Ведь Генрих, довольный покладистостью сестры и, желая сделать ей приятное, позволил общаться с любимой фрейлиной. Он пошел и на большее. Чтобы с сестрой был человек, который может поддержать ее, он вызвал из Кента её прежнюю гувернантку, леди Мег Гилфорд, и был вознагражден радостной улыбкой сестры. Теперь леди Гилфорд стала статс-дамой будущей королевы; сейчас она тоже стояла в душном сияющем зале, немного позади первых лордов – Норфолка, Суррея, епископов Фокса и Фишера, даже поспешившего вернуться ко двору Бэкингема, приветливо принятого королем как представителя древней аристократии. О происшедшей ранее ссоре никто из них не упоминал. Бэкингем потому, что был доволен тем, что дерзкий выскочка Брэндон оказался в Тауэре. Генрих – оттого, что Бэкингем более не распускал язык и был как никогда почтителен. А Вулси даже намекал, что именно Бэкингем надеется получить титул Саффолка. И это забавляло Генриха. Он представлял, какой щелчок по носу получит надменный Эдвард Стаффорд, когда узнает, что именно его недруг является этой кандидатурой!
Но сейчас Генрих думал не об этом. Главное – Мэри и её замужество, а эта церемония являлась первым шагом к нему.
– ...И моя твердость в вопросе расторжения контракта с Габсбургом, – говорила принцесса, – не является ни капризом, ни угрозой, ни обманом, а просто проявлением моей собственной разумной воли. Поэтому я прошу моего брата-короля, а также лордов и примасов Англии быть милостивыми и уладить сей вопрос.
Да, она справилась превосходно и, когда с поклоном окончила речь, все зааплодировали. Только Мэри не улыбалась. Она отказывалась от одного жениха, когда уже всем было известно, что она обещана старому больному Людовику Валуа, и, будь на то её «добрая воля», она бы ни за что не согласилась на подобный альянс.
После оглашения разрыва помолвки были устроены карточные игры, показ пантомим и прочие развлечения. Генрих пел, как всегда чудесно, а Мэри аккомпанировала ему на лютне, и вокруг них сразу собрался кружок веселой молодежи, потом все устроили состязания стихов в честь принцессы. Потом делали ставки на дворцовых спаниелей, заставляя их гоняться за мячами по залу. Было очень поздно, когда королева и пожилые лорды уже удалились, а танцы только начинались. Одному Богу было известно, что стоило Мэри выдержать все это. Она уже не боялась за Брэндона, она верила Вулси, сама удивляясь своему доверию, но она с ужасом думала о предстоящем, надвигающемся браке с Людовиком. Однако продолжала улыбаться, танцевала в паре с братом, хотя порой судорога смеха и рыданий сжимала ей горло.
Лишь вечером она позволила себе поплакать в колени Гилфорд, совсем как в детстве. Слава Богу, что рядом был человек, которому она могла довериться.
– Ах, Мег, это все ужасно. Как бы я хотела отречься от всего этого, вернуться в Хогли, в Саффолк, чтобы мной никто не распоряжался, чтобы я могла делать все, что мне вздумается: бегать, дурачиться, заниматься тысячью неприметных дел, которые казались мне таким важным тогда. Возилась бы на грядках, ездила верхом, удила рыбу во рву, подоткнув юбки и болтая ногами в воде...
Мег погладила её по голове, попыталась развеселить:
– Но чтобы рядом непременно была пара-тройка молодых людей, которые бы млели от счастья, заглядываясь на красивые ножки красивой девушки. Мэри все же улыбнулась, вытирая стекавшие по щекам слезы.
– Нет, Мег. Не трое. Один-единственный, и ты знаешь кто.
Та горестно вздохнула.
– Да уж, знаю, и всегда знала. Даже странно, вы казались всегда такой резвушкой, веселой, беззаботной девочкой – и вдруг такое постоянство. Вы ведь всегда хотели только Чарльза Брэндона. Что за нелепость... или злой рок.
Теперь они говорили без церемоний – не как гувернантка с подопечной, не как статс-дама с принцессой, а как подруги. Ибо Гилфорд не могла не заметить, как неожиданно повзрослела Мэри. И поняла, что её девочка, а для Мег Гилфорд августейшая принцесса всегда оставалась её девочкой, очень несчастна. Достойная дама всячески старалась утешать ее, обещая все что угодно, вот и сейчас Мэри вдруг стала просить Мег выполнить то свое обещание, какое та дала ей перед церемонией, чтобы приободрить.
– Мег, давай поплывем по реке к Тауэру? Ты ведь обещала. Мне бы только поглядеть. Ты ведь сама говорила, что его с наступлением темноты выводят на стену.
Гилфорд поначалу заупрямилась, но в конце концов уступила. Ведь Мэри сейчас в особом положении, даже в более выгодном, чем ранее, ибо её охраняло положение будущей невесты короля.
Во мраке женщины быстро спустились к реке и подозвали одного из вечно ожидавших у причала лодочников, которые жгли факелы на носу своих посудин, в знак того, что они свободны и ожидают пассажира. Но едва они сели в лодку, как по приказу Мег факел погасили, чтобы никто не узнал в одной из укутанных в плащ фигур сестру короля.
Мэри не сводила глаз с громады крепости. В глубине души она была разочарована – стояла темная, безлунная ночь, мрак, духота. И, даже если Брэндона и выводили на прогулку, она не могла бы его рассмотреть. Неужели же её брат прав и она до отъезда так больше и не увидит его? Но у неё оставалось обещание Вулси – и надежда на то, что она может сама заключить свой второй брак.
– Человек глуп, если перестает надеяться, – негромко сказала она в темноту. Гилфорд услышала:
– И что это значит? Принцесса вздохнула.
– Надежда – это то, чем мы живем. И сделала знак грести назад.
Они не заметили, как следовавшая за ними лодка свернула в тень пристани.
– Ну что я вам говорил, государь, – шепнул тучный пассажир своему спутнику. – Мы совершим оплошность, если освободим Брэндона до отъезда леди Мэри.
– Ты, как всегда, оказался прав, мой верный Вулси, – негромко ответил король, но в его голосе таилась грусть. – Бог мой, неужели она так любит его?
Он даже пожалел ее:
– Бедная глупышка Мэри.
Ничьи чувства для канцлера Вулси не играли роли там, где предстояло решить государственную задачу. А то, что Генрих стал жалеть Мэри, более того, заскучал по Брэндону, шло в разрез с его планами. Прежде всего – цель, и даже желания самих Тюдоров должны быть подчинены этому. Канцлеру всегда нравилось направлять в нужное русло судьбы людей, даже самого Генриха, нравилось играть роль Провидения. Во-первых, он планировал брак Мэри с Людовиком XII, ибо с него Вулси имел приличные дивиденды, а Англия получала королеву-соотечественницу за морем; во-вторых, возвышение Брэндона до титула герцога Саффолка, чтобы иметь в его лице поддержку среди аристократии; в третьих, и это главное – развод Генриха с Катериной Арагонской, которая, несмотря на всю её мягкость, была тонким политиком и могла влиять на короля вопреки интересам Вулси и интересам Англии. А главное, Вулси хотел возвыситься до самых немыслимых пределов – стать кардиналом, папским легатом в Англии, а однажды (кто знает...) и самим папой. И он заранее планировал каждый свой шаг, уверенно идя по узкой, но верной дорожке...
То, что вскоре после ареста Брэндона Вулси стал получать записки от пленника, польстило канцлеру. Ведь не к своему венценосному приятелю Генриху Тюдору, а к нему, «мясницкой дворняжке», обратился этот хлыщ! Но надо отдать должное проницательности Брэндона – он быстро сообразил, кто приложил руку к его аресту, как и то, кто сможет ему помочь. Но пока Вулси не спешил выручать Чарльза. То есть не спешил, пока не получил от него странную записку, где Чарльз намекал, что имеет нечто, что небезынтересно было бы получить канцлеру в интересах его же здоровья. Гм... Здоровья. И Вулси призадумался. Брэндон что-то нашел против него! Что-то столь серьезное, что счел нужным даже припугнуть этим всесильного канцлера. Глупец! Хотя, не такой уж и глупец... Чарльз оказался бы глупцом, если бы не имел в запасе оружия как против недругов, так и против союзников. Но, так или иначе, следует переговорить с ним, хотя и не сейчас. Сейчас Вулси был до предела занят приготовлениями к свадьбе леди Мэри. По желанию Генриха это должно было быть чем-то грандиозным. Конечно, старый больной Людовик вряд ли приедет за своей невестой, поэтому в договоре предусматривалось, что первоначально брак сестры короля состоится по доверенности здесь, в Англии. Жениха будет представлять Лонгвиль, но после этой церемонии Мэри Тюдор уже будет считаться королевой Франции. И с этой церемонией следует поспешить, ибо в самой Франции родственники Людовика, Ангулемы, делали все возможное, чтобы отговорить больного старика от предосудительного союза с молоденькой девочкой. Ангулемы, как наследники трона после Валуа, были весьма заинтересованы, чтобы брак не состоялся, а Англии этот союз был необходим. Поэтому Вулси вплотную занялся этим делом и оставил Брэндона там, где он находился, – в Тауэре. Однако чтобы окончательно не разозлить последнего и не заставить его совершить какие-либо необдуманные поступки, он велел перевести его из полуподвальной камеры, где пока содержали Чарльза, в более комфортабельное помещение тауэрской башни Бэлл.
Для Брэндона перевод в Белл все же сулил кое-какие надежды и удобства. Ибо теперь он не страдал от духоты в жару и не дрожал ночью на соломе в сыром помещении. Теперь в его распоряжении имелась вполне приличная кровать, даже с неким подобием балдахина, стол, кресла, к нему прислали прачку и улучшили рацион. Но все же он оставался узником уже более месяца. За это время Чарльз многое передумал. Поначалу, когда его только арестовали, он просто впал в панику, ожидая прихода палачей со дня на день. И хотя они не появлялись, его душило холодное, безграничное отчаяние. Как же он корил себя, как злился на Мэри! Он понимал, что из-за нее потерял все, чего достиг в жизни, чего добился умом и хитростью. И вот он, шталмейстер двора, виконт Лизл, милорд королевского Совета, лишился вмиг всего из-за этой легкомысленной, настырной девчонки! Но и он-то хорош. Поддался на её уловки, глупец. Его ждало такое великолепное будущее, он был в фаворе у короля. И рисковать всем этим ради хорошенькой кокетки, пусть даже она трижды королевских кровей? Хотя разве именно это и не притягивало его к ней, не затрагивало его гордости? Быть возлюбленным самой завидной женщины Англии! Это вносило в его отношения с Мэри Тюдор определенную остроту, к тому же, было в Мэри нечто, что заставляло рисковать ради неё... И вот теперь он пленник.
К нему никто не приходил, им никто не интересовался, и Брэндон впал в меланхолию. Теперь ему не леденили кровь воспоминания о камерах пыток и криках, что раздавались оттуда, он уже понял, что раз его не тронули сразу, то его вина не доказана, а нынешнее положение вызвано скорее гневом короля. Правда, от этого не становилось легче. Но теперь он часто вспоминал рассказы о людях, которые провели в Тауэре всю жизнь, о которых все просто забывали, и если они не умирали под сводами Тауэра, то выходили оттуда уже глубокими стариками. Тауэр недаром всегда вызывал в Брэндоне трепет, как и у всех, кто входил в круг лиц, окружающих королевских особ.
И все же Чарльз Брэндон не принадлежал к числу людей, которые долго предаются отчаянию. Разве он не был баловнем судьбы, человеком без роду, без племени, который возвысился до того, чтобы восседать в королевском Совете и именоваться милордом? Возможно, он посягнул на большее – на сестру своего повелителя, однако, положа руку на сердце, он все же удержал себя в рамках и, по сути, остался слугой Генриха, не предав его.
А потом настал день, когда Брэндон услышал пушечную пальбу и шум в городе. Стражник, принесший ему пищу, не удержавшись, поведал, что пальба по поводу знаменательного события – сегодня, тринадцатого августа, леди Мэри Тюдор выехала из Вестминстера в Гринвич, где состоится её брак по доверенности с Людовиком Валуа, которого представляет герцог Лонгвиль.
Когда страж вышел, Брэндон какое-то время сидел, уставившись в пространство. Никаких доводов рассудка, никаких мыслей, что это было предопределено с самого начала – одна боль. Все его обиды и злость на Мэри исчезли, осталось лишь неразумное и леденящее чувство утраты. Все кончено. Они сломили ее, они вынудили её подчиниться. Он же... Какое кому дело до него? Его устранили, сделав узником, и Мэри смирилась. Бедная девочка, она так опасалась этого брака, так боролась за себя, за свое счастье... «Я хочу быть вашей женой» – так она сказала ему, и это шокировало его и пьянило неведомым доселе ощущениями. Возможно, он сам хотел этого, и даже более страстно, чем признавался сам себе. Сейчас он словно не видел стен своей темницы, он, конченый эгоист, забыл вдруг оплакивать свое горестное положение и винить в нем её; он лишь жалел Мэри, болел её болью.
– Чудесная моя...
Ему следовало осознать, что изначально их чувства были обречены на неудачу, они не смели бросать вызов всему свету. Да он и не бросил... Он подчинился существующему порядку. А вот Мэри... Она особенная. Она не такая, как все мы – льстецы и лицемеры в королевском кругу. Для нас этот круг будто заколдован, она же смогла вырваться из него, смогла разомкнуть этот круг. И её сломали, болью и унижениями заставив подчиниться.
Чарльз вдруг додумал о своем нынешнем положении и понял, что его безопасность и, возможно, будущая свобода зависели именно от её покорности. Как нелепо – она надеялась на него, искала в нем поддержку, но именно из-за него вынуждена была уступить! «Это закономерно», – говорил разум. «Это ужасно», – стонало сердце. Брэндон не сразу смог совладать с собой. Однако, когда к утру следующего дня его неожиданно навестил Томас Вулси, Чарльз уже взял себя в руки, даже подшучивал над канцлером, иронично жалея о том, что заставил милорда архиепископа навестить его в такую рань, когда даже птицы ещё не проснулись.
– Я просто ещё не ложился, – сказал Вулси, достойно располагаясь на жесткой скамье у стены и с интересом разглядывая Брэндона, который, если судить по его измятому виду и кругам под глазами, тоже провел бессонную ночь.
– Я прибыл сюда прямо из Гринвич-Плейс, – продолжал он. – Свадебное пиршество там затянулось до рассвета, но едва гости стали расходиться, я немедленно отбыл к вам.
Брэндон поклонился, игриво улыбаясь.
– Я польщен вашим вниманием. Надеюсь, вы не настолько утомлены, чтобы не поведать мне о свадьбе по доверенности? Было бы любопытно услышать ваш рассказ, ибо я здесь совсем лишен новостей извне.
Вулси окинул его испытующим взглядом и заметил, как бы между прочим, что Брэндону некого винить в своем нынешнем бедственном положении, кроме себя. И лишь от него самого зависит, останется ли он и далее узником Тауэра, или выйдет на свободу. Из всего сказанного Чарльз сделал вывод, что Вулси и впрямь приложил руку к его заключению и, раз он прибыл столь срочно, то либо и впрямь опасается того, что имеет он против него, либо у него есть приказ от Генриха. Но Брэндон не спешил открывать свои карты, ему было необходимо сначала прощупать обстановку. И он, ловко избегая намеков Вулси, все же настоял на повествовании о свадьбе Мэри. Вулси уступил:
– Наша принцесса была хороша необыкновенно. Она была в жемчужно-сером атласном платье и вся украшена драгоценностями, среди которых на её корсаже был и бесценный бриллиант – подарок Людовика, который называют «Неаполитанское зеркало» и который оценен в пятьдесят тысяч крон. Так что наша принцесса сияла и была так хороша, что Лонгвиль, игравший роль жениха, даже возгордился, словно забыв, что женится по доверенности.
– Вот как? – улыбнулся Брэндон.
Он чувствовал, как внимательно следят за ним маленькие глазки Вулси, и небрежно бросил колкое замечание, что, дескать, не так уж и крепка известная привязанность Лонгвиля к мисс Джейн Попинкорт, если он увлекся во время церемонии своей «невестой». Вулси же поведал, что после полуденной мессы архиепископ Лондонский совершил обряд венчания и герцог Лонгвиль, как доверенное лицо Людовика Двенадцатого, объявил о своих полномочиях вступить в брак с сестрой английского короля, а Мэри ответила согласием и даже улыбнулась при этом. Потом гремела музыка, звучали поздравления, и отныне ее высочество Мэри Тюдор надлежало именовать не иначе, как «её величество королева Франции». Конечно, когда она прибудет во Францию, произойдет подлинный обряд венчания и настоящая брачная ночь. А пока разыграли символическое заключение брака: Мэри отвели в спальню, где королева и придворные дамы одели её в роскошную кружевную сорочку, подвели к огромному ложу, где она стала поджидать «жениха». С не меньшей пышностью явился Лонгвиль, снял сапог, улегся подле Мэри на кровать и разутой стопой коснулся её обнаженной ноги. Утолив таким образом страсть, он вышел в другой покой, где оделся... Причем одна любопытная деталь – герцогу велели одеть на одну ногу, ту, которой он коснулся Мэри, красную туфлю. Вроде бы кровь девственницы... Вулси не удержался и захихикал, отметив, как весь двор потешался над этой деталью. Но Генрих ведь любит подобные церемонии. Брэндон отвернулся к окну, боясь, что не сдержится и выдаст себя. Он представлял, как стыдно было Мэри.
– Если бы я был устроителем церемонии, – сказал он, – я бы изобрел что-нибудь более занимательное... щадящее чувства юной принцессы...
– Королевы, – напомнил Вулси. – Теперь уже королевы.
– О, конечно!
Теперь Чарльз окончательно взял себя в руки и спросил напрямик, как же эти события отразятся на нем, и когда он сможет принести молодой королеве свои поздравления.
– В этом нет необходимости, – сухо заметил Вулси. – Его величество не хочет, чтобы вы виделись до тех пор, пока Мэри не покинет королевство.
Вулси тут же прикусил язык, но было поздно. Он уже дал понять Брэндону, что тому ничего не угрожает, и едва Мэри уедет, как его выпустят. Однако Чарльз ничем не выразил своего ликования – наоборот, скорчив унылую мину, стал заискивать перед Вулси, умолять, чтобы всесильный канцлер похлопотал за него перед королем.
Он видел, что Вулси хочет от него одного – чтобы он открыл, что имеет против него. Но теперь Брэндон был осторожен. Это не тот случай, чтобы отдавать в руки Вулси свое оружие против него. Наоборот, он вел себя учтиво, обещал, что едва его освободят, как тут же уедет в провинцию, уладит свои отношения с леди Лизл и...
Лорд-канцлер не мог этого допустить. Элизабет Лизл принадлежала к роду Говардов, и брак с ней сразу же делал Брэндона причастным к этому клану, с которым у Вулси сложились натянутые отношения. И канцлер прямо потребовал, чтобы Брэндон открылся ему, а тогда он выхлопочет его освобождение.
Все же Вулси был крайне утомлен, и действовал напрямик. Но у него на то были свои причины: Генрих скучал без Брэндона, и теперь, когда Мэри уже фактически стала леди Валуа, он хотел видеть его при себе.
Они проговорили ещё часа три. Брэндон увиливал. Нет, у него ничего нет против Вулси, как тому в голову пришло – ведь они же союзники! Да, он готов для своего приятеля Томаса на все, даже расторгнуть вышеупомянутую помолвку с леди Лизл, если его преосвященство сочтет её неуместной.
«Каков хитрец, – размышлял Вулси. – Он хочет изобразить, что прямо-таки рвется породниться с Говардами. Но мне не следует забывать, что Мэри и в самом деле рассчитывает на скорое вдовство и, значит, ставки этого парня в самом деле могут вырасти».
И вместо того чтобы запугивать Брэндона, канцлер намекнул, что готов не только посодействовать его освобождению, но даже выставить его кандидатуру на получение титула герцога Саффолка.
Он добился своего: вместо врага он сделал Брэндона своим должником, они вновь составляли одну партию. Брэндон выглядел ошарашенным, изумленным – ему ещё мерещилась плаха, и вдруг его поманили герцогской короной. Он рухнул перед Вулси на колени.
– Ваше преосвященство, теперь я навеки ваш должник. На его лице блуждала растерянная, счастливая улыбка. Но Вулси не удержался, чтобы не разбавить чувство эйфории Брэндона доброй ложкой дегтя.
– Но пока Мэри Тюдор в Англии, вам и не светит покинуть пределы Тауэра.
Когда он ушел, Брэндон долго ходил из угла в угол. Ему бы следовало испытывать смятение, надежду, удовлетворение. Он ничего не потерял, а лишние пару недель в заточении – ничто, когда за ними могут последовать такие события. И прежний Брэндон, возможно, был бы счастлив. Но сейчас он думал совсем о другом. О том, что Мэри потеряна для него навсегда.

* * *
Мэри же, наоборот, жила надеждой, что сможет обмануть судьбу и добиться своего. Забавно: ей выбрали девиз «La volonte de Dieu me suffit», но Мэри предпочитала трактовать его по-своему. Она не считала волю других людей волей Всевышнего, наоборот, именно то страстное чувство, которое она испытывала к Брэндону, принимала как ниспосланное свыше и готова была за него бороться. Брэндон отрекся от неё – теперь, когда он в Тауэре, принцесса видела все совсем в ином свете. Она стала многое понимать и решила, что её путь к счастью куда более долог и извилист, чем ей мечталось поначалу. Как сказал Вулси: отойди подальше, чтобы дальше прыгнуть? Что ж, она готова это сделать. И пока Мэри принимала послов из Франции, получала дары и писала письма Людовику, она думала лишь об одном – об обещании Генриха, что в случае, если овдовеет, она сама сможет выбирать себе мужа. Только одно тревожило Мэри. Эта самовлюбленная и излишне самоуверенная девочка хотела убедиться – так ли любит её Чарльз? Он ведь ни разу не признался ей в любви. Да, он честолюбив, да, он хочет ее, как мужчина хочет женщину, но ей этого мало! Стоит ли её борьба и упорство того, чтобы добиваться этого человека, который оказался отнюдь не таким безупречным рыцарем, каким она представляла его себе поначалу?
Эти мысли печалили её сильнее, чем она хотела себе признаться. Однако именно эти сомнения, как ни странно, с новой силой всколыхнули её чувства к Чарльзу. В ней проснулся азарт охотника, выслеживающего дичь. Их разделяло все: обычаи, положение, воля государей, зависимость от неё самого Чарльза, но именно это и будило в Мэри желание добиться своего. Только одного она не простила бы Чарльзу – известия, что он полюбил другую. Леди Лизл? Порасспросив герцога Норфолка о его внучке, она немного успокоилась, поняв, что та ещё ребенок, и физически не созрела для выполнения супружеских обязанностей. Маргарита Австрийская? Проект этого брака уже канул в лету. Кто-нибудь еще? Мэри прислушивалась к сплетням о романе Брэндона с Нэнси Керью. Нэнси, фрейлина Катерины, была очень хорошенькой и остроумной, порой Мэри отмечала, что ей самой нравится эта бойкая девушка. И вот, когда Мэри уедет... Мысль о том, что Брэндон в её отсутствие увлечется другой, становилась ей невыносима. И она даже вздохнула облегченно, когда мисс Нэнси по повелению самого Генриха услали от двора. Однако Мэри ни разу в голову не пришла мысль, что она сама, уезжая в другую страну, к новому двору, может увлечься кем-то. Для неё отъезд, прежде всего, означал встречу с постылым супругом и уже сейчас пугающие брачные обязанности.
В начале сентября Генрих проводил сестру в Дувр, где к её отправлению была приготовлена целая флотилия из четырнадцати кораблей. Состав её свиты впечатлял, как никогда, – ведь в кои-то веки английская принцесса стала королевой Франции! Поэтому её сопровождали герцог и герцогиня Норфолкские, их сын граф Суррей, маркиз Дорсет с супругой и другие члены семейства Говардов, причем две представительницы этого рода – Анна и Элизабет Грей, входили в личную свиту Мэри. В общем её штат составляли восемьдесят придворных дам во главе с леди Гилфорд, отряд из четырехсот рыцарей и лучников и целая гвардия камеристок, пажей и прочей прислуги. Штат набирал именно Вулси, и король был доволен – он хотел удивить этих лягушатников за Ла-Маншем. В конце концов, он отправлял к ним свою любимую сестру!
В Париж для подготовки встречи уже отбыли Лонгвиль, старый дипломат граф Вустер и опытный царедворец Томас Болейн. Старшая дочь Болейна, Мэри, тоже числилась в числе фрейлин королевы, и вскоре окружающие стали замечать, что Генрих, прибывший с принцессой в Дувр, уделяет этой красивой девушке особое внимание. У него было время для ухаживания – отплытие во Францию откладывалось из-за непогоды. Море сильно штормило, порой волны бились даже о стены замка, отчего стекла и двери в старой крепости дребезжали. Но именно это и веселило невесту Людовика XII.
– Кажется, само небо противится вашим планам, Хэл, – говорила она, указывая на бурное море. – Не захотите же вы меня и всех этих людей отдать на волю разбушевавшейся стихии?
Королю приходилось смиряться. Поначалу он по-прежнему пытался скоротать ожидание, устраивая пиры и маскарады, но эта так некстати, по его мнению, наступившая непогода влияла даже на празднества. Проливные дожди и ветер делали невозможным любую прогулку, камины нещадно дымили, и придворные, начиная чихать и кашлять, невольно прерывали увеселения. Некоторые стали болеть, в общем, атмосфера в Дуврском замке царила самая безрадостная.
В конце концов, Генрих, устав от ожидания, решил оставить Мэри с её двором в Дувре и вернуться к своим делам в Лондоне. Однако сейчас, когда добрая треть знати и большая половина хорошеньких женщин отсутствовали, в его лондонских резиденциях царила скука. Генрих начал скучать, становясь раздражительным и злым... И именно теперь Вулси решил, что настало время вернуть Брэндона ко двору. Два с лишним месяца заточения – достаточный срок, чтобы сбить с Чарльза спесь и приучить к покорности. Генрих даже оживился, и был несказанно рад, когда к нему прибыл Брэндон, который тут же обрушил на короля целый шквал шуток, забавных историй, веселых задумок, помогавших королю избавиться от хандры.
Брэндон явился к нему словно не из заключения, а из занимательного путешествия, и моментально вновь оказался в фаворе. Даже его недруг Бэкингем вынужден был раскланиваться с ним. А Генрих, словно извиняясь, наградил Брэндона земельными угольями в Саффолкшире, отдав в его распоряжение замки Ла Полей, и даже стал открыто намекать, что его дорогой Чарльз достоин высокого титула. Теперь Брэндона часто видели вместе с Генрихом и Вулси, что-то оживлённо обсуждающих. А ведь злые языки по-прежнему смаковали интрижку Брэндона с сестрой короля, особенно потому, что, стоило Брэндону отстать от общества короля, как он становился непривычно молчаливым, задумчивым, почти мрачным. Такого Брэндона они ещё не знали, и это порождало новые слухи.
Генрих и сам вскоре заметил, что с его другом что-то творится. Он ни о чем не спрашивал, хотя порой пристально наблюдал за Чарльзом. И ни разу за этот дождливый сентябрь не взял его в свою свиту, когда ездил в Дувр, чтобы повидаться с сестрой.
Погода по-прежнему не благоприятствовала её отъезду, но с этим уж Генрих ничего не мог поделать. Однако вскоре он получил приятную весть из Эссекса, где в имении Иерихон проживала Бесси Блаунт. Бесси была беременна. И хотя в последнее время Генрих начал терять к ней интерес – её ребячья оживленность и необузданная чувственность стали ему приедаться, и он больше внимания стал уделять королеве, чьи ученые вечера и тонкие рассуждения более импонировали ему, но все же эту новость он воспринял как нельзя более благожелательно.
– Чарльз, мы едем в Эссекс! – заявил он Брэндону, – Там нас ждет пикантное приключение с хорошенькими женщинами. Одна из которых твоя добрая знакомая Нэнси Керью. Ты ведь всегда был с ней в приятельских отношениях, не так ли?
Он хитро подмигнул Брэндону, пояснив, что он недавно отправил Нэнси в Иерихон, дабы его малышка Бесси не сильно там скучала.
Они приехали в усадьбу вымокшими до нитки. И были приятно поражены, оказавшись в уютном помещении с резными панелями на стенах, большими окнами-фонарями, в которые хоть и стучал бесконечный дождь, но от большого камина веяло теплом и уютом... А перед огнем их ожидал прекрасно сервированный стол, за которым болтали и хихикали две хорошенькие женщины, так и вскинувшиеся от радости, когда их навестили мокрые, но довольные мужчины.
Их сырые плащи тут же развесили на экране перед камином. Генрих скинул верхний камзол, с деловым видом поднял крышку серебряной супницы, с наслаждением вдыхая ароматный пар.
– Ваш любимый раковый суп, государь, – заметила мисс Нэнси, когда Бесси буквально прыгала вокруг Генриха, вешалась ему на шею, стремилась поцелуем дотянуться до губ своего рослого августейшего любовника. Бесси была здоровой девушкой, и беременность никак не сказывалась на её самочувствии и внешности, что делало её особенно привлекательной Для короля, особенно когда он сравнивал её румяные щечки и оживленность с измученным видом законной супруги. И если к Катерине, опасаясь очередного срыва, он боялся и прикоснуться, то Бесси просто просила всем своим видом – возьми же меня, мне это будет только на пользу!
Генрих вскоре уделил ей внимание, и она почти утащила его наверх в их спальню. Брэндон подумал, что если бы она поменьше открывала рот и не несла несусветную чушь, которую не могли сгладить даже остроумные, вовремя вставленные фразы Нэнси, то Бесси была бы очень мила. Но он уже понял: кого бы ни родила мисс Блаунт, она долго не удержит возле себя такого человека, как король. Их ставка с Вулси на неё оказалась неудачной, и... Да не все ли равно! Ему был в тягость этот вечер, раздражала обязанность шутить, восхищаться Бесси, поддерживать непринужденный разговор. Мэри все ещё находилась в Англии, а он не мог её увидеть – это все, что занимало его мысли. И ему все труднее удавалось скрывать свою депрессию, свою болезненную тоску по ней...
Предполагалось, что едва Генрих уединится с Бесси Блаунт, как и он отправится предаваться тем же утехам с мисс Нэнси. По сути, для этого и взял его с собой король. Но, хотя Нэнси в своем отороченном золотистым кружевом пятиугольном чепчике смотрелась весьма очаровательно, а у Брэндона давно не было женщин, он вдруг уловил себя на мысли, что не хочет ее. Глядя на неё какое-то время через уставленный изысканными блюдами стол, он видел игривый вызов в её взгляде, но раздраженно отвернулся, подошел к камину и сел перед ним, сутулясь, порой вороша кочергой рассыпающиеся поленья. Нэнси явно была озадачена.
– Чарльз?
Он даже не повернулся. Мысли его витали далеко, в Дувре, рядом с той, что тоже сейчас глядела на бушующее море, тоскуя о нем. Он не сомневался, что так и было, и хотел хранить ей верность. Хотел только ее. Когда же Нэнси приблизилась и присела на скамеечку у его ног, Брэндон лишь виновато улыбнулся ей.
– Прости, Нэн. Но мой парень сегодня не в настроении.
– Но ведь именно этого желает от тебя король! Что с тобой, Чарльз? Все будет хорошо. Я помогу тебе, а ты отвлечешься...
– Но я не хочу отвлекаться! – ответил он раздраженно и зло.
Нэнси замолчала, разглядывая Чарльза с каким-то новым, пристальным вниманием. Он изменился: исчезла веселая чертовщинка в глазах, а в линии рта появилась горькая складка. Перед ней словно сидел какой-то другой, чужой и незнакомый человек, и Нэнси не могла понять, нравится ли ей этот новый Чарльз Брэндон. Но неожиданно ощутила, что стала больше уважать его, даже несмотря на обиду за то, что он пренебрег ею.
– Знаешь, милый, я ведь согласилась торчать с этой дурехой здесь только потому, что надеялась с её помощью освободить тебя. Я очень беспокоилась, Чарльз.
Не глядя, он чуть пожал ей руку.
– Ты всегда была мне хорошим другом, Нэн. Возможно, мне бы следовало жениться на тебе.
Она деланно засмеялась.
– Нет, на это ты никогда не пойдешь. Маргарита Австрийская, внучка Норфолка леди Лизл, или даже... Мэри Тюдор. Вот предел твоих мечтаний. Я же... Ты прав, Чарльз. Я только твой друг.
Они долго сидели в тишине, пока дрова почти не прогорели. Потом Брэндон подбросил в огонь новые поленья из стопки сложенных у камина. Огонь осветил его лицо, дорогую цепь с подвеском ордена Бани. Красивый лорд – и такой далекий. Нэнси было обидно, но она не имела права обижаться. Она всегда знала, что её связь с Чарльзом ни к чему не приведет, разве что он способствовал продвижению при дворе её братьев, а она доставляла ему нужную информацию, поэтому она и приняла с таким спокойствием его роман с сестрой короля. И все же сейчас ей стало грустно. Она вздохнула, словно всхлипнула. Брэндон ласково, но бесстрастно привлек её к себе и устало склонил голову ей на плечо – без желания, без чувств. И Нэнси ощутила к нему почти материнскую жалость, ласково погладив по голове.
– Да, Чарльз, если тебе действительно даже не нужна женщина – значит, ты и в самом деле любишь ее. Это так безрассудно...
А через несколько минут она с удивлением ощутила, что он плачет. Как ребенок, негромко всхлипывая в своей отрешенности и беспомощности. Нэнси была поражена. Она никогда не знала этого насмешника и интригана таким.
– Мне бы только увидеть ее, – почти простонал он. – Только бы проститься! Я ни на что больше не рассчитываю.
Они не заметили, как на деревянной галерее, опоясывающей этот небольшой зал, появился Генрих, в разметавшейся одежде, растрепанный, шнуровавший на ходу надетую кое-как куртку с разрезами. Как всегда, его свидание с Бесси прошло бурно, но быстро, и он покинул ее, ибо, удовлетворив желание, он не испытывал к любовнице ничего. Король велел Бесси не провожать его – её упреки и нытье его раздражали. И вот Генрих нечаянно увидел плачущего Брэндона, услышал его последние слова... Король стоял на галерее, задумчиво глядя вниз. Он стоял довольно долго, не желая смутить своим появлением Чарльза, поскольку понимал, что, несмотря на всю браваду последнего, тот на пределе. Казалось бы, заключение в Тауэре должно было смирить его, а нежность и привлекательность Нэнси отвлечь... И вот он видит, как сломлен и измучен тот, кто всегда казался ему неуязвимым, идущим по жизни с легкой беспечностью! Наверное, Генрих, зная о причине его страданий, должен был разгневаться – он ведь ещё не забыл, как злился на сестру и Брэндона, как возмущался их недозволенными чувствами. Но сейчас Мэри была покорна, а Брэндон измучен. Он, Генрих, победил, и это правильно. Но неожиданно король подумал, что рад за младшую сестру оттого, что её кто-то так искренно полюбил.
Недопустимые мысли! Генрих шумно задышал, кашлянул, привлекая к себе внимание парочки внизу. Нэнси испуганно ахнула, стала тормошить Брэндона, и тот немедленно поднялся, быстро вытер лицо, встав спиной к камину в надежде, что Генрих не увидит его слез.
Король нарочно долго спускался, поправляя одежду и давая им возможность совладать с собой.
– Быстро же ты управился с ней, Чарльз, – как ни в чем не бывало, отметил он, хотя отлично понимал, что меж ними ничего не было. – Кажется, дождь утих. Думаю, мы можем возвращаться.
Через несколько дней из Дувра пришло известие, что море уже немного успокоилась и, возможно, английская флотилия сможет переправиться на континент. Генрих выехал проститься с сестрой и велел Брэндону ехать с ним.

* * *
В Дуврском замке по стенам от сырости сочилась влага, и по-прежнему ветер вгонял в каминные трубы густые клубы дыма. Но море и в самом деле если не было спокойным, то, по крайней мере, не штормило, как ранее.
Об этом и заявил громогласно Генрих, входя в полутемный зал, где его сестра и придворные, кутаясь в шали и накидки, уныло сидели возле огня. Генрих, как всегда, принес с собой волну кипучей энергии и веселья: шутил, хлопал по плечам вельмож, ласково трепал за щечки хорошеньких леди, подмигнул синеокой Мэри Болейн. Но сам краем глаза внимательно следил за сестрой. Она стояла, замерев, сжимая у горла мех накидки, и во все глаза глядела на идущего за королем Чарльза Брэндона. Потом принцесса опомнилась и поспешила склониться в реверансе перед братом. Он поднял ее, ласково поцеловал в лоб.
– Я вижу, вы здесь совсем приуныли, – оглянулся король. – Эй, велите позвать музыкантов, внесите побольше огней, отставьте кресла к стенам. Я желаю, чтобы мой последний вечер с сестрой прошел в веселье.
Уже ведя Мэри во главе шеренги танцующих, он сообщил, что с рассветом она отбудет, ибо ветер стихает и им надлежит воспользоваться затишьем.
– Как прикажете, ваше величество, – спокойно ответила принцесса.
– Ну же, малышка, приободрись, – обвел её в танце вокруг себя Генрих. – Дерзкая девчонка! Я не хочу, чтобы ты появлялась во Франции со столь унылой физиономией. Что подумают о тебе твои новые подданные?
Мэри очень хотелось оглянуться туда, где в середине шеренги танцевал с Лизи Грэй Брэндон. Слова Генриха она воспринимала как нечто отстраненное, лишь мимоходом заметив Генриху, что не стоит обзывать «дерзкой девчонкой» королеву Франции. Генрих довольно расхохотался:
– Видишь, Мэри, твое положение супруги Людовика уже приносит свои выгоды. А сейчас, мисс зануда, выше нос! Или я пожалею, что привез с собой милорда Брэндона.
Она бросила на него быстрый взгляд. Но в это время они разошлись – шеренга кавалеров, исполняя поклон с притопом, шеренга дам – вращение с поднятыми руками и поклон. Дымные факелы заметались, бросая красноватые отсветы на танцующих, и в этот миг Мэри встретилась глазами с Чарльзом, даже найдя в себе силы улыбнуться, когда он ей подмигнул. Да, Генрих добился своего, – у неё стало улучшаться настроение.
Леди и кавалеры меняли партнеров, скользя друг против друга и касаясь ладонями. В какой-то миг Мэри оказалась рядом с Брэндоном. Мгновение – и пальцы их сплелись в легком пожатии. Мэри прерывисто вздохнула. Они все же увиделись! Её брат позволил им проститься...
К концу танца она уже улыбалась.
Генрих все это время наблюдал за ней. Когда внесли угощения, король перекусывал на ходу, болтая с Мэри Болейн.
– Вы рады отправиться во Францию?
– Мне это любопытно. Ведь там меня ждет встреча с отцом и младшей сестрой.
– Кажется, её зовут Анна?
– О, ваше величество так внимателен. Моя младшая сестра была фрейлиной при дворе регентши Маргариты. Сейчас она вместе с отцом подготавливает все к приезду новой королевы. Она всегда была такой разумницей, наша Анна.
– Что ж, я буду только рад, если и она войдет в штат моей сестры.
Он на какое-то время отвлекся от Мэри и Брэндона, любуясь Мэри Болейн, которая сейчас с восторгом глядела на своего короля. Какая белая кожа, а глаза – чистые сапфиры! Генрих опустил взгляд туда, где над вырезом корсажа вздымались полушария её груди, и у него неожиданно пересохло в горле. Король с жадностью допил вино в бокале. Черт знает что такое! Он богобоязненный и нравственный человек. Его вожделение смущало его, он поспешил отвернуться и увидел сестру, беседующую с Брэндоном, но даже не разгневался. Мэри держалась с достоинством, к тому же они были не одни, рядом стояли герцогиня Норфолк, леди Гилфорд, маркиз Дорсет. Но главное, Мэри улыбалась. Чертовка, все, что ей нужно – это её Чарльз. Однако им не следует забываться...
Генрих подошел к ним и Мэри, улыбаясь брату, нежно взяла его под руку.
– О, ваше высочество, вы так давно не услаждали наш слух пением! Доставьте мне напоследок такое удовольствие.
Генрих согласился и велел принести лютню или рэбек. Он любил эти мгновения, когда его окружали придворные, и он пел. Ибо пел он действительно очень хорошо. Не обязательно быть королем с таким голосом и слухом. Но Генрих от природы был очень музыкален, сочиненные им песни распевали и во дворцах, и в домах простых людей. Для него же это была возможность самовыражения.
Звуки лютни казались особо мелодичными и изысканными в этом холодном зале с грубыми стенами.
Генрих запел:
– Всех птиц без труда побеждает орел, А жаркий огонь расплавляет металл. И блеск самых ярких и нежных очей Не может затмить блеска солнца лучей. Есть средства, способные камень пробить, Но смелому рыцарю принцем не быть!
Мэри вздрогнула и невольно поглядела туда, где, облокотись о стену, стоял Брэндон. Да и не только она – множество взглядов было приковано к нему. Даже дивно, что он остался столь невозмутимым.
– Кажется, дождь прекратился, – заметил Генрих, чтобы как-то разрядить наступившую тишину. – Мэри, сестрица, не желаете ли вы подняться со мной на башню, чтобы поглядеть на море?
Среди толстых стен старого замка мелькали отблески света и тени. Из помещения, которое они покинули, ещё доносились звуки музыки, а здесь кругом царила предотъездная суета. Слуги носили сундуки и баулы, бегали писцы и учетчики, клерки и горничные.
– Вы выйдете в море ещё затемно, – сказал Генрих, когда они поднялись на стену.
Ветер растрепал выбивавшиеся из-под чепца пряди волос Мэри. Даже за высоким парапетом из мощных каменных зубьев их обдало ветром и запахом морской соли.
– Безрадостная картина, – сказал король, указывая на водное пространство, покрытое барашками пены, слабо белевшими в ночи.
– Уж какое безрадостное, – грустно поддержала Мэри. – Я никогда ранее не видела моря, но для меня теперь оно всегда будет символом разлуки и печали.
Ему бы следовало ещё раз переговорить с ней о высокой чести её долга, но все было сказано уже не раз, и король молчал. Он видел, как сестра во мраке смотрит на него.
– Генрих, – слабо окликнула его она. – Я обещаю, что сделаю все, что от меня требуется... и для тебя, и для Англии. Я пройду через все с честью, не уронив имени Тюдоров. Я покорюсь своей судьбе. Но, Бога ради, не лишай меня последней надежды. Ведь ты поклялся, если Людовик умрет...
– Я помню, – сухо оборвал её король. – Но Валуа ещё жив. А пути Господни неисповедимы.
Она поникла, и ему стало так жаль ее, что на глаза навернулись слезы. По сути, Генрих был очень сентиментальным человеком.
Неожиданно он заметил, что зря не захватил теплой накидки и заявил, что сходит за ней, а Мэри пусть его подождет. Она была несколько удивлена – ему ведь стоило только крикнуть приказ, и любой из вертевшихся внизу слуг с радостью выполнил бы это поручение. А так... Она продолжала глядеть на море, приникнув к мощному зубцу стены, и когда сзади раздались торопливые шаги, даже не оглянулась.
– Мэри!
Она почти испугалась.
– О Боже, Чарльз! Сейчас вернется Генрих, и... Неожиданное счастье волной нахлынуло на неё. Он здесь, вопреки всему! Они вместе! И когда он опустился перед ней на колени, сжав её руки, покрывая их поцелуями, она не выдержала и тоже упала перед ним на колени, обняла.
– Чарльз, давай убежим! Сейчас, ещё есть время. В этой суматохе нас никто не хватится... А когда хватятся – мы будем уже далеко. Здесь море, мы сможем сесть на любое рыбацкое суденышко, мы уедем, мы будем вместе...
Она целовала его и он, как безумный, отвечал на её поцелуи, боясь слышать её шальные, безумные слова. В какой-то миг он и в самом деле едва не поддался порыву. Но Мэри так молода и по-юношески безрассудна, Брэндон же был человеком взрослым и реалистом. Ему стоило немалого труда отстраниться от неё, сжав её предплечья, чтобы удержать на расстоянии.
– Это невозможно, Мэри. Нас бы скоро поймали... И это стало бы позором для Генриха. А он... Ведь это Генрих позволил нам проститься. Он лучший друг, какого я мог бы себе пожелать. Я не предам его.
Говорить о том, что их ждало, поддайся он её порыву, Брэндон не стал – в эмоциональном напряжении принцесса бы просто не поняла ни один из его доводов. Он мог лишь одним способом привести её в чувство – указать, что его преданность Генриху значит для него более его любви к ней. И Мэри опомнилась.
– Ах, да! Вулси говорил мне, что ты честолюбец. Это все, что тебе нужно в жизни.
Она отошла. Да, его ждет титул герцога Саффолка, почести, богатство. Это стоит того, чтобы не рисковать. Она все понимала и теперь даже стыдилась своего порыва.
Брэндон стоял за ней близко-близко. Он даже коснулся её плеча, но отдернул руку, словно опасаясь, что вновь заключит её в объятия.
– Ты хоть любишь меня, Чарльз? Что я для тебя?
«Да, я люблю тебя, – подумал он. – Мой мир стал иным, когда появилась ты. Я не знал ранее такого горя и такой радости, и я боготворю тебя, моя принцесса, моя чудесная златокудрая девочка».
Но Брэндон ничего не сказал вслух. Он не хотел давать ей надежду там, где её не было.
– Я восхищаюсь вами, леди Мэри, – с поклоном ответил он. – И понимаю, что не достоин вашей любви.
Опять он отказывался от неё... Мэри слабо кивнула. Хорошо, что во мраке он не видит слез в её глазах.
– Проводите меня, сэр Чарльз, – церемонно сказала она. – Мне следует готовиться к отплытию.

Часть вторая

Глава 1

Франция 
Начало октября 1514 г. 
Несмотря на мелкий непрекращающийся дождь, пристань французского города Булонь была заполнена оживленной толпой. Даже в сероватой мгле октябрьского дня можно было разглядеть множество ярких знамен, вымпелов, штандартов. Толпа все прибывала: горожане, отцы города, монахи соседнего аббатства. Всюду виднелись крытые носилки, экипажи, верховые, отряды бородатых ландскнехтов в немыслимо пестрых камзолах и с длиннющими протазанами в руках.
Среди толпы выделялась группа богато одетых нарядных всадников. Как и все присутствующие, они смотрели на море, где покачивались на волнах четырнадцать потрепанных бурей кораблей. Четыре дня шторм трепал флотилию, везущую Франции новую королеву. Но вот они все же прибыли, и зрители на берегу наблюдали, как на воду спускают шлюпки, а королева и её свита спускаются в них по веревочным лестницам.
– Не очень-то им удобно при такой-то качке, – заметил один из верховых, рыжий, голубоглазый молодой человек с обаятельной улыбкой. – Того и гляди, англичане хлюпнутся в воду, и нам придется их спасать. Ведь мы настоящие рыцари и не сможем равнодушно наблюдать, как тонет королева из Англии.
– Мессир Бониве, вы ничего не понимаете, – рычаще-хриплым голосом отрезал его сосед в элегантной намокшей шляпе, но с нарочито грубыми манерами. – Кое для кого было бы даже желательно, чтобы она утонула. Не так ли, ваша светлость?
И он довольно сильно пихнул в бок юношу, сидящего рядом на изящном гнедом жеребце так, что он даже упал на холку коня, на что тот, впрочем, оглянулся без признаков обиды. Лицо у него было удлиненное, смуглое, черные волосы ровной челкой ложились на брови, а глаза – узкие, темные, с нежной поволокой. Это был Франциск Ангулемский, бывший наследник короны, тот, от кого ускользали все надежды на трон, едва принцесса Тюдор ступит на французскую землю. Сейчас он выглядел озабоченным, даже мрачным, однако Франциск являлся слишком галантным кавалером, чтобы поддержать грубую реплику своего приятеля, – он лишь пожал плечами и улыбнулся.
– Ты несносен, Монморанси. Неужели мы не ринулись бы спасать прекрасных дам? Хотя бы для того, чтобы убедиться, так ли хороша собой эта Мария Английская, как гласит молва!
– Ну, в этом нам вскоре и так предстоит убедиться, – опять сказал, словно прорычал, Монморанси. – Вон они подплывают, и никуда уже от этого не деться.
– Значит, выше голову, господа! – засмеялся Франциск. – Мы должны быть самой любезностью, в отличие от погоды, которая встречает нашу новую королеву столь негостеприимно.
На самом деле, герцог Ангулемский не испытывал ни малейшей радости. И откуда только взялась на его голову эта девчонка из Англии! Ведь Франциск последние десять месяцев уже чувствовал себя наследным принцем, принимая почести и одалживая огромные суммы под свои будущие доходы с королевской Казны. Но его надеждам суждено было рухнуть в тот день, когда стало известно о заочной свадьбе короля Людовика с сестрой Генриха Тюдора... К чести Франциска надо сказать, что он выдержал эту новость стоически и даже утешал свою мать и сестру, просто бившихся в истерике. Он был оптимистом и до последнего момента надеялся, что подлинный брак все же не состоится: ходили слухи, что Мэри Тюдор под любым предлогом оттягивает свой отъезд, ибо в Англии у неё оставался любовник; потом сам Людовик так расхворался, что свадьба и в самом деле могла оказаться только заочной. На руку Франциску играла даже непогода, не позволявшая новой королеве почти месяц прибыть во Францию. Но вот все это позади: Мэри принудили подчиниться, Людовик выздоровел, прямо-таки воспрял, а шторм... В глубине души молодой Ангулем надеялся, что английские суда все же не доберутся до Франции, и вот он встречает их в Булони.
Франциск грустно вздохнул: одно ничего – говорят, эта английская девочка чудо как хороша, а он слыл большим поклонником красоты. Хотя, с другой стороны, у французов давно бытовало мнение, что англичанки, даже самые хорошенькие, начисто лишены того обаяния и шарма, которыми небо наделило француженок. Английские розы... Ха! Бледные, невыразительные создания. Нет в англичанках этакой изюминки... Ну, да ладно – Мэри Тюдор, так Мэри Тюдор. Ей семнадцать, а Валуа пятьдесят шесть, хотя выглядит он на все семьдесят. Несколько староват для игр в постели.
А новая королева Франции в это время сидела на корме плывшей к берегу лодки, закутанная от сырого ветра и дождя в меховой плащ, и смотрела на берег широко открытыми огромными глазами цвета сумрачного серого неба над головой. К ней склонилась её гувернантка леди Гилфорд.
– Ваша милость, не переживайте так. Что подумают о вас эти французы, если увидят, какая печальная невеста короля к ним приехала?

***
Мэри как раз не была печальна: её бледность и измученный вид являлись отголосками тех мучительных четырех дней, когда их флотилия не могла пристать к берегу и носилась по морю, кидаемая штормом из стороны в сторону. Сейчас Мэри испытывала даже интерес. Звон колоколов, залпы орудий, толпа на берегу, высыпавшая встречать её, несмотря на непрекращающийся дождь!..
Наконец лодка причалила, и сидевший подле Мэри герцог Норфолк сделал знак самому сильному и рослому из английских дворян:
– Сэр Кристофер Джервейз, возьмите её величество на руки и перенесите на землю её новой родины.
Со своего места Франциск Ангулемский видел, как сильный молодой мужчина бережно несет на руках даму в мехах. Видели это и его спутники, а грубоватый Монморанси, выставляя напоказ свою солдатскую простоту, даже обратился к находящемуся неподалеку Лонгвилю:
– Эй, мсье герцог! Кто это там лапает нашу королеву? Никак это сам достославный Шарль Брэндон?
Лонгвиль даже не удосужился повернуть голову. Скрывая досаду, он делал вид, что тщательно стряхивает воду с берета. Несмотря на все его старания, во Франции распространился слушок, что у Мэри Тюдор в Англии имелся любовник, на что и намекал сейчас грубиян Монморанси. Лонгвиль бросил на него сердитый взгляд. Он никогда не входил в крут веселых молодых людей, окружавших Франциска Ангулемского, да и с самим молодым герцогом состоял в натянутых отношениях. Возможно, устраивая брак Мэри с его королем, он даже хотел сбить спесь с этого зазнавшегося юнца, но сейчас, обращаясь к Франциску, герцог был сама любезность.
– Господа, думаю, мы поступим учтиво и разумно, если поспешим навстречу Марии Английской.
Его слова тут же были приняты. Франциск Ангулемский первым сделал шаг к стоящей на промокшей от дождя ковровой дорожке Марии Тюдор.
Сейчас Мэри представляла собой жалкое зрелище: утомленная трудным путешествием, бледная, с тенями под глазами, в намокшем плаще, мех на капюшоне топорщился, как иголки ежика. Под ногами противно чавкал мокрый ковер. Она чувствовала, что выглядит не так, как должно, и это вызывало в ней дискомфорт; принцесса жалобно оглядывалась на свою свиту, словно ища поддержки. Потом она увидела, как к ней приблизился, соскочив с коня, очень высокий худощавый юноша. Он скинул намокший плащ и предстал перед ней во всем блеске своего белого, сверкающего каменьями, атласного камзола. Мэри только чуть прищурилась, когда он опустился перед ней на колени прямо в лужу на ворсе ковра.
– Мадам! Высокочтимая государыня! Мы бесконечно счастливы быть первым из ваших подданных, кто приветствует вас на земле Франции.
У него были ровные белоснежные зубы и, когда он улыбался, улыбка выглядела просто ослепительной, несмотря на стекавшие по щекам капли дождя. Мэри невольно улыбнулась в ответ.
– Ваше имя, мессир?
Франциску никогда ещё не задавали такого вопроса. Ведь разве не был он первым принцем Франции?
– Я Франсуа де Ангулем, герцог Валуа, правитель Бретани. Я являюсь потомком короля Карла V, племянником и зятем Людовика Французского и отныне – вашим близким родственником, мадам.
Во взгляде Мэри появился интерес. Франсуа Ангулемский! Это он, а не старый Людовик, должен был стать её мужем во Франции, если бы не женился на Клодии Французской, получив с её рукой Бретань. Джейн Попинкорт всегда говорила, что он самый изысканный кавалер Европы, а также великий соблазнитель и охотник за юбками. Мэри невольно оценила ширину плеч и легкость движений его рослого, сильного тела, густые черные волосы, совсем намокшие под дождем. У молодого Франциска было удлиненное лицо с высокими скулами, волевой, чуть выступающий вперед подбородок с ямкой и довольно крупный нос с горбинкой. С первого взгляда он не показался Мэри красавцем, однако таилось в нем нечто... то самое обаяние, какое для мужчины значит куда больше, чем красота для женщины.
Франциск, в свою очередь, изучал королеву. Миленькая, даже очень, несмотря на её жалкий вид. Уже одно это расположило его к Марии Английской, пока он бегло представлял встречавших её вельмож – де Монморанси, сеньора де Брисака, веселого Гийома де Бониве, остальных... А Мэри невольно вновь и вновь бросала взгляды на Франциска. Глаза его казались дерзкими, веселыми, а взгляд словно говорил: «Конечно, это ненужная сейчас и утомительная процедура. Но этикет есть этикет. Нужно его выполнить, а после мы сами посмеемся над всем этим». И ещё в его узких жгучих глазах скрывалось нечто, что заставляло девушку вспоминать все эти рассказы о том, как французы любят чувственные удовольствия. Она смутилась, чувствуя, как краснеет, и неожиданно поскользнулась на мокром ковре.
Герцог Ангулем тут же бережно поддержал её.
– Бог мой, да вы едва держитесь на ногах! Простите меня, ради всех святых.
И не успела Мэри и слова сказать, как он, подхватив её на руки, отнес в ожидавший королеву крытый паланкин.
– Может, это несколько самонадеянно с моей стороны, – заметил Франциск, усаживая её на роскошные подушки паланкина. – Но не мог же я позволить, чтобы вы мокли в луже под дождем.
Он поцеловал ей руку, пожалуй, удержав губы у запястья дольше, чем требовал этикет, и при этом не сводил с неё взгляда. Мэри даже растерялась, но вместе с тем была очарована. Глядя, как он раскланивается и отходит, она подумала: «В нем действительно есть что-то особенное».
Ее паланкин подняли и понесли. Вокруг толпились люди, махали ей руками, выкрикивая приветствия на ещё непривычном ей французском, и в какой-то миг Мэри поймала себя на том, что улыбается. А когда вновь увидела гарцевавшего сбоку Франциска, посмотрела на него даже с известной толикой кокетства. «Я бы чувствовала себя куда счастливее, если бы, как и планировалось ранее, именно он, а не старый Людовик, должен был стать моим женихом».
Но эта мысль сразу же напомнила ей о том, что её ждет... и о Чарльзе Брэндоне. Но нет. Она запретила себе думать о нем. Это было больно, да и не к чему.
Королеве с сопровождающими выделили лучший дом в городе. Едва леди Гилфорд удалось отделаться от сопровождающих, как Мэри, еле найдя силы, чтобы принять ванну и выпить посеет, заснула, как только голова коснулась подушки.
Проспала она более суток. А когда проснулась, то увидела, что в ногах у её кровати сидит хорошенькая черноволосая девушка. Вернее, девочка, ибо это прелестное существо, – а юная незнакомка была действительно прелестна, – находилось ещё в том возрасте, когда женственность едва начинает проступать. И только в строгом выражении лица незнакомки читалось нечто, уже не сочетающееся с понятием «детство» – воля, целеустремленность, даже рассудочность. Мэри знала такие лица: они обычно бывали у детей, выросших при дворе и рано повзрослевших.
Девочка охраняла её сон, видимо, уже давно, ибо вид у неё был скучающим и несколько отстраненным. Но вдруг она заметила, что королева проснулась, и её черные живые глаза загорелись.
– О, моя всемилостивейшая повелительница!
Она подскочила, склонясь в низком реверансе. Мэри невольно обратила внимание на её наряд, совсем как у взрослой дамы: платье из белого сатина с квадратным вырезом, обшитым темным серебристым кружевом; таким же кружевом отделаны очень длинные манжеты широких рукавов, почти скрывающие кисти рук. А на голове шапочка в виде небольшого венчика, какую Мэри видела на Джейн Попинкорт, но без ниспадающей сзади вуали. Это позволяло видеть распущенные, свободно лежащие на спине длинные черные волосы маленькой элегантной незнакомки. «Мне бы тоже пошел такой головной убор, не скрывающий волос», – подумала Мэри, которая очень гордилась своей золотистой гривой.
– Кто вы, дитя мое?
– Мое имя Анна. Я дочь сэра Томаса Болейна, который обустроил ваше пребывание в Булони, и будет сопровождать вас к королю Людовику.
«Ах, да, Болейны... Мне кто-то говорил, что младшая дочь сэра Томаса примкнет к моей свите во Франции, – вспомнила Мэри. – Значит, эта малютка – сестра Мэри Болейн? Удивительно несхожа с ней, разве что такая же ослепительно белая кожа».
Анна помогла королеве встать и спросила, позвать ли дам, или королева обойдется её услугами? Мэри оставила её и с интересом стала расспрашивать, пока девочка подавала ей зеркало, гребень и подносила платье. У Анны Болейн был бойкий язычок, по-английски она говорила с некоторым акцентом, приобретенным за годы жизни на континенте, но это даже придавало девочке определенный шарм. К тому же, беспечно болтая и помогая госпоже одеться, она поведала ей немало новостей: король Людовик уже выехал из Парижа и ожидает невесту в городе Абвиль со всем двором; её английскую свиту разместили как положено, и они отдыхают, как и сама госпожа; Франциск Ангулемский уже наведывался к её величеству, но вынужден был уехать, узнав, что миледи все ещё спит.
– Ах, герцог Франциск! – заулыбалась Мэри. – Припоминаю, там были ещё и другие господа, но запомнила я только его.
– И немудрено, мадам, – сказала Анна, застегивая многочисленные крючки на платье Мэри. – Герцог де Ангулем – самая заметная фигура при дворе, настоящий рыцарь, галантный кавалер и большой любитель прекрасного пола. Во Франции любят повторять его изречение, что двор без красивой женщины, что год без весны и весна без цветов.
Мэри показалось, что эта девочка весьма осведомлена о нравах при французском дворе. Она не преминула ей заметить это, на что Анна Болейн ответила, что она с отцом уже два месяца находится во Франции, и за это время успела многое узнать. Мэри пока для себя отметила, что познания юной фрейлины будут ей весьма полезны. Стараясь отвлечься от её восторженных высказываний о Франциске, она попросила напомнить о других вельможах, представленных ей вчера герцогом Ангулемом, которые, то ли от новизны впечатлений, то ли из-за усталости все слились для неё в одну безликую массу мокрых плащей и обвисших перьев. Действительно, Анна Болейн оказалась для неё находкой. Она знала, о чем говорить, и разбиралась в том, как говорить, и постепенно образы тех, кто остался в памяти Мэри серым пятном, становились объемными, контурными. К примеру, резкий мужчина с женским именем Анн из рода Монморанси: его манеры нарочито грубы, хотя он одевается с не меньшим щегольством, чем сам Франциск, а духов выливает на себя и того более. При этом он действительно прекрасный воин и очень религиозный человек. Может, мадам припомнит его – он высок и довольно красив, у него русые, чуть тронутые ранней сединой волосы, густые черные брови и манера поглядывать на всех чуть презрительно прищурившись. Или молодой Бониве – рыжий, кудрявый, с ослепительной улыбкой и светлыми голубыми глазами. Он не меньший дамский угодник, чем сам Франциск, и говорят, даже осмелился поступить дерзко с сестрой герцога Ангулема Маргаритой, тайком забравшись в её спальню, откуда благородная дама выгнала его с шумом и криком, да ещё и сильно поцарапала. У него по сей день на виске остались отметины от её коготков, которыми он любит похвастать. Но брат строптивицы, Франциск, терпимо отнесся к этой проделке своего друга, ведь он считает, что в жизни нет ничего увлекательнее любовного приключения, а сама Маргарита уже давно считает Бониве своим верным рыцарем, и при дворе он носит её цвета.
Мэри все эти истории удивляли и веселили. Воистину, французы так отличаются от англичан! И среди этих людей ей предстоит научиться жить...
– Что ты сказала, Анна?
– Я говорю, что, возможно, вы и не заметили среди встречающих старшего брата Бониве, сира Готье де Буази, по прозвищу Гриньо – этакого полноватого мужчину с пышными темными усами. Он был воспитателем Франциска, а сейчас входит в число его друзей, хотя и старше остальных. Держится он обычно несколько в тени, но пристально за всем наблюдает, ибо он – глаза и уши матери герцога Ангулемского Луизы Савойской.
– Но разве герцогу Франциску нужен соглядатай матери? – спросила Мэри, недоумевая.
Анна расправила рукава платья Мэри – пышные, состоящие из множества буфов, схваченных застежками с рубиновыми розами, подумав про себя, что такой фасон во Франции уже никто не носит. Вслух же девушка сказала, что есть вопросы, которые мадам лучше обсудить с её отцом, ведь он лучше посвятит её в положение дел при французском дворе.
Когда Мэри встретилась с Томасом Болейном, она невольно отметила, как он изменился. Нет, в нем все так же чувствовалось прежнее желание во всем угождать, однако теперь он держался с большим достоинством, а в его взгляде появилась особая внимательность. Тонкий дипломат, проведший немало времени при австрийском, а теперь и при французском дворе, он прекрасно разбирался в ситуации и предпочел объяснить сестре своего короля все без утайки:
– С тех пор, как умерла королева Анна Бретонская, не оставив Людовику Двенадцатому потомков мужского пола, все ожидали, что теперь королю придется передать трон своему двоюродному племяннику Франциску. Но Людовик, хотя и выдал за него замуж свою старшую дочь Клодию, в надежде, что если не его род, то хоть его кровь останутся у власти, все же не слишком любит своего зятя. Он понимает, что его дочь не будет счастлива с ним, и именно по этой причине их брак так долго откладывался. Франциск и в самом деле уделяет не очень много внимания хромой дурнушке Клодии, предпочитая её более красивым и любвеобильным леди, ведь он с четырнадцати лет увлекается женщинами и ни на одну из них не может смотреть без мысли, как бы уложить её в постель.
Мэри невольно смутилась. Томас Болейн говорил с ней так, словно заранее предостерегал от подобной участи.
– Сэр Томас, – холодно перебила его Мэри, – я уже наслышана о герцоге Ангулеме.
Томас Болейн пытливо поглядел на неё. Обычно дамы часами были готовы говорить о неотразимом Франциске. Скромность ли это, или, как поговаривали, эта девушка все ещё сильно увлечена Чарльзом Брэндоном?
Вслух же сказал:
– Но это очень важно, миледи. Дело не только в том, что Франциск пренебрегает женой ради других женщин, дело в том, что это очень гневит её отца. И именно по этой причине вы стали женой Людовика. Просто король, несмотря на внешнюю теплоту отношений с Ангулемом, еле терпит любезного зятя, а при его скупом дворе многие уже открыто ждали воцарения Франциска, хотя взойти на трон он может, только если у Людовика не будет сыновей. Эта ситуация очень сердила короля, и он, хотя продолжал до последнего времени носить траур по своей умершей королеве, все же решил жениться ещё раз. Поначалу планировался союз с Элеонорой Австрийской, но Ангулемы сумели расторгнуть его. Именно поэтому, опасаясь, что они и в случае с вами окажут давление на него, так долго держалась в секрете ваша помолвка с Людовиком. Герцог Франциск вместе с матерью и сестрой с нетерпением ждали смерти короля, который, по их мнению, живет слишком долго, и вдруг появилось новое потрясение – вы. И их нетерпение сменилось отчаянием и гневом. Поэтому я хочу вас предупредить, – не обольщайтесь любезными манерами Франсуа Ангулема, любезностью его матери Луизы и приветливостью герцогини Алансонской Маргариты. Они ваши злейшие враги!
– Сестра Франциска одно время была невестой моего брата Генриха, – вспомнила Мэри.
– И даже вашего овдовевшего отца. Но ни один из этих проектов не состоялся, и Маргариту в шестнадцать лет, помимо её воли, выдали за старого Карла Алансонского.
«Как и меня», – с грустью подумала Мэри, и вздохнула:
– Несчастная девушка.
– Осмелюсь заметить, это не совсем так. Супруг мадам Маргариты не имеет никакого влияния на нее, она живет под покровительством брата, как ей угодно. Герцогиня очень умна и образована, пишет стихи, поэмы, увлекается античными произведениями, у неё свой кружок литераторов и гуманистов. Её даже величают десятой Музой, и она очень обаятельна, но я повторяю вам, – не обольщайтесь на счет этой семьи.
Мэри вспомнила чарующую улыбку Франциска, его завораживающие глаза, и ей стало грустно. Теперь ей придется жить среди врагов, править двором, который её совсем не ждал, и куда она совсем не стремилась. И ей вдруг стало жаль короля, смерти которого все столь явно ждали, и который мог отомстить, только женившись на ней. Хотя она сама с большей бы охотой примкнула к его врагам, желающим его скорой кончины...
В это время их прервал стук в дверь.
– Прошу прощения, – склонилась в реверансе маленькая Анна Болейн. Глаза её оживленно сверкали. – Прибыл гонец от герцога Ангулемского. Французы желают нанести визит своей королеве.
Похоже, у дочери осторожного Болейна эта встреча вызывала только приятные эмоции. Мэри тоже оживилась. Она была молода, и встреча с элегантными, любезными французами не могла не прельстить её. Особенно, когда за окном по-прежнему так нудно шумел дождь, а здесь уютно потрескивали дрова, мягкие отсветы ложились на обшитые панелями стены, и приятно пахло растопленным воском. Мэри кликнула своих фрейлин:
– Лизи, где моя коробочка с духами? Нанетта, принеси мне розовую шапочку с жемчугом! Гилфорд, моя милая, достань из сундука опушенную куницей пелерину.
Она не забыла то, о чем только что предостерегал её Томас Болейн, но вовсе не хотела отсиживаться взаперти; перспектива встречи с молодыми вельможами её приятно возбуждала. А Болейн бросил предостерегающий взгляд на Анну, но та только пожала плечами. «Девочка совсем отбилась от рук, живя самостоятельно, – подумал посол. – Остается лишь уповать, что она знает, что делает. Из моих детей она всегда была самой разумной».
Об этом же сказала Мэри и Джейн Попинкорт. Подавая принцессе помаду, она негромко шепнула, чтобы госпожа вела себя поосторожнее с маленькой Болейн:
– Она весьма хитра и расчетлива для своего возраста, – заметила Джейн. – И для столь юной особы весьма хорошо знает, в чем её выгода. Так что не очень доверяйте ей.
– Уж не ревнуешь ли ты, Джейн? Или просто недолюбливаешь эту умненькую малышку?
Джейн слегка вздохнула:
– Вы правы, я недолюбливаю её. Это она поведала Маргарите Австрийской, что Брэндон уделяет мне внимание, что и послужило причиной моей ссылки. Сама Болейн только выгадала при этом. О, эта черноволосая малютка слишком хорошо знает, что сулит ей выгоду, и всегда упорно идет к намеченной цели!
Мэри же решила, что Джейн преувеличивает коварство девочки из-за давней обиды. Ей же младшая дочь Болейна очень нравилась: умная, оживленная, услужливая, да и всегда в курсе всех событий. Поэтому именно Анну, а не свою верную Джейн, она усадила подле себя на случай, если ей понадобятся услуги переводчика. Когда Джейн обиделась, Мэри лишь заметила, что не может на неё положиться, ибо фрейлина упорхнет, едва где-то мелькнет край накидки её ненаглядного Лонгвиля.
Французы вскоре прибыли. И привезли для королевы множество цветов: астры, гвоздики, георгины, огромные гладиолусы, даже поздние розы – их вносили и вносили в покои королевы в изящных плетеных корзинах, перевитых лентами. Ах, это было так по-французски – дарить цветы! Англичане более практичны и предпочитают дарить нечто более существенное – украшения, ткани, мелкие безделушки, цветам же оставляют место в парках и палисадниках, как естественную усладу для глаз. Но сейчас, когда теплый покой королевы наполнился их яркими красками и нежными запахами, Мэри Тюдор пришла в восторг. К тому же все эти господа видели её измученной и непривлекательной, а ей хотелось пленить их. И она была милостива, каждому уделяя внимание: шутила с Бониве, заговорила на теологическую тему с мрачным Монморанси, осведомилась у усатого солидного Гриньо о здоровье его покровительницы Луизы Савойской.
– Благодарю за заботу, – сдержанно ответил Гриньо, – но отчего бы вам не справиться о госпоже Луизе у её сына, достойного мсье Ангулема?
Этим он словно ставил себя несколько отчужденно, отдавая внимание королевы Франциску. Когда Мэри поманила герцога, предложив сесть рядом, он живо исполнил её просьбу, усевшись значительно ближе, чем она ожидала. Но Мэри не рассердилась. Было в нем нечто такое, отчего ей понравилась его дерзость. К тому же женщину всегда больше интересует мужчина, о котором говорят, что он пользуется успехом, и его внимание к ней, в какой бы форме оно не выражалось, всегда будет импонировать ей...
А Франциск и в самом деле делал все, чтобы Мэри было весело и легко с ним: шутил, играл на лютне, пел, смешил её. Его друзья не отставали от него, и вечер прошел неожиданно приятно и весело. Однако главенствовал во всем явно Франциск Ангулемский. Мэри невольно испытывала волнение, встречаясь с ним взглядом. Она заметила, что этот блестящий вельможа был заинтересован ею: он ловил каждое её слово, смотрел с явным восхищением, почти с удивлением. Да, такого Франциск не ожидал. А он-то думал, что англичанки бесцветны, как туман их родины! Это же... неслыханно!
Быть принцессой, королевой, и такой красавицей! Ах, какая у неё изящная длинная шейка, красивые ручки, фигурка грациозная, тонкая, но с такой грудью... воображение Франциска живо дорисовало все остальное. А кожа – вот уж действительно английская роза! Безупречная, гладкая, как атлас, и вместе с тем, как розовый снег, пронизанный горячей кровью румянца. Её волосы казались почти золотыми, а рот... Франциск заметил, как строго, по-английски, она поджимает губы, словно пряча их чувственную полноту. Но королева была веселой девушкой и, когда смеялась, ничто не скрывало этот алый чувственный плод, с мягкой ямкой под нижней губой, при одном взгляде на которую у молодого герцога начинала кружиться голова. А эта манера бросать на собеседника взгляд из-под загнутых ресниц или игриво наматывать локон на пальчик? И все это с истинно королевской грацией и достоинством. Да, это настоящая прекрасная дама, которой он готов служить как верный рыцарь. Он бы помечтал и о большем, если бы она не была предназначена его августейшему старику дядюшке. Право же, жаль малютку. Но ему не её жалеть стоит, а себя самого. Ведь именно из-за неё... Франциск запретил себе об этом думать. Сегодня она – прекрасная дама, которую он как галантный кавалер должен развлекать и веселить, ведя с ней приятные беседы.
Ему нравилась её манера вести разговор, нравилась острота суждений, юмор, эрудиция. Когда возникала какая-то заминка из-за незнания Мэри того или иного языкового оборота, на помощь ненавязчиво и тактично приходила Анна Болейн. Потом девушка опять отступала в тень, наблюдая за другими гостями, завладевшими вниманием английских дам: веселым обаятельным Бониве, дерзким Монморанси, красавчиком Флёранжем. Заметила она и парочку в углу, там, куда почти не падал свет от камина: Лонгвиль и Джейн Попинкорт. Сидят, взявшись за руки, как голубки! Анна знала Джейн и ранее, и понимала, что сия особа будет порочить её в глазах Мэри Тюдор. «Правда, недолго», – сообразила Анна. Ведь эта распутница Попинкорт явно выказывает симпатию к Лонгвилю, а Лонгвиль женат на внебрачной дочери Людовика Двенадцатого! Так что Джейн опять поставила не на ту карту, и её положение скоро пошатнется, ибо вряд ли Людовик потерпит любовницу зятя при своем дворе.
Вечер протекал весьма весело: придворные музицировали, играли в карты. Однако все заметили, что молодой герцог Ангулемский пользовался любым предлогом, чтобы привлечь к себе внимание королевы, даже увлечь её от остальных. Они хорошо смотрелись вместе – рослый, худощавый Франциск, с его чисто галльской смуглой привлекательностью, и миниатюрная, вся бело-розовая, с роскошными золотыми кудрями, Мэри Тюдор. Сидя на покрытом ковром широком подоконнике, они беседовали, и Франциск объяснял Мэри некоторые тонкости французского этикета, легко переходя к вопросам о литературе, искусстве, даже увлек её темой, касающейся архитектурных стилей. У Франциска имелась слабость к архитектуре, и он с интересом выслушал рассказ Мэри о новом тюдоровском стиле в Англии, поведал и сам о новомодном архитектурном стиле «ренессанс» и о тех изменениях, которые произвел в своем замке Амбуаз или в старинном дворце Блуа... Столь старинном, что его можно легко назвать старым, и где однажды в спальне его матушки рухнул потолок. К счастью, герцогини Луизы там не было, но с тех пор она невзлюбила эту резиденцию и предпочитает ей менее величественный, но более комфортный Роморантен.
Мэри постаралась перевести разговор на мать Франциска. Что-то подсказывало ей, что сам молодой Ангулем не станет её врагом, слишком од был дамским угодником, а вот Луиза Савойская... Мэри хотелось узнать о ней побольше. Однако Франциск был любящим сыном и, по его словам, мадам Луиза представляла собой образец добродетели и материнской нежности. Её выдали замуж в двенадцать лет за тридцатилетнего красавца Карла Ангулемского, с которым они жили в замке Коньяк на юге Франции во вполне счастливом союзе, и лишь одно огорчало Луизу: она никак не могла забеременеть. Тогда она отправилась в Турень к великому святому Франциску Поле, который предсказал ей, что, если она будет усердно молиться, то родит прекрасного сына. Франциск умолчал лишь о том, как святой предрек герцогине, что однажды её сын станет королем, и с тех пор Луиза Савойская жила словно в экзальтации. Но первой у неё родилась дочь, названная Маргаритой, так как герцогиня Луиза в последний день беременности случайно вместе с устрицей проглотила жемчужину, а «margarita» по-латыни означает «жемчужина». Девочка и в самом деле оказалась жемчужиной – умная, хорошенькая, добросердечная – ах, Франциск просто обожал старшую сестру! Сам же он родился только через три года, после очередной поездки к великому святому. А ещё через три года умер отец Франциска, Карл Ангулемский. Франциск не добавил ни слова о том, как жила с тех пор его мать, как любила всем намекать о великом будущем «своего Цезаря» (так она называла сына), как ссорилась с королевой Анной Бретонской и едва не плясала от счастья, когда та умерла, так и не оставив Людовику наследника мужского пола. Не обмолвился он и о скандальных слухах, об амурных похождениях своей матери и молодого коннетабля Шарля де Бурбона, который был на тринадцать лет её моложе, и которого она буквально вынудила вступить с собой в связь. Не рассказал и об истерике матери, едва стало известно о предстоящем союзе Мэри Тюдор с Валуа, когда сия благочестивая дама била посуду, таскала за волосы пажей, пинала любимых болонок и даже каталась по полу, кусая ковры и подушки. Все это ещё предстояло узнать Мэри из долгих бесед с Томасом Болейном, а пока она лишь поняла, что Франциск очень любит мать и сестру, и это расположило её к нему.
Леди Гилфорд со стороны наблюдала за Мэри, и радовалась, видя её такой веселой и довольной. Потому-то вечером, уже натягивая на улегшуюся в постель девушку вышитое одеяло, она и была так удивлена, заметив, что на щеках Мэри блестят дорожки слез.
– Ну, что ещё, девочка моя? Ведь все было так чудесно!
– Да, чудесно, – согласно кивнула Мэри. – Но, Гилфорд, если бы ты только знала, какая тоска живет во мне...
И через минуту добавила:
– Как ты думаешь, Брэндон вспоминает меня? «Экая напасть!» – досадливо поморщилась гувернантка и, ничего не ответив, пожелала Мэри покойной ночи.
Франциск с друзьями только и говорили, что об очаровательной королеве из Англии. Восхитительна, соблазнительна, неимоверна, прелестна – какими только эпитетами они не награждали её!
– Наконец-то во Франции появилась королева, достойная сей великой страны! – произнес Франциск.
Все дружно дали согласие. Один Гриньо мрачно покусывал свои пышные усы, не разделяя общее веселье. Франциск заметил это.
– А что скажет моя дуэнья? – обратился он к своему воспитателю шутливым прозвищем и обнял его за плечи.
– Я скажу, черт побери, – нелюбезно огрызнулся тот, – что эта кокетка действительно слишком хорошенькая, и её красота и живость вполне могут воодушевить стареющего Людовика на такой подвиг, что у Франции появится наследник престола, едва мы отпразднуем день Пресвятой Троицы.
Франциск перестал улыбаться. Взгляд его стал грустным.
– Ты хочешь сказать, что у меня теперь самые иллюзорные надежды на корону?
– Более чем когда-либо. Однако следует учитывать и возраст Людовика, при котором мало только возжелать. Гм... К тому же, как мне сообщили, сама Мари Тюдор все ещё тоскует о своем Брэндоне, даже всплакнула о нем вчера перед сном.
Свежая новость напомнила всем, что Гриньо не только гувернер Франциска, но и соглядатай Луизы Савойской, и у него везде есть осведомители. Однако тут Гриньо просчитался: его слова задели самолюбие Франциска, уверенного, что ему не составит труда влюбить в себя любую особу, носящую корсаж и юбку.
– Клянусь честью дворянина, – воскликнул он, вскинув голову, – я буду не я, если не заставлю её забыть этого английского выскочку!
Гриньо едва не выругался. Ему бы следовало учесть темперамент и устремления своего воспитанника! И он мрачно заметил:
– Тем самым вы окончательно сведете свои шансы к нулю, ибо, если вы поспешите добраться до нашей английской мадам... у вас будет куда больше шансов сделать ей ребеночка, нежели у старого короля.
– Я совсем не то имел в виду, – стушевался герцог.
Бониве, чтобы разрядить обстановку, заметил, что с королевой прибыло и немало иных хорошеньких леди: взять хотя бы голубоглазую молчунью Мари Болейн или хохотушку Нанетту Дакр. И молодые люди, словно опасаясь говорить о самой королеве, стали обсуждать её свиту. Постепенно разговор коснулся того, что Мари Английская привезла с собой едва ли не половину своего двора; и где, спрашивается, она рассчитывает разместить всю эту ораву? Теперь пол-Парижа будет наводнено англоязычными господами и леди, доброму французу негде будет и чертыхнуться, чтобы не увидеть чопорную гримасу англичан.
Гриньо был доволен, что они отвлеклись от воспевания самой юной королевы, к тому же, с английской свитой и впрямь начались неудобства. А Франциск просто выходил из себя, когда многие из окружения королевы называли его просто «мсье», а не «ваша светлость» или «монсеньор», словно давая понять, что теперь, когда их соотечественница стала королевой и может родить наследника, сам Франциск более не является значимой для них фигурой. Происходили и иные стычки, когда французы излишне заигрывали с фрейлинами Мэри, на которых у сопровождавших королеву англичан имелись свои виды. К тому же многие из французской свиты возмущались тем, как охраняют от них Мэри её соотечественники, доводя дело едва ли не до ссор, когда они попросту оттесняли от неё французов.
Так что Томас Болейн носился меж обеими партиями, улаживая противоречия, извиняясь, упрашивая, и вздохнул с облегчением только тогда, когда погода наконец смилостивилась. Дождь прекратился и, несмотря на то, что дороги совсем развезло, вся эта толпа вельмож и леди двинулась в сторону Абвиля, где молодую королеву в нетерпении ожидал Людовик XII.
Несмотря на неудобства передвижения, кортеж королевы представлял собой красивое зрелище. Для Мэри приготовили белоснежного иноходца, а если она уставала ехать верхом, к её услугам всегда был изумительный паланкин, задрапированный золотой тканью с бахромой и расшитый королевскими лилиями. Конские попоны свиты были сшиты из черного и малинового бархата, гвардейцы одеты в цвета Тюдоров – зеленый с белым, а на каждом нагруднике красовались объединенные гербы Англии и Франции. Следом, увязая в грязи, двигались шесть повозок с приданым – посудой, бельем, нарядами, драгоценностями, коврами и гобеленами.
Франциск Ангулемский во время пути все время ехал подле паланкина королевы, был предупредителен, весел, услужлив и расточал ей столь явные комплименты, что Мэри не знала, сердиться ли ей или смеяться. «Ох, эти французы!» – она предпочитала смеяться. Молодая королева видела, что Франциск все время так и ласкает её глазами, причем отмечала, что ей нравится это. Герцог заигрывает с ней? Что из того – легкий флирт никогда не вреден. И почему бы немного не пококетничать с ним, раз это отвлекает от тоски по Брэндону?
Ближе к вечеру они сделали остановку в придорожном аббатстве. Погода вновь испортилась, пошел дождь, Мэри стояла у окна, раздумывая, не остаться ли им здесь на ночь под предлогом непогоды, и тут ей доложили, что в аббатство прибыл королевский гонец, а через несколько минут к ней в покой явился Франциск.
– Мадам, – сейчас виду него был строгий, почти официальный. – Мадам, нам надо немедленно выезжать. Его величество Людовик Двенадцатый, желая поскорей воссоединиться со своей королевой, выехал нам навстречу из Абвиля.
Мэри почти испугалась. Она оглянулась на окошко, в которое стучал дождь, потом беспомощно взглянула на Франциска, словно ища у него поддержки. Он понял это, и черты его смягчились.
– Это неизбежно. Мари. Но я все время буду рядом. Рассчитывайте на меня.
Чем он мог ей помочь? Но все же герцог очень мил. И это его нежное пожатие руки, участливая теплота в глазах... Что-то словно дрогнуло в душе Мэри. Она уже не чувствовала себя такой испуганной и одинокой.
Дверь распахнулась, и вбежали её дамы с новым туалетом, корсажем, шляпками, шкатулками косметики. Королеву надлежало приготовить к встрече с супругом. Мэри взяла себя в руки и спросила, готово ли её парадное платье для встречи. Гилфорд, оторвав подозрительный взгляд от Франциска, хмыкнула, – когда это у неё что-то было не готово? И так бесцеремонно попросила герцога оставить их, дабы королева могла переодеться, что Мэри даже забавно было видеть, как опешил Франциск от столь резкого обращения. «Я не должна увлекаться Франциском, – думала она, пока фрейлины шумно хлопотали вокруг неё. – Я должна помнить, что для него я враг, помеха к вожделенному трону».
Но вскоре мысли её вошли в другое русло. Несмотря на страх, она даже оживилась и испытала любопытство. Её одели в белую бархатную амазонку, в прорезях которой на буфах рукавов выступал алый шелк, сверху набросив длинную накидку из такого же шелка, а лиф жакета был так плотно унизан жемчугом, что его надели на неё, как жесткий облегающий панцирь. Распущенные по плечам волосы Мэри украсил алый шелковый берет, складки которого скрепляла булавка с крупной жемчужиной каплевидной формы.
Когда она вышла, её уже ожидал белый иноходец под алым бархатным черпаком. Седло представляло собой подобие кресла, в котором сидеть приходилось боком, опершись на небольшую спинку и поставив ступни на подставку для ног. Ехать в таком седле можно было лишь медленно, но в этом и заключалась вся величавость. Впереди кортежа шли несколько герольдов, трубя в трубы, затем следовал отряд промокших до нитки пажей, чьи белоснежные чулки скоро стали совсем грязными. Далее ехала сама королева, над которой четверо гвардейцев несли плотный балдахин, на котором золотом были вышиты дикобразы – герб короля Людовика, и розы – символ Тюдоров. Следом ехали французские вельможи, английские лорды и леди, которые, как всегда, едва не поссорились за право очередности следовать за королевой.
Вскоре за холмом, сквозь пелену дождя показались расплывчатые башни Абвиля, а потом, в отдалении, послышались звуки фанфар, и Мэри увидела пеструю кавалькаду, встречающую её. Дождь по-прежнему барабанил по навесу балдахина над головой. Франциск Ангулемский склонился к королеве, поясняя:
– Мадам, всадник на светло-рыжей лошади, едущий впереди кортежа, – сам Людовик Двенадцатый. Видите, ради вас он даже пренебрег своей подагрой и сел верхом, чего уже давно не делал. Просто влюбленный кавалер, клянусь честью!
Людовик в самом деле еле скрывал свое нетерпение, что даже послужило поводом для насмешек, которые король воспринимал вполне добродушно. Он вообще был добрым человеком и на многое глядел сквозь пальцы, но встретить свою королеву хотел подобающим образом. Он оделся в костюм для соколиной охоты, на его руке восседал любимый белый сокол Ландыш, и так, под предлогом, что желает поохотиться (это в дождь-то!), король Франции выехал навстречу своей английской суженой. Причем коня ему подобрали самого выезженного и смирного, ибо у Людовика Валуа и в самом деле были слабые ноги.
Однако, увидев впереди эту бело-алую всадницу, такую яркую и ослепительную среди грязи и дождя, Людовик, к удивлению сопровождавших его особ, пришпорил лошадь. Сокол в клобучке бил на его руке крыльями, и королю, подъезжая, с трудом удалось натянуть удила. Хорошо ещё, что Франциск помог ему удержать лошадь, даже забрал у него сокола, дабы освободить королю руки. Людовик же не сводил глаз с этой такой юной, такой красивой всадницы, которая прибыла к нему из-за моря и теперь должна была стать его женой.
– Мадам, – произнес он неожиданно севшим голосом, но заставил себя прокашляться. – Мадам, Франция в восторге, что у нас будет такая королева. Я же... О, мадам, видит Бог, теперь я самый счастливый человек в этом королевстве!
Мэри же в первую минуту не могла вымолвить ни слова в ответ. То, что она увидела перед собой, превзошло все её наихудшие ожидания. Людовик выглядел не просто старым, он был отталкивающе некрасив. Ничего царственного не было в его наружности: сутулый, узкоплечий, вдавленная грудь, выпирающий обвислый живот; ноги изуродованы и скрючены подагрой. Лицо, иссеченное глубокими морщинами и дряблым вторым подбородком, казалось лицом древнего старца, а не человека, не достигшего ещё и шестидесяти лет. Выцветшие голубые глаза в старческих складках век, вздернутый, совсем не аристократический нос с волосистыми ноздрями; рот портили окружавшие его складки и морщины, придававшие даже улыбке короля нечто скорбное. Пегие от седины волосы намокли и жалко свисали вдоль щек, а лысину он скрывал модным, низко надвинутым на лоб беретом; И этот человек довольно улыбался семнадцатилетней красавице, словно ожидал увидеть в её глазах не оторопь, а восхищение! Но он был королем Франции и имел на неё все права...
Мэри наконец справилась с собой.
– Монсеньор, господин мой...
Слова давались ей с трудом. Она решила, что лучше спешится и преклонит перед ним колена, выражая тем самым ему уважение как королю, но Людовик предупредил её порыв. С неожиданной ловкостью он приблизил своего коня к иноходцу, быстро подхватил её и поцеловал в щеку. Она даже не успела увернуться, и от резкого толчка с неё слетела шляпа.
Все вокруг засмеялись. Смеялся и король, любуясь этим растрепанным златовласым ангелом. Мэри с трудом заставила себя улыбаться, особенно если учесть, что она почти оттолкнула от себя не в меру пылкого престарелого жениха. Но он нашел этому оправдание.
– Скромности прощается все! – изрек Людовик, занимая место подле Мэри. – О, мадам, ваша райская красота превышает все, что я смел вообразить. И я так долго ждал вас... Но теперь более не намерен ждать. И наша свадьба состоится не в Париже, как я намечал поначалу, а завтра же в Абвиле. Ибо больше я не выдержу!
Людовику и в самом деле следовало поспешить. Пока он испытывает этот сладостный восторг подле неё, пока на него не нахлынули его обычные недуги, он надеялся, что сможет зачать наследника Франции.
А Мэри глядела на его старческое, морщинистое лицо, и с ужасом думала о брачной ночи, о том, что ей предстоит пережить, распаляя пыл старика. И едва не застонала. «О, Чарльз, кому ты отдал меня!» Но при этом она улыбалась. Она – гордая женщина, она – сестра короля и никому не покажет свои переживания.

Глава 2

9-10 октября 1514 г. 
В парадной зале замка Абвиля Мэри Тюдор прежде всего поразили люстры. В Англии было не принято устраивать над головой столь громоздкое и сверкающее сооружение, хотя бы потому, что тюдоровские резные потолки были достаточно низкими (считалось, что это придает уют), а освещения хватало от каминов и от высоких напольных, настенных, настольных канделябров. Замок же в Абвиле хранил ещё мощный романский стиль, приукрашенный сводами готики с её высокими арочными потолками. И люстра под высокими сводами смотрелась просто великолепно: вся в золоченых виньетках, подвесках, чеканных полукружьях, с пирамидами ароматных восковых свечей, заливающих старинный зал ясным белым светом. Мэри отвела взгляд от люстры, улыбаясь очередному французскому вельможе, которого ей представлял церемониймейстер. От всех этих имен, титулов, незнакомых лиц у неё рябило в глазах, и она попыталась сосредоточиться, чтобы запомнить хоть часть своих новых подданных: граф де Тремуйль с супругой, советник короля Флоримон Роберте, камергер д’Асе, маршал де Тривулье, граф де Пуатье. Каждому королева протягивала для поцелуя руку и благосклонно улыбалась.
В кресле справа от неё, под голубым, расшитым лилиями балдахином, сидел король Людовик; слева, чуть склонясь к королеве, стоял английский посол при дворе Франции, чопорный граф Вустер. Порой он шептал Мэри, на кого из подданных ей стоит обратить особое внимание, давая им краткую характеристику.
– Этот седой, молодцеватого вида военачальник и есть знаменитый Пьер дю Террель, называемый Баярдом и именуемый рыцарем без страха и упрека. Он столь знаменит, что когда после Битвы Шпор ваш брат Генрих пленил его, то не посмел задержать, отпустив на свободу. А вот этот тучный вельможа в пурпурном одеянии – сам граф де Тремуйль.
Вам надлежит оказывать Тремуйлю особое внимание, ибо к его мнению, как ни к чьему иному, прислушивается Людовик.
Вустер был доволен, когда Мэри вежливо задержала Тремуйля, сказав ему несколько теплых фраз. Умница девочка, все схватывает на лету! Из неё получится прекрасная государыня, и Вустеру даже не верилось во все те слухи о Мэри, будто она строптива, капризна, и даже едва не сорвала величайший договор меж Англией и Францией из-за своей детской увлеченности.
Он вновь склонился к Мэри Тюдор.
– Сейчас герцог Лонгвиль представит вам свою супругу Жанну. Её имя в девичестве де Хохберг, но ни для кого не секрет, что она побочная дочь Людовика.
Действительно, невзрачная, болезненного вида дама, опустившаяся в реверансе подле своего красавца супруга, была поразительно похожа на короля. И тот к ней явно благоволил, даже подозвал к себе и поцеловал в щеку. Лонгвиль вежливо стоял в стороне и галантно подал руку жене, когда она сходила с возвышения у трона. Мэри уже знала, что у них трое сыновей, однако теперь понимала, почему Лонгвиль, имея такую невзрачную жену, пусть и любимицу короля, увлекся хорошенькой, живой Джейн.
Представили Мэри и её падчериц, дочерей Людовика – Клодию и Рене. Принцессу Рене, которой исполнилось всего четыре года, и которая была похожа на маленькую обезьянку, держала на руках нянька. Клодия же, прихрамывающая, неуклюжая в своем роскошном одеянии, если и казалась миленькой, но в то же время столь невзрачной, что просто гасла в ослепительном обаянии стоявшего рядом Франциска. Видимо, она благоговела перед ним, так как, даже когда Мэри ласково обратилась к ней, она прежде посмотрела на мужа (Мэри даже покоробило от какой-то собачьей преданности в её взгляде), а уже потом, чуть заикаясь, ответила какой-то пустой банальностью. Франциску словно стало неловко за неё, и он поспешил жену отвести в сторону. Зато герцог просто лучился гордостью, когда представлял королеве свою «жемчужину» – сестру.
Маргарита Валуа, супруга безобразного, старого герцога Алансона, оказалась совсем не такой красавицей, как почему-то представляла Мэри, исходя как из её имени, так и из теплых отзывов Франциска. Она, конечно, была весьма грациозна, одета с элегантностью и вкусом, подчеркивавшими её совершенную фигуру, да и личико у неё выглядело живым и интересным: темные, как у брата, глаза ярко блестели... но вот нос! Этот крупный, с горбинкой, нос Валуа, отнюдь не портивший Франциска, на смуглом округлом личике его сестры выглядел просто пугающим. Однако, когда Мэри обмолвилась с ней парой фраз и Маргарита ответила с юмором и любезностью, стало понятно, почему так популярна при дворе сия дама, поэтесса, глава кружка гуманистов и ученых.
И в этот миг Мэри различила среди улыбающихся лиц придворных хмурое, почти злое лицо очень красивой дамы в черном. Герцогиню Луизу Савойскую представили королеве сразу после дочери. Выглядела она куда моложе своего возраста – хрупкая, миниатюрная женщина с зелеными, чуть раскосыми глазами и точеным носом. Лишь когда она улыбнулась, стали видны её резкие морщины в уголках рта, отчего её улыбка казалась циничной, даже злой. Хотя, может, Луиза просто не могла скрыть своей неприязни к новой королеве...
Появлялись новые лица, звучали новые имена: Шарль де Бурбон с супругой, Гийом Парви, священник и духовник короля Людовика, сеньор де Гравиль, прочие. Мэри вскоре почувствовала, что устала от церемонии и обилия впечатлений. Она уже реже улыбалась, её фразы стали короче, приветствия суше. Заметил ли это Людовик, или тоже чувствовал себя утомленным, но вскоре он, к облегчению Мэри, прервал церемонию. Время уже было позднее, и король отвел Мэри в отдельный покой, где их ожидал простой ужин, на который были приглашены только принцесса Клодия и герцог Лонгвиль с супругой. Франциск приглашения не удостоился, и хотя молодой герцог знал, что августейший дядюшка и одновременно тесть недолюбливает его, но сейчас он почувствовал себя задетым. Он хотел выглядеть значимой фигурой в глазах молодой королевы, он ведь находился подле неё все эти дни, поддерживал, ободрял, развлекал... даже пытался понравиться ей. Однако Франциска рассердило не столько то, что его услали, как то, что король при всех открыто потребовал, чтобы эту ночь он провел с супругой. Его только приказом можно было загнать на брачное ложе, иначе он всегда находил немало очаровательных дам, которые с охотой были готовы принять тоскующего по ласке герцога. Своих любовниц Франциск искренне любил, причем всех сразу. Правда, в последнее время у него образовался долгий бурный роман с женой адвоката Дизоме, красавицей Жанной Лекок – нежным «французским тюльпаном», как называли поэты эту высокую серебристую блондинку, слывшую одной из красивейших женщин королевства. Но в этот вечер Франциск не вспоминал о ней. Со стороны казалось, что он при деле: герцог отдавал приказы, отмечал детали, делал указания по процедуре...
Когда он возвращался к себе, во дворце уже стихал гомон, лишь порой бежала по чьему-то поручению молоденькая горничная, проносили какие-то сундуки, да возвышались у проходов рослые фигуры бородатых швейцарцев с острыми длинными пиками. Франциск почти дошел до дверей своей опочивальни, но, передумав, пошел прочь. Ему хотелось оттянуть встречу с благонравной супругой. Клодия... Боже, как она глупа, неинтересна, до скуки стыдлива! В ней сочеталось все, чего Франциск не переносил в женщинах, но она любила его преданно и беззаветно, и он из жалости порой бывал с ней.
На повороте лестницы на Франциска чуть не налетел смуглый молодой человек с вьющимися кольцами длинными черными локонами. Шарль Бурбон, любовник его матери. В его внешности, горящем взгляде и редкой улыбке было нечто демоническое, что, однако, очень интриговало женщин и просто покорило Луизу Савойскую. Что до Франциска, то он весьма снисходительно относился к этой поздней, пламенной любви матери, хотя порой замечал, что в отношениях любовников не все ладится.
Вот и сейчас он удержал графа за широкий модный рукав.
– Шарль, ты посещал сегодня мадам Луизу? Бурбон скривил уголок рта в подобии ухмылки:
– Мадам не в духе и рассердила меня. Пойди к ней, Франсуа, утешь... она, кажется, что-то хотела сказать тебе, – и ушел, не оглядываясь.
Что ж, голубки опять поссорились. Франциск пожал плечами: в конце концов, это не его дело. Он предпочитал не вмешиваться. И ещё не знал, что однажды, спустя годы, отношения Луизы и будущего коннетабля Франции Бурбона приведут к настоящему скандалу, бегству Бурбона из королевства, когда он выступит с оружием против Франции на стороне её злейшего врага Испании... и бесславно погибнет – ему ядром снесет голову.
Когда Франциск вошел в покои матери, она молилась, стоя перед аналоем. На ней изящно сидело черное траурное платье, которое она носила со дня смерти супруга, хотя в этом было больше кокетства, нежели почета памяти усопшего – просто черный цвет так шел к её белой коже! Легкое темно-серое покрывало ниспадало с её уложенных на шее узлом темных волос, Франциск видел тонкий, не утративший красоты очертаний профиль Луизы. Он очень любил мать, восхищался ею, хотя характер... Он предпочел не отрывать её от молитвы, отойдя в сторону, но герцогиня уже сама решила прервать беседу с Богом и, торопливо перекрестившись ладонью, повернулась к сыну. Она строго посмотрела на него, все ещё не вставая со скамеечки перед аналоем.
– Франсуа, я недовольна тобой.
– А, по-моему, вы просто расстроены ссорой с Бурбоном.
– Чушь! При чем здесь Шарль? Все дело в тебе и этой рыжей сучке из Англии. Ты, словно кобель, почуявший течку, и…
– Фи, мадам, вы опускаетесь до речи простонародья.
– Вот-вот, Франсуа, ты уже готов наброситься на мать из-за неё. Мне донесли, как ты все время вьешься вокруг неё, словно шмель возле шиповника. Такая аллегория тебя больше устраивает? Молчи! Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не понять, что это означает. Она, конечно, хорошенькая, даже слишком хорошенькая, все же ты будешь подлинным глупцом, если увлечешься ею, если хоть на миг забудешь, что она, прежде всего, наш враг... Преграда на пути к достижению нами высшей цели.
Франциск не перебивал мать, хотя уже знал все, что она ему скажет: он должен держаться от королевы подальше, не входить в её окружение, возглавить при дворе партию, которая будет стремиться умалить её влияние при дворе. То есть сделать из неё неприметную тень, чтобы у Мэри не было и намека на то влияние, которым пользовалась прежняя королева Анна. Необходимо изолировать рыжую англичанку от двора, сделать так, чтобы основные события происходили вокруг Ангулемов, и... Луиза осеклась, заметив, что сын её не слушает. Он вынул из вазы на столе гвоздику, рассеянно вращая её в руке, и лицо его стало отстраненным, мечтательным. Луиза знала, что означает это его выражение лица.
– Бог мой, Франсуа, Да ты влюблен!
– Немного, матушка. Самую малость.
Ей захотелось его ударить. А ведь, даже когда он был ребенком, она не позволяла себе этого. И Луиза сдержала себя, став внешне спокойной, хотя внутренне кипела от гнева.
– Франсуа, никогда не забывай, что только вереница неожиданных смертей тех особ, кои имели право на трон, приблизила тебя к вершине. Ты счастливчик, Франсуа, но это не спасет тебя, если ты ошибешься. И первейшей твоей ошибкой станет то, что если ты примкнешь к стану наших врагов, то примешь сторону этой Тюдор. Кто они вообще, Тюдоры? Выскочки на троне Англии, которые даже не знают своей родословной. Если ты влюбишься в неё... Я ведь знаю тебя, для тебя влюбиться – значит стать любовником. Но подумай, Людовик слаб, ты же молод и... Поверь, тебе лучше самому стать королем, чем увидеть на троне своего бастарда.
Франциск улыбался, лишь заметив матери, что она излишне опережает события. Стать любовником Мэри? Ха! Заманчиво и опасно – просто адская смесь... Но он не произнес этого вслух, более того, герцог вдруг стал до предела серьезен.
– По-моему, вы недооцениваете меня, матушка. Конечно, мадам Мари соблазнительная особа, но корона Франции для меня соблазнительнее всех красавиц мира. Я могу расточать молодой королеве комплименты, заигрывать с ней, оказывать ей почести и внимание, поскольку само её положение как супруги Людовика требует это. Но ваши планы, мадам... то есть, наши планы, превыше всего.
– Я бы очень хотела тебе верить, сын... мой Цезарь, – тихо, но с нажимом произнесла Луиза.
– Вам не стоит оскорблять меня недоверием, – отметил герцог.
Потом он встал, поцеловал её в щеку и, пожелав доброй ночи, вышел. Герцогиня смотрела ему вслед. Она боготворила сына, верила в его звезду и считала, что никто более «её Цезаря» не достоин короны Франции. Ангулемы уже убедили в этом весь двор, но если эта англичанка расстроит их планы... если забеременеет... Какое-то время Луиза глядела перед собой. Её красивое лицо было похоже на застывшую маску, только глаза сверкали, подобно холодным изумрудам.
– Что бы ни случилось, – произнесла она наконец, – я не допущу, чтобы моего сына устранили от престола.
Утро началось со скандала.
Оказывается, пылкий жених Людовик, желая пораньше навестить невесту, бесцеремонно вошел в её покои, когда новобрачная ещё принимала ванну. Сидя в лохани, она онемела от изумления и стыда. Фрейлины растерялись, не зная, то ли кланяться королю, то ли закрывать собой принцессу. Только леди Гилфорд, как коршун, ринулась вперед, загораживая Мэри, и фактически вытолкала короля за дверь, ругаясь на чем свет стоит на английском, которого, как она считала, Людовик не знал. Но, как оказалось, кое-что он знал и понял, что его обозвали «похотливым старым козлом», «бесстыжей обезьяной» и прочими не подобающими его сану эпитетами. Однако король промолчал, хотя и более внимательно прислушался к тем жалобам на английскую свиту Мэри, от которых поначалу небрежно отмахивался.
Мэри же этот инцидент весьма позабавил и развеселил, она даже избавилась от того нервного напряжения, в котором пребывала все время, и теперь с удовольствием примеряла свадебный наряд, который воистину был великолепен. Верхнее платье из узорчатой темно-золотой парчи, казавшейся и тяжелой и легкой одновременно; верхняя юбка спереди имела разрез, открывая нижнюю, из кремового атласа, столь богато расшитую золотыми узорами и алмазной крошкой, что она выглядела даже великолепнее верхней. Облегавший талию корсаж был украшен брошью «Неаполитанское зеркало», прямоугольное декольте подчеркивало совершенство высокой груди Мэри, длинную линию шеи, покатые, ещё по-девичьи хрупкие плечи. Особенно хороши были широкие рукава в облаке меха горностая, ослепительно белого, с тонкими черными хвостиками, и этим же королевским мехом была подбита длинная золотая мантия, которая придавала Мэри царственный и величавый вид. На затылок ей одели полукруглую французскую шапочку, всю в сверкающих бриллиантах, позволявшую видеть спереди разделенные на прямой пробор, а сзади ниспадавшие пышным каскадом до середины спины её густые волнистые волосы.
– Девочка моя, – всхлипнула леди Гилфорд, – ты прекрасна!
Мэри поглядела на неё с некоторым удивлением. Верная Мег чаще бранила её, чем хвалила, а тем более восхищалась. Но слезы в её глазах – это уж слишком!..
– Мег, прекрати! Не то я сама заплачу, а мне ещё предстоит исповедаться и сосредоточиться на предстоящей торжественной церемонии. Мисс Болейн...
Она оглянулась к сестрам, и вперед сразу же выступила младшая. Бойкая девочка за последнее время сумела оттеснить на задний план всех остальных дам королевы, и Мэри сама не заметила, как стала считать её для себя просто необходимой.
– Что угодно её величеству?
– Анна, голубушка, позовите моего английского исповедника отца Джона. Я хочу исповедаться и прийти к алтарю очищенной от прегрешений.
«И от мыслей о Чарльзе, который отказался от меня», – мысленно добавила она, с трудом подавив вздох. Исповедь королевы не заняла много времени. Потом появился первый английский посол при дворе, лорд Вустер, которому вменялось в обязанность вывести королеву к её новым подданным, как бы символически передав из рук Англии в руки Франции.
– Миледи, вы восхитительны! Вы словно солнце, которого так сейчас не хватает Франции!
Двусмысленный намек. Франции не хватало королевы, которая могла бы обеспечить продолжение рода, и природа (за окнами по-прежнему лил дождь) явно желала хоть немного света и тепла.
На площадке перед входом в зал Мэри увидела Франциска Ангулемского, и её настроение сразу улучшилось. Франциск смотрел на неё с немым восхищением. Смотрел, и всё, пока стоявший за ним Гриньо чуть подтолкнул его. Герцог, опомнившись, поспешил поклониться.
– Мадам!
Он галантно предложил ей согнутую в локте руку и ввел королеву в богатый покой, где уже собрался весь двор. Шеренги людей расступались перед ними, открывая как бы живой коридор, в конце которого сидел на троне король. Франциск уже вполне овладел собой, и шел с гордо поднятой головой, словно именно ему принадлежала заслуга брака короля. Он невольно почувствовал, как маленькая ручка Марии Английской задрожала на сгибе его локтя. Бедная девочка – она не хотела этого союза так же, как и он. Но герцог сейчас не думал о себе, он был достаточно великодушен, чтобы понять её страхи. И вдруг шепотом сделал ей комплимент – просто так, этикет этого не требовал, но Мэри от этого стало словно легче.
Король Франции в роскошном плаще с горностаевым оплечьем, в короне, с тяжелой золотой цепью на груди смотрелся весьма внушительно. Но он был так стар! Лицо Людовика сейчас казалось особенно морщинистым, а голова жалко клонилась под тяжестью венца. Он смотрел он на свою юную невесту и улыбался. Король был восхищен, счастлив, доволен: этим утром он видел её неприбранной, раздетой, соблазнительной, сейчас же она предстала пред ним во всем блеске торжественных одежд. Словно во сне он услышал её твердый, громкий голос:
– Государь, я в вашем распоряжении.
Людовик с необычной для его старого тела легкостью сошел с возвышения. Слова его звучали любезно и были полны восхищения, а Мэри смотрела на него серьезно, но казалась бледна. Людовик был неглуп и понимал, что он совсем не прельщает её как жених. Но он давал ей корону Франции, а с ней – могущество и власть!
Церемония венчания состоялась не в церкви, куда решили не отправляться из-за дождя, а в просторном зале, все стены которого были задрапированы тисненой золотом тканью, и где все присутствующие могли видеть новобрачных. Король и королева преклонили колена перед сооруженным на возвышении алтарем, и кардинал Прие совершил торжественную церемонию венчания, во время которой Людовик все не мог удержаться и нет-нет, да бросал взгляд на невесту. Ему словно не верилось, что на закате дней судьба преподнесла ему столь бесценный дар, и старый король испытывал давно забытые ощущения: ему хотелось касаться её, обнимать, возлечь с ней. Было утро, а Людовик уже с нетерпением ждал ночи, когда они окажутся одни и он сможет овладеть ею и, конечно, с Божьего соизволения, посеять в этом нежном, молодом теле семя будущего короля, его прямого потомка из рода Валуа-Орлеанов.
Мэри же боялась и думать о том, что её ждет. Она была объята ужасом, но полна решимости не выказывать своего страха, и даже улыбнулась супругу, когда встала с колен. Король смотрел на неё испытующе и даже словно с какой-то жалостью, но когда он опустил взгляд на вырез её корсажа, в его глазах не осталось ничего, кроме откровенного вожделения.
Звучала музыка, раздавались приветственные крики. Мэри Тюдор стала законной королевой Франции! Мэри огляделась. Отовсюду слышались поздравления, везде улыбающиеся приветливые лица... Потом прелаты и знать расступились, дворецкий церемонно открыл двери на галерею, опоясывающую дворец. Над галереей натянули большой навес, что позволяло королю и королеве, не опасаясь дождя, явить себя народу. Там, во дворе, да и не только во дворе – на крышах домов, на ветвях деревьев, меж зубцов стен, шумела и ликовала толпа. Раздавалось множество радостных криков, играла музыка, палили пушки, звенели колокола, огненные петарды взрывались в дождливом сером небе и быстро гасли, оставляя в пелене дождя длинные дымные дорожки.
Мэри сама не заметила, когда стала улыбаться. Будучи гордой, она получала большое наслаждение от почестей, которые ей воздавали. Сознавая свою красоту, она вскинула голову и приветливо махала рукой, а затем взяла пригоршни монет с подноса, который преподнес ей улыбающийся граф де Тремуйль, и стала кидать их вниз, в толпу, чтобы показать щедрость новой Королевы. Вскоре внизу образовалась настоящая давка, перешедшая в драку, – обычное дело при раздаче милостыни, и Людовик поспешил увести жену. Не стоило молодой королеве глядеть на это, его люди вскоре наведут порядок, а их самих ждет грандиозный пир.
Король и королева отправились сквозь анфиладу покоев в главный зал. Следом тянулся длинный кортеж знати, духовенства, пажей, приглашенных. Впереди процессии двигались одетые в ливреи с французскими лилиями герольды и трубили в трубы, звуки которых казались оглушительными среди сводов замка.
Большой зал для торжеств был украшен разноцветными штандартами и гирляндами живых цветов, оплетенных лентам. Над верхним столом, где предстояло восседать августейшим новобрачным, установили огромный щит, где наряду с королевскими лилиями были вышиты золотые дикобразы Людовика XII и алая с белой розы Тюдоров.
На хорах играла негромкая, приятная музыка. Появилась круговая чаша, и начался пир. Вереницы слуг вносили одну смену изысканных кушаний за другой, и все это на великолепнейшей посуде – золотой, серебряной, покрытой дорогой эмалью, богато инкрустированной. Король Людовик, словно забыв о своей обычной скупости и стремлению к простоте, велел раскрыть двери сокровищниц; ведь теперь у него была одна цель – восхищать, удивлять, баловать это милое дитя, его жену.
За все время трапезы он был очень добр и внимателен к ней. Её молодой, здоровый аппетит восхищал его, и Людовик то и дело предлагал королеве отведать то одно, то другое изысканное кушанье. Однако Мэри после четвертой смены блюд уже не могла проглотить ни кусочка и тихонько распустила шнуровку корсета под столом, при этом продолжая внимательно слушать поздравительные речи и тосты. Порой перед гостями разыгрывались зрелищные пантомимы, выступали акробаты и актеры, пели менестреля. Все было очень красиво, церемонно, элегантно, но, на взгляд Мэри, французскому двору не хватало той живости и разнообразия, которую придавала английскому двору кипучая энергия её брата Генриха. Здесь же все невольно подстраивались под неторопливый ритм жизни старого короля, и только веселость и задор молодого Франциска придавал этому пиру некоторое оживление. Он один сумел развлечь придворных, вдохнуть в церемонию оживленные идеи, развеселить. И все же, когда время перевалило за полдень и гости, устав от обильной трапезы, стали вставать из-за стола, а Франциск хотел начать танцы, Людовик неожиданно остановил его. Король сказал, что сейчас самое время передохнуть – то есть немного поспать. Увы, Мэри ещё не знала, что по воле короля французский двор ежедневно погружался в послеобеденный сон, и большинству придворных приходилось смиряться с этой обязанностью, расходясь по своим покоям. Не привыкшая к таким порядкам Мэри даже приуныла, но, как обычно, её утешил Франциск.
– Мадам, если вам угодно, то через час я пришлю за вами, ибо мы устроим одно развлечение в дальнем крыле дворца. Приходите, это вас позабавит.
Мэри была заинтригована, и предложенный час уделила переодеванию. Сняв свой тяжелый свадебный наряд, она заменила его более легким платьем из атласа бледно-розового цвета, богато расшитым жемчугом и алмазными завитками, с пышной нижней юбкой из серебристого дамаска. Таким же дамаском были подбиты и её широкие свисающие рукава. Декольте здесь было не таким откровенным, как ранее, ибо Мэри заметила, что при французском дворе не носят столь открытые платья, а плечи даже полагается закрывать тонкой рубахой, собранной рюшами у горла. Да, французская мода в те времена отличалась большей строгостью, чем мода в Англии. К тому же Мэри, уже как замужняя дама, не могла распускать волосы, и их уложили на шее низким тугим узлом, а когда на затылок ей одели шапочку, унизанную жемчугом, то сзади накинули обязательную для замужних женщин вуаль.
И Мэри только с завистью поглядела на Анну Болейн, чьи волосы цвета вороного крыла свободно струились по спине.
Правда, теперь и Анна, и другие английские фрейлины королевы вынуждены были стоять в стороне, так как Мэри в этот день прислуживали только первые дамы королевства: Клодия Французская подносила рубашку, Маргарита Алансонская и почтенная баронесса д’Омон надевали юбки, а надменная Луиза Савойская затягивала лиф, причем не преминула заметить, что королева такая худенькая, такая изящная, что ей трудно будет родить. «Чего тебе бы очень хотелось», – подумала Мэри, поднимая руки, чтобы молоденькая графиня Пуатье заколола над локтями её широкие верхние рукава.
– Какие прелестные камеи, мадам! – невольно воскликнула девушка.
Мэри на какой-то миг забыла, что она королева и обязана следить за собой. Эти камеи... Когда-то давно, ещё в Хогли, их подарил ей Чарльз Брэндон. Тогда она мечтала стать его женой, ещё смела надеяться на его любовь. А теперь...
Она отвлеклась и не сразу заметила, когда произошла ссора: леди Гилфорд спорила с Луизой Савойской.
– Королеве необходимо немного побыть среди своих, отдохнуть!
Внимательная Гилфорд успела заметить, что происходит с «её девочкой» и поняла, что той надо немного времени, чтобы побыть в стороне от любопытных глаз и собраться с духом.
– Но мой сын уже прислал человека за ней. Зачем же заставлять его ждать?
– Ваш сын не столь знатная персона, чтобы немного не подождать королеву Франции, – отрезала Гилфорд.
Сильнее оскорбить Луизу было невозможно. Она побелела так, что, казалось, вот-вот рухнет в обморок. Маргарита в испуге кинулась к ней, и Мэри даже велела усадить герцогиню и открыть окно, ибо той дурно. Но Луиза уже взяла себя в руки и заявила, что с ней все в порядке, но просит её величество отпустить её. Мэри не возражала, вздохнув спокойнее, когда Луиза, а за ней и французские дамы покинули её.
– Сразу стало легче дышать! – заметила Гилфорд и, кинувшись к Мэри, начала поправлять складки её одежды, поскольку считала, что эти французские куклы ничего толком и надеть-то не смогли.
Английские дамы Мэри тоже развеселились, а маленькая Анна так похоже изобразила, как схватилась за горло и зашаталась Луиза, что все рассмеялись. И только почтенная герцогиня Норфолк заметила, что не стоило им усугублять и до того натянутые отношения меж английской свитой и французскими господами.
– Ничего, – отмахнулась леди Гилфорд, – мы ведь под защитой самой королевы.
Но Мэри ещё надлежало научиться быть королевой в этой стране, и склоки, то и дело возникавшие меж её соотечественниками и новыми подданными, не могли не волновать её.
Человек, присланный герцогом, проводил её в отдаленное крыло замка, где во внутреннем клуатре Франциск Ангулемский устроил для неё и для всех, кого не манил дневной сон (а таковыми оказалось большинство молодых придворных), захватывающее и кровавое зрелище. Зрелище действительно предназначалось не для слабонервных – на закрытом пространстве происходила травля львами быка. Бык был огромен – настоящий дикий тур, и трем львицам, которых выпустили на него, приходилось весьма туго. Бык крутился с необычайным проворством, подставляя рога, ревел и бился, когда то одному, то другому из хищников удавалось вскочить ему на круп. На его черной шкуре уже виднелись следы крови, когда он поддел рогами одну из львиц, отшвырнув так, что у той от удара об одну из колонн сломался хребет. Оставшиеся львицы продолжали охоту, даже не заметив в охотничьем азарте, какая участь постигла одну из них.
Зрители возбужденно шумели, некоторым дамам стало дурно. Дрожащая, бледная Клодия цеплялась за руку мужа, прося прекратить это, но Франциск даже не взглянул на неё. Он не сводил глаз с королевы.
Мэри в первый миг тоже испугалась, но потом зрелище захватило её, даже возбудило. Глаза её вспыхнули, она вцепилась в перила, не в силах оторвать глаз от этой жестокой, невольно волновавшей кровь картины. Её вдруг охватил азарт, почти страсть. Было и страшно, и отвратительно одновременно, но она дрожала отнюдь не от страха.
Дивно, что, находясь в таком состоянии, она все же ощутила горящий взгляд Франциска. Герцог был серьезен, почти неподвижен среди вопящей азартной толпы. Он стоял, не сводя с неё глаз, а она – с него. Это было, как сон: страшно, волнующе, но невозможно очнуться. А потом герцог послал ей воздушный поцелуй. Но как он это сделал!.. Медленно, страстно, словно вложив в него весь свой затаенный пыл. Мэри даже почудилось, что она кожей ощутила его медлительную, обжигающую ласку. Часто задышав, она отвернулась. Она была отвратительна сама себе, и боялась этого иссушающего жара в груди, какой раньше испытывала только в объятиях Брэндона... «Ты будешь дурой, если увлечешься им, – напомнила она сама себе. – Он заинтересован в твоем падении, он повеса, не пропускающий ни одной юбки».
– Франсуа! – услышала она громкий голос Луизы, от которой не укрылся страстный обмен взглядами сына и королевы, – Франсуа, вашей жене плохо. Надо это прекратить.
– Пусть о Клодии позаботятся её женщины, – довольно сухо ответил герцог.
Несчастная Клодия уловила раздражение в его голосе и, мягко отказавшись от помощи своих дам, осталась подле супруга до конца травли. Хотя, может, и она подсознательно чувствовала, что не стоит оставлять его подле слишком красивой мачехи.
Но Франциск так и не уделил жене внимание, хотя и опасался более так откровенно смотреть на королеву. Он был очарован, можно даже сказать, сражен наповал. К нежности, которую он сразу ощутил к Марии, встретив её мокрой и измученной в Булони, к интересу, который она разбудила в нем во время их бесед, к восхищению, которое вызвала в нем её роскошная красота и даже к ревности, которую он начал испытывать, видя её с августейшим тестем, теперь примешалось нечто новое – страсть. Франциск разглядел её пламя, её потаенный огонь, и безумно захотел коснуться этой девушки. Его символом, как и символом его отца, была саламандра – животное легкое и не боящееся огня, и он готов был рискнуть.
Несмотря на то, что травля проводилась в дальнем крыле дворца, шум от неё все же разбудил Людовика и, когда двор возвратился, он вышел к своей юной жене уже бодрым. Король учтиво поблагодарил Франциска, что тот не дал скучать его супруге. По сути, герцог Ангулем при дворе исполнял те же обязанности, что и Брэндон в Англии, – устраивал церемонии и развлекал. И, хотя Франциск был первым принцем крови, а Брэндон поднялся из низов, и тот и другой являлись ярчайшими фигурами при дворе, если не учитывать, что во Франции Франциск полностью затмевал старого больного короля.
Однако в этот вечер герцог Ангулемский все же должен был уступить пальму первенства августейшему жениху. И когда на балу заиграла музыка, начались танцы, именно Людовик повел королеву в первой паре церемонной паваны, чем изрядно удивил двор, ибо король не танцевал уже много лет. Он был немолод, да и его прежняя королева Анна слыла женщиной строго нрава и балы не любила, но теперь во Франции была новая правительница – семнадцатилетняя резвая девушка, явно получавшая удовольствие от веселья и блеска. Ее жизнерадостность благотворно влияла на короля и, желая доставить ей удовольствие, Людовик после па-ванны даже начал отплясывать живую, требовавшую прыжков и пируэтов, гальярду. Правда, к концу танца король совсем выдохся, ноги его стали заплетаться, он побагровел и расстегнул стягивавшую ворот брошь. Его величество даже не смог поклониться своей партнерше, но Мэри была доброй девушкой и, несмотря на всю свою неприязнь к Людовику, поспешила поддержать его. Граф де Тремуйль помог ей, и они вместе отвели его к трону на возвышение, где Мэри села подле него. Видя, что в зале произошло замешательство, королева сделала знак продолжать танцы.
Луиза, наблюдая эту сцену со стороны, сказала довольно громко:
– Эта английская кобылка завезет нашего доброго короля прямиком либо в ад, либо в рай.
Она не боялась, что её слова получат огласку. При дворе находилось немало таких, кто считался противником франко-английского союза и желал видеть на троне не потомство иноземки, а своего блестящего земляка Франциска Ангулемского. Но были и те, кто оставался верен Людовику, среди числа которых находился и Лонгвиль, который весьма возвысился благодаря заключенному им брачному союзу.
– Мадам, вы несправедливы, – заметил он Луизе. – Мария Английская достаточно хороша и соблазнительна, чтобы взбодрить старую кровь короля в деле посадки его генеалогического древа.
Пока члены соперничающих партий обменивались подобными колкостями, бал был в разгаре. Прервался он лишь на некоторое время, когда небо расцветилось праздничным фейерверком, а затем вновь начались танцы, шарады и игры.
Мэри вскоре устала сидеть подле супруга и принимать почести. К тому же находиться подле Людовика означало все время помнить, что теперь она его жена, а значит, этой ночью... Она панически боялась приближающейся ночи и того момента, когда отдаст в его власть свое молодое девичье тело, стараясь не думать о том, что её ждет. Ведь вокруг царило такое веселье!.. Что? Она поворачивалась к супругу и видела его морщинистое лицо, набрякшие вены на руках, когда-то красивых, но сейчас искореженных временем; порой, когда он склонялся к ней, чувствовала его неприятный запах изо рта. Он старался вести себя учтиво, и Мэри усердно отвечала на его вопросы, снова и снова заставляя себя улыбаться. Она догадывалась, о чем он думает, окидывая её долгим, оценивающим взглядом, и даже терялась, когда неожиданно замечала в его выцветших глазах понимание и грусть. Стушевавшись, она отворачивалась в сторону веселящихся гостей. О, как ей хотелось танцевать! И она не сводила глаз с пестрой, кружившейся перед ней толпы. Большинство её фрейлин тоже веселились там: она видела, как Франциск пригласил красивую Мэри Болейн, Бониве кружил изящную Нанетту Дакр, а Лонгвиль увлекал в танец Джейн. Даже юная Анна Болейн с удивительной грацией и мастерством выделывала сложные па с угрюмым Гриньо.
Людовик заметил тоску в глазах королевы:
– Ангел мой, Мари, я думаю, не будет греха в том, если королева Франции уделит внимание своим подданным и порадует наши взоры дивной грацией. Мсье Бурбон! – обратился он к стоявшему неподалёку графу, – Королева желает танцевать.
Мэри поглядела на мужа с благодарностью. И её позабавило, как вытянулось лицо Луизы, когда она вышла в паре с её признанным любовником, а молодой Бурбон так и сыпал комплименты королеве. Потом к ней подошел Анн де Монморанси, но едва он склонился перед королевой, как его потеснил Франциск.
– Прости, приятель, но её величество уже обещала станцевать со мной романеску.
Ничего подобного Мэри не обещала, но не нашла в себе сил отказать ему. И когда он взял её запястье сильной теплой рукой, когда она увидела его глаза, сверкавшие ярче драгоценностей на его камзоле... О, она ни за что бы не воспротивилась танцу с ним! Пары выстроились в две шеренги и, притоптывая и покачиваясь в такт музыке, стали сближаться – кавалеры, уперев одну руку в бедро, вторую изящно выгнув над головой, а дамы – игриво приподняв пышные юбки. Мэри радостно ответила на улыбку Франциска.
Ах, до чего же ей нравилось танцевать! Она плясала с Франциском, Монморанси, Бониве, опять с Франциском и ещё с Франциском – она словно забыла обо всех неприятностях и веселилась, веселилась, веселилась... А эти галантные французские комплименты – ничто ей не доставляло такого удовольствия!
Людовик со своего возвышения наблюдал за развеселившейся Мэри. Бесспорно, она самая красивая женщина при его дворе. Англичанка! Он никогда не думал, что англичанки могут быть столь обольстительны и красивы. А Мэри... её тонкая легкая фигура, высокая девичья грудь, покачивание бедрами при танце, не могли оставить его безучастным. Людовику вдруг захотелось прервать это веселье, увести её к себе, благо, уже настала ночь и он может приказать. Но тут объявили зажигательную фарандолу, и король милостиво решил позволить жене повеселиться в этом старинном французском танце.
Шеренгу танцующих возглавил, как всегда, этот неугомонный Франсуа. Он взял в одну руку колокольчик, а другой изящно сплел пальцы с Мэри. Она протянула другую руку своему земляку Дорсету, тот подхватил Анну Болейн... «Уж слишком велика эта английская свита!» – подумал король, опять вспомнив, сколько уже было разговоров об этом.
Тем временем за малюткой Болейн пристроился Бониве, увлекая Маргариту Алансонскую, которая, в свою очередь, протянула свободную руку Монморанси. Шеренга чередовавшихся мужчин и женщин, весело приплясывая под разудалую музыку, понеслись по залу, вылетела в соседний покой, мелькнула в повороте за очередной распахнутой дверью. Фарандола очень демократичный танец: королеве и герцогам не зазорно нестись в одном ряду с членами свиты, и все же король принял к сведению, когда его друг Тремуйль заметил, что веселье заходит уж слишком далеко.
Но тут он заметил в шеренге Лонгвиля, улыбающегося хорошенькой черноволосой фрейлине королевы. Людовик уже не раз замечал, что Лонгвиль не отходит от этой девушки и, подозвав графа Вустера, осведомился о ней. Узнав, кто сия особа, король рассердился не на шутку.
– Я не позволю позорить мадам де Лонгвиль. А эта черноволосая ведьма... Я бы хотел, чтобы её сожгли!
Людовик был разгневан. Чего ему стоило заставить жениться Лонгвиля на своей внебрачной дочери, и вот он пренебрегает ею ради отставной девки английского короля! К тому же ещё одно обстоятельство рассердило Людовика. Фарандола запуталась и распалась, разгоряченные танцоры возвращались в главный зал, и он увидел королеву: оживленную, разрумянившуюся девочку, с растрепавшейся, выпавшей из тугого чепца прядью волос, которую учтивый Франциск нежно убрал с её щеки. Людовик почувствовал себя задетым. Только он смеет так прикасаться к своей жене, только он вправе проявлять к ней нежность и оказывать эти мелкие интимные услуги!
И когда вновь заиграла музыка, он прервал её, заставив умолкнуть музыкантов жестом поднятой руки.
Мэри, все ещё оживленная и улыбающаяся, застыла посреди зала, и постепенно улыбка словно окаменела на её лице. Людовик шел к ней. Мысль о брачной ночи со стариком отрезвила её, до этого упивающуюся вниманием и весельем. В какой-то миг она не совладала с собой, беспомощно оглядевшись, словно ища поддержки. Но надо держать себя в руках. Она вскинула голову. Этот король... этот ковыляющий сутулый старик в роскошных одеждах приближался к ней. В ушах Мэри стоял шум, и только благодаря этому она не слышала все те откровенные шутки и пошлые высказывания, которыми по традиции сопровождают новобрачных к брачному ложу. Она шла, опираясь на руку Людовика, перед ней мелькали переходы, огни, какие-то лица. Ей было страшно, очень страшно...
Она почти не помнила, как сумела пережить все ужасы тех отвратительных церемоний, что предшествовали её укладыванию в постель. Смутно видела красный силуэт кардинала де Прие, освятившего их брачное ложе, чувствовала чьи-то холодные руки, снимающие с неё одежду, разглядела участливое лицо леди Гилфорд, откидывающей брачное покрывало – тяжелое, златотканое, как церковная риза. Потом появился Людовик в халате и ночном колпаке. Он лег с другой стороны на широкое ложе, устроившись так, словно собирался принимать посетителей. Их действительно оказалось достаточно много: они входили, глядели на короля с королевой в постели, кавалеры кланялись, а дамы приседали в реверансах и улыбались. Почему-то Мэри различила улыбающееся лицо Луизы Савойской – она и предположить не могла, какая буря бушует за этой улыбкой. Но ей было не до того. Королева молча лежала рядом с супругом и смотрела, как герцог Лонгвиль и граф де Тремуйль задергивают полог вокруг брачного ложа. И вдруг Мэри с болью подумала о Брэндоне – молодом, сильном, страстном, в объятиях которого её охватывало такое блаженное неистовство. О, как бы ей хотелось, чтобы первым у неё был он...
Они остались одни. Людовик придвинулся. Скрипнула кровать.
Мэри едва не трепетала от страха, и когда Людовик склонился над ней, чуть не вскрикнула. А он бормотал бессвязные слова любви, говорил о том, как хочет её, как ему чудесно с ней... Мэри закрыла глаза. Она пыталась представить себе, что это Чарльз, а не Людовик, чтобы не показать королю своего отвращения, какого не могла не испытывать. Тщетно. Этот запах несвежего рта, прикосновение потных рук, сопение... В какой-то миг она даже поймала его руку, шарившую у неё под рубашкой.
Король тихо рассмеялся.
– Мадам, ваше целомудрие прелестно, но разве вас не учили, что мужу следует повиноваться во всем?
Напрасно Мэри пыталась расслабиться – она была напряжена, как пружина. В Людовике же, наоборот, клокотали юношеские страсти. Он сильно развел её ноги, потом оказался сверху.
– Этого не избежит ни одна женщина, ангел мой. Потерпите, будет немного больно.
Больно было очень – она еле дождалась, когда все окончится. Последний поцелуй был отвратителен. Потом Людовик заснул, а Мэри ещё долго лежала в темноте с открытыми глазами. Она выполнила свой долг...
Среди ночи Людовик проснулся, разбудил Мэри и, чтобы не звать прислугу, попросил жену подать ему воды. Вид молодой жены в тонкой рубахе с распущенными волосами вновь разжег его пыл. Однако, к удивлению Мэри, в этот раз она перенесла все гораздо спокойнее. Пугала только затянувшаяся отдышка короля. Но все обошлось, и они даже поболтали немного с Людовиком: о дождливой осени, о том, что из-за непогоды торжества прошли не столь пышно, как полагалось на свадьбе коронованных особ. Вот когда Людовик женился на Анне Бретонской... о своей первой свадьбе с несчастной Жанной Французской Людовик предпочел не упоминать. Зато о королеве Анне отзывался с нежностью и теплотой. Мэри уже говорили, что в союзе с Бретонкой искренне любящим был именно Людовик, а королева Анна просто позволяла любить себя, хотя и выполняла все обязанности супруги, даже, когда король сильно болел, совершала паломничества к святыням Франции, дабы вымолить для супруга выздоровление.
Мэри не совсем было ясно, зачем Людовик рассказывает ей все это. Может, он хочет разбудить в ней ревность к прежней королеве? А может, просто Анна Бретонская и по сей день являлась главной темой его мыслей, и он не мог отделаться от воспоминаний о женщине, которую добивался, по сути, всю жизнь. И когда он был молод, а Анна, ещё совсем ребенок, считалась завиднейшей невестой в Европе, и когда она стала женой короля Карла VIII, и красота её расцвела. Потом Карл неожиданно умер, разбив голову о притолоку в замке Амбуаз, и Анна по договору стала супругой наследника престола, каковым и являлся Людовик из рода Валуа-Орлеанов. В то время Людовик был ещё относительно молод, хорош собой, слыл дамским угодником и удачливым воином, и все же Анна Бретонская не жаждала стать его женой. Он расположил её к себе, устроив роскошные поминки по её покойному супругу, причем все расходы сделал из собственного кармана, дабы не опустошать королевскую казну, и без того находившуюся в бедственном положении. А потом Людовик из беспутного повесы превратился в идеального, преданного супруга, и французский двор стал образцом добронравия и скромности, так как Людовик сам был скромным человеком, а его супруга славилась своей скупостью, даже ханжеством. И теперь новой королеве предстояло создать свой двор по собственному усмотрению.
Странное зрелище представляли собой эти двое новобрачных, мирно беседующих при свете ночника. Людовику даже удалось увлечь Мэри открывшимися перед ней перспективами. А когда королева засыпала, он отчески укрыл её одеялом, поудобнее взбив подушки. Он был ей благодарен и счастлив... что повлекло за собой рано утром третье соитие.
Воистину, молодая королева побуждала престарелого Людовика на неслыханные подвиги. Правда, на рассвете у него вышло не совсем удачно, и все окончилось до того, как он вошел в нее. Мэри была смущена, но её неопытность в плотских делах не дала ей даже толком осознать происшедшее. Ей просто хотелось, чтобы король поменьше прикасался к ней, лучше бы он говорил – рассказчиком он оказался интересным. Людовик же отнесся к своей утренней неудаче даже с юмором, сказав, что подобное бывало с ним только в ранней юности, когда он только знакомился с плотскими утехами. И добавил:
– Не помню, кто сказал, что мы, французы, никогда не рождаемся юными: мы молодеем с годами.
Мэри с некоторым раздражением поглядела на морщинистое лицо это «дитяти». Ей хотелось, чтобы он поскорее оставил её в покое. И когда он ушел, она вновь заснула, уже спокойно. Людовик же, веселый и гордый после совершенных ночью подвигов, вышел к ожидавшим его придворным, и даже обычные в таких случаях сальные шуточки выслушал с удовольствием.
– Поздравьте меня, господа! Эта ночь была удивительна, и с Божьей помощью мне трижды удалось перейти реку. Причем чувствую я себя превосходно.
Однако он пока и слышать не желал о немедленном отъезде в Париж. Ещё дня три– четыре для отдыха... Он осекся, поняв, что слово «отдых» сейчас противоречит всему, что он говорил ранее. Поэтому Людовик отвлек внимание всех, предложив выпить за прекрасную королеву Франции, которая пока отдыхает: брачная ночь утомила её больше, чем его.
Он пил превосходное вино, поглядывая поверх бокала на своего молодого зятя и наследника Франциска. Король остался доволен, заметив на лице последнего, как тот ни старался скрыть, выражение досады и грусти.

Глава 3

Октябрь 1514 г. 
В молодости Людовик XII был живым и веселым человеком, любил охоту, пиры, турниры. Правившая в те годы регентша Анна де Боже, его политический противник, когда-то была сильно им увлечена, да и сейчас, когда они оба постарели, не утратила к нему запаса нежности и стала его верным другом, заботясь о нем с чисто материнским вниманием. И она первая, видя, как не на шутку увлечен король юной супругой, не преминула намекнуть, что ему следует не забывать о своем здоровье и возрасте.
– Вам нужно учитывать ваши лета, Луи, и поостеречься. Эта хорошенькая молодка из Англии – как раз то, что может утомить мужчину.
– Но и дать Франции законного наследника, – сухо отрезал король.
Конечно, иметь сына от Марии Английской было его первейшим желанием, но не менее сильно он хотел добиться её симпатии. Будучи человеком неглупым, он совсем не обольщался насчет её чувств к нему, однако рассчитывал, что может дать своей юной супруге многое из того, что если не затронет её чувства, то, по крайней мере, заставит её привязаться к нему, испытывать благодарность от сознания, что у неё столь добрый и заботливый муж. И Людовик лелеял её, баловал, задаривал немыслимо дорогими подарками. Уже на следующий день после брачной ночи он подарил ей шкатулку с бесценными аравийскими благовониями, два потрясающих рубина по два дюйма в диаметре и крохотную собачку с длинной шелковистой шерстью и приплюснутой мордочкой, привезенную из далекого Китая.
Людовик даже умилился, видя, как восхитила и обрадовала Мэри собачка. Даже больше, чем драгоценные каменья, которые она отложила, возясь с песиком.
– Я назову его Курносый, – говорила, смеясь, Мэри. – И закажу для него ошейник с жемчужными подвесками.
Да, Людовику удалось добиться благосклонной улыбки юной супруги. И все же, через три дня, перед тем как двор отбыл из Абвиля, он впервые серьезно обидел её. Людовик заявил Мэри, что теперь, когда она стала французской королевой, ей негоже держать подле себя весь свой английский штат и велел им отправляться домой, в Англию.
Для Мэри это стало ударом. Одним махом прервались её связи с родиной, и она оказывалась среди чужих, малознакомых людей, которые, как она понимала, скорее станут следить за ней, чем проявлять к ней ту теплоту и внимание, какой окружали её люди, к которым она привыкла. И она даже рассердилась на Людовика: дулась, капризничала, требовала. Просила оставить хотя бы её милую Гилфорд, но Людовика даже более других не устраивала близ жены кандидатура этой склочной женщины.
– Вы уже взрослая замужняя женщина, мадам, – сухо возразил он королеве, – и гувернантка вам совсем ни к чему. Как и ни к чему мне видеть в вашем окружении столь распутную особу, как Джейн Попинкорт, уже одно присутствие которой может бросить тень на королеву, мою жену.
Напрасно Мэри настаивала и обижалась – Людовик оставался непреклонен. Английской свите велели паковать вещи, что привело в восторг французский двор. Всех интересовало, как это повлияет на отношение супругов. Однако когда через час после последовавшего приказа Людовик и Мэри появились за обеденным столом, они вели себя спокойно и безмятежно, так что никто и не догадался, что они только что ссорились.
Король, отметив такое самообладание супруги, даже зауважал её. Поэтому и пошел на некоторые уступки, позволив Мэри оставить подле себя небольшую часть свиты: шесть пажей, лекаря и духовника, а также четырех фрейлин, знавших французский язык, дабы помогать королеве в общении с её новыми подданными. В их число вошли, конечно же, Анна Болейн, Нанетта Дакр, а также сестры Лизи и Анна Грэй. Это было уже что-то. Особенно, если учесть, что новый штат королевы было поручено составить той самой Луизе Савойской, в которой Мэри чувствовала скрытую опасность, о чем она не преминула заметить это королю. Он понял её, но все же настоял на своем решении.
– Ангел мой, Мари, я и сам понимаю, что сия дама – наш недруг уже потому, что желает, чтобы мой трон достался её сыну, этому избалованному мальчишке Франсуа. Но нельзя не учитывать неё влияние при дворе! У неё слишком много сторонников, и мы должны считаться с ней. Однако обещаю, что устраню её от вас при первой же возможности.
Мэри смирилась. Она виделась каждый день с нежно улыбающейся Луизой, слушала её заверения в преданности, а заодно присматривалась к каждой из дам и девиц, которых ежедневно представляла ей Луиза. Однако у неё остались четверо её фрейлин, и она словно отгородилась ими от всех этих шпионок Луизы, будучи по-настоящему проста и откровенна только с ними. А потом ещё узнала от Лонгвиля, что он задержал во Франции Джейн, отправив её в свой особняк в Париже, и если королева изъявит желание, он всегда сможет устроить им встречу. Это обрадовало Мэри, а смелость Лонгвиля, осмелившегося пойти наперекор воле короля ради своей любви, просто восхитила. Значит, есть в этом мире подчинения власть имущим нечто, что ставится выше карьеры и влияния! И она грустно вздохнула, вспомнив Чарльза Брэндона.
Присутствовавшая при этой беседе Анна Болейн осмелилась заметить королеве, что если весть о том, что Джейн осталась с Лонгвилем, дойдет до Людовика, это вызовет скандал, и королева поступает неразумно, покрывая любовников. На что Мэри сухо заметила, что Анна Болейн слишком молода, и ничего из себя не представляет, чтобы давать советы своей госпоже. Анна испугалась. Сейчас она полностью зависела от воли её величества, и если она потеряет её благосклонность… У молодой королевы ведь такой непредсказуемый характер, а ей, Анне, всегда следует искать способ удержаться в блестящем окружении высшего общества. И, выйдя из покоев королевы, она поспешила найти глазами Гриньо. Тот, увидев взволнованный взгляд юной фрейлины, улыбнулся в усы. Ему необходимо иметь своего человека в ближайшем окружении королевы, а Анна Болейн умна, несмотря на юный возраст... Именно благодаря возрасту на неё меньше всего падет подозрение. Поэтому он смело приблизился к ней, и они долго беседовали в нише окна, на виду у всех, отнюдь не вызывая никаких предосудительных кривотолков.
А ведь вызвать кривотолки при французском дворе было легче легкого! Если политические новости иногда и обсуждались, то куда больший интерес вызывали альковные тайны и вытекающие отсюда любовные интрижки. Двор Людовика XII обожал скандалы, сплетни, взлеты и падения. В Англии на этот счет картина выглядела более достойно: там обычной темой считалась политика, а любезность и ухаживания очень модными – благо, женщин там было меньше, чем мужчин, и ни одна придворная дама и фрейлина не оказывались без кавалера. Но вот амурные похождения, выходившие за рамки благопристойности, были не в чести, ибо и король Генрих, и королева Катерина строго следили за нравственностью своего окружения. Во Франции же под прикрытием строгих правил царил тайный, и тем более изощренный разврат. К тому же герцог Франциск открыто поощрял плотские радости, а Людовик, если и осуждал подобные нравы, то ничего не предпринимал, чтобы их обуздать. Поэтому на фоне общего добронравия тайные связи были делом обычным, и вряд ли при дворе нашлась хотя бы одна невинная девушка, или один вельможа, не имеющий пару-тройку любовниц, коих навещал по очереди... если не всех сразу. И это при том, что принцесса Клодия славилась своей набожностью, Луиза скрывала свою связь с Бурбоном под прикрытием дружбы, а её дочь, элегантнейшая и популярная особа, запиралась по ночам в спальне на засов, особенно после скандальной истории с дерзким Бониве. И все же слухи росли, один пикантнее другого. А когда молодая королева начала откровенно поощрять ухаживания «своего зятя и милого племянника» мсье Ангулема – двор был почти шокирован.
Но, как бы это ни звучало парадоксально, проявить симпатию к Франциску Мэри велел сам король. Мэри была поражена его просьбой, но Людовик поспешил объясниться:
– Ангулемы – самая сильная партия при дворе, и многие делают на них ставку. Поэтому вам, Мари, следует использовать свое очарование и шарм, чтобы увлечь Франциска, переманить на нашу сторону и тем самым вбить клин меж Ангулемами, разъединить их. Мне нравится, что вы сдружились с мадам Маргаритой и злите этим Луизу Савойскую. И если вы добьетесь симпатии этого шалопая Франсуа, чтобы он находился скорее под вашим влиянием, а не матери, тогда нам легче будет услать герцогиню Луизу, эту подстрекательницу смут и раздоров. Вы понимаете меня, ангел мой? Вам следует быть одновременно любезной и осторожной. Очень осторожной, – сделал он нажим на последних словах.
Людовик понимал, какую опасную роль поручал королеве, как понимал и то, что сам дает ей шанс увлечься Франциском. Но он считал, что его супруга достаточно умна, чтобы не зайти слишком далеко, когда он сам будет следить за ней и зятем.
Итак, Мэри сразу была вовлечена в водоворот придворных интриг: молоденькая девочка, ещё плачущая по ночам о своей утерянной любви. Но её новое положение и острота событий вскоре увлекли её.
Двор выехал из Абвиля вскоре после свадебных торжеств. Благо, что погода улучшилась, словно стремясь сторицей возместить то ненастье, с какого началась дождливая, ветреная осень. Теперь же над миром сияло ясное теплое солнце, дороги быстро просохли, синева неба стала ослепительной, а леса и рощи под солнцем вспыхнули золотом и багрянцем осени.
Королевский кортеж под музыку, шутки и смех двигался в сторону столицы. Скрипели колеса возков и фургонов, покачивались укрепленные на сильных фламандских лошадях золоченые носилки, гарцевали всадники. Утренние, прохладные росы быстро сменялись мягкими теплом и прозрачной легкостью осеннего воздуха, блестящего легкими паутинками, плавно парящими в лучах солнца. Короля Людовика несли в роскошном паланкине, к которому стекались толпы народа, приветствуя своего повелителя. Мэри вскоре поняла, что Людовика французы очень любили: после тяжелого правления двух его предшественников царствование этого мудрого монарха принесло стране мир и процветание. Люди богатели, забывали прежние страхи и искренне молились за своего такого скупого и скромного в личном обиходе старца, создавшего Франции полную казну и давшего ей богатство и могущество. На его новую жену все глядели с восхищением и любопытством. Как же она отличалась от угрюмой, болезненной Анны Бретонской! И толпы французов громко приветствовали её.
А Мэри упивалась почестями, ей нравилось это путешествие с приятными сюрпризами, которые устраивал герцог Франциск, ей нравилась Франция с её аккуратными беленькими домиками, яблоневыми садами, подстриженными живыми изгородями вдоль дорог. И если бы не ночи с Людовиком, который по-прежнему успешно (но все-таки чаще неуспешно), пытался дать стране наследника, её положение как королевы Мэри бы очень нравилось. Но даже эти неприятные ночи уже не пугали её так, как прежде, – она смирилась и терпела, оставаясь холодной и покорной. Людовика это устраивало, он и не ждал от молодой жены, что она заведется и ответит на его ласки. Во-первых, он не обольщался насчет её чувств к себе, а во-вторых, король, который познал в молодости самых чувственных куртизанок и шлюх, а потом шестнадцать лет делил ложе с холодной и замкнутой Анной Бретонской, сделал вывод, что чувственность – это удел низших сословий или развратников, а достойные люди, тем более короли, даже в постели проявляют благонравие, и их близость должна быть направлена только на зачатие наследника. Посему, застони под ним Мэри, разметайся по постели, Людовика бы это только возмутило. А так он спокойно засыпал, утром же дарил жене очередной подарок, стремясь вызвать её улыбку, получить её благодарность.
Придворные заметили увлечение короля и довольно хихикали. Где его обычная скупость и так надоевшие всем рассуждения о скромности и благочестии? Где та сонная, вялая атмосфера, присущая времяпрепровождению короля, пока двор возглавляла эта скучная женщина Анна Бретонская, которую все за глаза называли «весталкой»? Теперь же Людовик словно поставил своей основной целью развлекать и веселить это юное, непредсказуемое существо – свою жену. И двор добродушно, но цинично посмеивался над стариком, с особым интересом наблюдая за отношениями королевы и герцога Ангулемского. Мэри ласково величала его «мсье племянник», он её «мадам королева», и глаза обоих при этом блестели весельем.
Кортеж сделал остановку в городе Бове – королю нужно было отдохнуть и отдать распоряжения по поводу торжеств в Париже. А чтобы его красавица жена не скучала, он велел Франциску развлечь её охотой.
Осень – самый сезон охот, и молодой герцог постарался, чтобы лов произошел по всем правилам и молодая королева получила истинное удовольствие, не меньшее, чем он сам, заядлый охотник. А королева... Разрумянившаяся, растрепанная, в малиновой амазонке, опушенной мехом, она выглядела столь восхитительно... что Франциск не удержался, чтобы не устроить с ней встречу наедине. То есть почти наедине – ибо, когда он ускакал вместе с королевой к лесному озеру, их сопровождали несколько гвардейцев и дам королевы. А также его друзья Монморанси и Бониве, первому из которых вменялось отвлечь гвардейцев, а второму занимать дам, дабы те не слишком следили за королевой. И когда Франциск и Мэри, прогуливаясь вдоль берега лесного озера, скрылись за ветками с ещё не опавшей листвой орешника, они фактически оказались наедине. Франциск сразу пошел в наступление.
– Какую игру вы ведете со мной, мадам?
– Игру? – Мэри изо всех сил старалась казаться удивленной.
– Вы кокетничаете со мной, вы улыбаетесь мне, вы заигрываете...
– Сударь, я и не подозревала, что вы столь превратно истолкуете мое чисто родственное внимание.
– Родственное внимание? О нет! Вы играете мной, моим сердцем... вы просто изводите меня. Маните... и в то же время избегаете.
– Разве? По-моему, я уделяю вам достаточно внимания. Если же вы имеете в виду нечто большее, то замечу, что у меня есть супруг, и мой долг – быть верной ему.
Подойдя к воде, она посмотрела на свое отражение, как в зеркало, и поправила выбившиеся из-под чепца волосы. Мэри услышала, как герцог приблизился, увидела его отражение в воде и быстро повернулась.
– А если я сейчас поцелую вас? – с легкой хрипотцой в голосе спросил Франциск. – Если обниму, приласкаю... вы и тогда будете напоминать мне, о важности долга перед старым мужем?
Его взгляд обволакивал волной тепла, но Мэри нашла в себе силы отвести его протянутые руки. Она королева, а он более чем кто-либо заинтересован в её падении.
– Как вы смеете, сударь? Уйдите. Я хочу побыть одна.
– Но ваши глаза говорят совсем иное. Они просто умоляют меня остаться.
– Вы излишне самонадеянны.
– Не спорю. Но ведь именно это и нравится вам во мне! И прежде чем она опомнилась, он поцеловал её. Быстро, пылко, умело, с зажигающей страстью. От изумления у Мэри перехватило дух. Поцелуй молодого герцога не был ей неприятен, особенно после вожделеющих, мокрых губ Людовика. И все же Людовик верит ей, и они вместе должны противостоять Ангулемам. Да, девочка Мэри повзрослела и понимала, что есть нечто большее, чем идти в угоду своим желаниям; этому её учил ещё Брэндон. Мысль о Брэндоне окончательно отрезвила её – это было чистое и вечное чувство. А Франциск... Она заметила победное выражение его глаз, и это полностью вернуло ей самообладание. Ведь его уверенность зиждилась исключительно на том, что ни одна женщина не могла устоять перед ним.
Она вырвалась.
– Вы слишком многое позволяете себе, мсье племянник!
Но его темные глаза смеялись.
– Хотел бы я позволить себе ещё больше... много больше.
Мэри отвернулась и пошла прочь, почти побежала, но вдруг остановилась и стала смеяться. Он тоже засмеялся и кинулся догонять её. Какое-то время они бегали и хохотали, как дети, пока строгая мадам д’Омон из свиты королевы не поспешила прервать эти игры, заявив, что они отсутствуют слишком долго и это может быть неправильно истолковано. Несносная баронесса д’Омон! Она вечно вмешивалась в дела Мэри, повсюду совала свой нос, давая наставления. К тому же мадам д’Омон была человеком Ангулемов, и Мэри не могла так просто услать её. Особенно если учесть, что сия опытная дама, служившая ещё Анне Бретонской, чудесно справлялась со своими непосредственными обязанностями – следила за багажом королевы, её гардеробом и личными вещами, стараясь, чтобы в пути королева ни в чем не испытывала неудобств. Однако именно эта дама д’Омон и доложила Луизе Савойской о поведении её сына и королевы во время охоты. Луиза не на шутку испугалась. Она давно наблюдала за Франсуа и невольно отмечала в их отношениях с королевой все те признаки, какие ведут к взаимной симпатии. Поэтому она, решив пресечь все сразу, вызвала обоих детей, Маргариту и Франциска.
– Королю понадобился отдых в Блуа, – говорила она, нервно меряя шагами покой. – Эта рыжая распутница утомляет его величество сверх меры. А главное, настраивает его против вашей матери. Не далее как сегодня король намекнул, что мое присутствие вовсе не желательно на торжественном въезде в Париж и на коронации. Вы слышали – он отсылает меня!
Разумная Маргарита осторожно заметила, что её матушка столь откровенно высказывает свое неодобрение женитьбой короля, что Людовик и не мог поступить иначе.
Герцогиня лишь досадливо отмахнулась от дочери.
– А что скажешь ты, мой ненаглядный Цезарь? Подумай, если мы покинем двор короля, покинем все вместе, а заодно уведем всех своих сторонников, окружение Людовика много потеряет. Его свита станет жалкой, и все торжества по поводу его смехотворной третьей женитьбы будут обречены на провал.
Она с нетерпением ожидала, что скажет сын. Он же невозмутимо понюхал свой благоухающий духами платок, посмотрел на перстни, сверкающие на его длинных холеных пальцах... И по тому, как он медлил, Луиза уже поняла, каков будет ответ. Она сумела вовремя взять себя в руки и выслушала его даже спокойно. Франциск же говорил, что он не может покинуть двор, пока он ещё первый наследник, и ему не следует ссориться с королем. И если то, что Маргарита не смеет покинуть двор, так как не должна покидать мужа, – чистая отговорка, Маргарита мало когда подчинялась супругу, то Франциск просто обязан присутствовать на всех церемониях, коронации новой королевы, увеселениях и турнирах.
Луизе пришлось смириться. Её дети выросли, у них на все имелись свои взгляды, свои устремления, и они не откажутся от веселой придворной жизни ради того, чтобы посеять смуту в королевстве. Возможно, они и правы – смута сейчас ни к чему. Ведь как стало недавно известно Луизе, Мария Английская как раз сегодня вечером поняла, что не беременна, а Людовик за эти три недели последовавшие после свадьбы, просто истаял от желания сделать наследника. Может, сие и в самом деле окажется ему не под силу, может, он сам загонит себя ради молодой жены, и тогда корона все равно достанется Франциску. А страна должна перейти к нему не разоренной раздорами, а сильной и единой, с полной казной – такой, какой сделал ее Людовик Двенадцатый. И Луиза спокойно отпустила детей. Что ж, пусть они повеселятся. Она же уедет, но даже после её отъезда все должно оставаться у неё под контролем. Герцогиня Ангулемская вызвала к себе Гриньо и баронессу д’Омон – людей, которые должны были стать её глазами и ушами как при королеве, так и при её беспечном сыне.
А Мэри в этот поздний час сидела на своей широкой постели, обхватив колени и глядя на потрескивающие в камине поленья. Сегодня она выяснила, что не беременна. Вообще-то Мэри даже обрадовалась этому, а главное, теперь, во время месячных, она освобождалась от присутствия в своей спальне Людовика. В принципе, Мэри уже не боялась короля, хотя по-прежнему содрогалась от его прикосновений и бесплодных усилий сделать наследника. Но все же, как упоительно вот так просто сидеть в одиночестве, обтянув колени шелком рубахи, смотреть на огонь, попивать легкое вино с кусочками сыра и не заставлять себя уснуть, когда задремлет супруг... Или не вскакивать среди ночи, когда он просыпается и просит то принести воды, то подбросить поленьев в огонь, то разыскать ему тапочки, когда старый король среди ночи вдруг решит отправиться в уборную...
Мэри взлохматила себе волосы и безмятежно раскинулась на широком ложе. Шелковые простыни приятно пахли лавандой и свежестью, вскрытые лаком резные грифоны, поддерживающие балдахин над кроватью, слегка отблескивали в пламени камина, и казалось, что их выпуклые глаза лукаво косятся на дурачащуюся в постели девушку. Боже, как же, оказывается, хорошо спать одной! Итак, она не беременна. А значит, она может вспомнить свою затаенную мечту о Брэндоне. Признаться, в суете дворцового переезда и среди всех придворных хлопот ей редко удавалось подумать о нем. Кроме того, её постоянно отвлекал Франциск.
Она вспомнила сегодняшний инцидент у лесного озера и тихо рассмеялась. Как он смел! Какова дерзость! И все же Мэри не чувствовала недовольства.
Невольно она начала сравнивать Чарльза Брэндона и Франциска. Чарльз осторожен, рассудочен, его постоянно надо было соблазнять, Франциск же самоуверен, напорист – тут уж не соблазнять приходилось, а отбиваться. И, к своему удивлению, Мэри поняла, что ей это порой в тягость. Деятельная по натуре, она, скорее, сама была готова стать ловцом, чем подчиниться, стать покоренной жертвой. Ей нужна была свобода выбора, именно поэтому она так восставала против обычая быть избранной... проданной. А эти двое владевшие её помыслами мужчины... она вновь и вновь сравнивала их. Чарльз находился далеко, он был недосягаем; Франциск же, только помани, сам шел навстречу. Чарльза она выслеживала, охотилась за ним, добивалась, находя в этом вызов, азарт, и с ними – страх быть отвергнутой, но в Мэри это только распаляло желание добиться своего. Это была опасная и азартная игра, доведшая её чувства до апогея, какого она и сама не ожидала, в ней слилось всё – её любовь, желание победить, бросить вызов всему свету... Это было мучительно и сладко... И так глубоко! Мэри вся тогда превратилась в любовь к Брэндону, жила одним ожиданием встречи с ним.
Франциск же... Мэри начала понимать, что, когда тебя саму так добиваются, тоже приятно, но не так волнующе, скорее любопытно и весело. Не так всепоглощающе, но забавно... Она получала искреннее удовольствие от ухаживания и комплиментов молодого герцога. Хотя разве этот любитель прекрасного пола не стремился получить от неё то же, что и от всех остальных женщин? Мэри частенько приходилось ставить его на место, как когда-то Брэндону её саму, а Мэри по себе знала, как это распаляет. Да, теперь ловцом оказался именно Франциск. Она же дичь, у которой есть только один достойный предлог отказать ему – поставить между ними её высокое положение королевы и верной супруги старого Людовика. Но у неё оставалось ещё нечто. Её мечты о Чарльзе Брэндоне.
В последних числах октября двор торжественно въехал в столицу. Светило ясное приветливое солнце, и также приветливо выглядели лица парижан. Казалось, весь город высыпал встречать новую королеву Франции: палили пушки, звенели колокола, повсюду толпились люди, виднелись их улыбающиеся лица, орущие глотки и колышущиеся руки, напоминавшие море водяных растений.
У ворот Сен-Дени королевскую чету ждала триумфальная арка, украшенная двумя колоссами, хлопавших глазами и разводивших руками. На шеях их висели королевские гербы, а на цоколе арки были выбиты четыре фигуры – буржуа, служащий, дворянин и крестьянин. За аркой кортеж ожидала красочная мистерия: там двигались драконы, взлетали ангелы, танцевала королевская лилия в окружении добродетелей. Они ехали дальше, и картины сменялись – среди лепестков цветов плясал Вакх, выступали Давид и царица Савская, Правосудие и Морская Звезда. Зрелище было роскошное, сцены продуманы с блеском, костюмы великолепны.
Затем королевский кортеж проследовал мимо церкви Сен-Жак-де-л’Опиталь. В этот момент откуда-то сбоку к царственной чете подъехал Франциск в роскошном костюме из черного бархата и золотой парчи. С его берета свисало белое перо цапли, прикрепленное сверкающим, как солнце, алмазным аграфом. Франциск дважды вздыбил своего огромного вороного жеребца, и зрители закричали с удвоенной силой, зааплодировав ему. Франциск послал толпе воздушный поцелуй – он был бы не он, если бы не привлек к себе внимание, словно стремясь урвать толику почестей у королевской четы.
– Дядюшка, – улыбнулся он королю, весело подмигнув Мэри, – мадам, вы довольны встречей?
– Да, о да! – веселилась Мэри.
Людовик, почти полулежа в огромном седле с высокими луками, устало спросил:
– Что вы ещё нам уготовили, Ангулем?
– Скоро увидите!
И он ускакал, приветствуемый восторженными криками толпы. У Мэри горели глаза. По сути, она только сейчас стала ощущать себя королевой Франции. Блистательная Мария Английская! Кто бы поверил сейчас, что ещё недавно она жила в старом замке с ничтожным штатом прислуги и ходила в штопаных платьях. Теперь это казалось сном. А действительность... Вот она, перед ней.
Фасады домов были увешаны коврами, гобеленами, гирляндами из цветов и листьев, из фонтанов било вино, играла музыка, люди плясали и веселились. Правление Людовика было серым, будничным, и все говорили, что уже давненько не наблюдалось подобных развлечений. Что ж, если молодая королева заставила скупого Людовика так раскошелиться, то честь ей и слава. Может, теперь настанут иные, более веселые времена и, даст Бог, эта румяная девочка-королева одарит их монарха законным наследником. Если не загонит в могилу – вон как удручающе плохо выглядит их добрый король...
Но о чем бы ни судачили люди, праздник пришелся всем по вкусу. Такие долго не забываются. И устроил это веселье, все организовал и подготовил молодой герцог Ангулемский. Вот уж воистину славный малый – у него из-под носа уводят наследство, а он устраивает празднества, радует всех. Надо и за него помолиться. Ведь если у короля с рыжей англичаночкой ничего не выйдет, королем станет именно Ангулем. Так что слава новой королеве, храни, о Боже, доброго Людовика, и да сопутствует удача веселому Франциску!
Королевский кортеж приблизился к Сене. Впереди, на переправе к острову Сите, процессия миновала мост Нотр-Дам, затянутый коврами, с которого пускали сотни голубей. На воротах перед Дворцом Правосудия, в котором должен был происходить праздничный банкет, установили богатые ложи, где сидели улыбающиеся девушки в костюмах нимф и наяд и сыпали на головы проезжающих лепестки цветов и посеребренные розы. Все античное было очень модно, и Франциск покровительствовал этому веянию, пришедшему во Францию из благословенной Италии – самой популярной и возвышенной страны Европы, распространившей на всю Европу свои обычаи и вкусы Возрождения.
В величественной церкви Целестинцев состоялась торжественная месса и оглашение брака короля и Марии Английской. Чуть позже, в огромном зале Дворца Правосудия Мэри представили отцов города и представителей духовенства. Огромный готический зал Дворца Правосудия невозможно было узнать. Куда только подевались его холодная пустота и официальная помпезность! Теперь тут повсюду виднелись тканные золотом ковры, огромные букеты и гирлянды цветов, целые каскады ароматизированных свечей, а готические, выгнутые арки под потолком пестрели множеством вымпелов, стягов и хоругвей. Высокие многоцветные окна вымыли от многолетней пыли, и они сияли, как огромные бриллианты, бросая яркие блики на великолепный банкет, устроенный отцами города в честь королевы.
А какие блюда подавались на этом банкете! Это же целые произведения искусства, которые не только можно есть, но которые сами по себе являлись зрелищем. На огромных подносах внесли золоченого феникса, который бил крыльями и сам разжигал под собой огонь; дракон из рыбьего мяса, стреляющий из пасти петардами и испускавший дым; Святой Георгий из сыра, который вел сахарную Орлеанскую деву против англичан. Мэри пропустила акцент этого блюда, намекавший на давнишнюю вражду её соотечественников с новыми подданными. Она куда больше обращала внимания на поддерживаемую механизмами битву петуха и зайца, которые боролись, пока не рухнули на блюдо и на огромные пироги – сахарные, мясные, бисквитные, из которых, когда их разрезали, вылетали стаи живых птиц. Франциск, прислуживавший королеве, казался доволен произведенным на неё впечатлением, в то время как Клодия (в этот день она чувствовала себя неважно, но всячески скрывала недомогание) подавала салфетку и воду королю. Порой Клодия бросала на мужа измученные, усталые взгляды, словно моля отпустить её. Но герцог словно забыл о ней, глядя только на королеву, порой нашептывал ей комплименты, давал разъяснения по поводу того или иного удивительного блюда.
Пир затянулся до глубокой ночи: игры, представления, речи, танцы и немыслимый фейерверк, осветивший шпили и башни Парижа в полночь.
Мэри была восхищена и очарована. Ей положительно нравилось быть королевой. Если бы только Людовик не проявлял к ней такое частое внимание, не обнимал и целовал при всех, словно желая подчеркнуть, что только благодаря его воле она удостоилась всего этого. Слишком явное проявление чувств с его стороны, как и прежде, смущали и нервировали её, заставляя помнить, что платой за блеск и честь её положения является её молодое здоровое тело, которое она обязана предоставлять ему.
И этой ночью, как ни был утомлен Людовик, он по-прежнему ставил своим первым долгом сделать ей ребенка. Мэри была податлива и, благодаря усталости, почти равнодушна. Скромна, как говорил Людовик. Он же, поставив перед собой цель, словно был уверен, что если в эту ночь... именно в эту ночь в его столице, в его любимом парижском дворце Ла Турнель, он овладеет ею, она непременно забеременеет. Мэри почти спала, когда король, усердно покопавшись под её рубашкой, помяв грудь и потрогав между ног, наконец-то ощутил достаточно сил, чтобы, забравшись на неё, погрузиться внутрь... Неожиданно Мэри поняла, что что-то случилось. Людовик вдруг стал неподвижен и очень тяжел. Она позвала его, даже потрясла – он не отзывался. Она не на шутку испугалась, толкнула короля, и он тут же свалился с неё. В слабом свете ночника она видела его закрытые глаза, обмякший рот, бессильное тело... Мэри дико испугалась и неистово дернула за шнурок звонка, созывая придворных.
Оказалось, что с королем случился обморок из-за переутомления. Лекарь короля даже не сразу смог привести его в чувство. А когда Людовик, придя в себя, увидел, что спальня полна народу, то какое-то время молчал, а потом поглядел на Мэри сердито и жестом велел всем удалиться, предварительно приказав под страхом смерти молчать о случившемся. Хотя сам монарх понимал, что это тщетно.
– Вот что, ангел мой. Мари, никогда больше не поднимайте переполох по столь пустячному поводу, – довольно сухо сказал он жене.
– Но я испугалась... Я думала...
Людовика несколько смягчил её виноватый вид.
– Давайте договоримся, ангелочек, что если подобное ещё раз случится, вы не будете поднимать переполох. Гм... обморок. Я ведь уже не молодой человек, Мари. А на будущее учтите – вот в том поставце, в левом верхнем ящике находятся нюхательная соль и душистые средства для смачивания висков. Постарайтесь сначала справиться своими силами.
– Вам надо остеречься, государь, – запинаясь, начала Мэри. – Эти праздники так утомительны…и в вашем возрасте...
Она не договорила, боясь обидеть его. Но он воспринял её слова даже добродушно.
– Вы абсолютно правы. Мари. Следует быть осторожнее. Однако для всех мы должны остаться новобрачными, предающимися каждую ночь плотским утехам, дабы дать короне наследника. Поэтому я каждую ночь буду приходить в вашу опочивальню, но мы будем просто засыпать... пока я не почувствую; что вновь набрался сил.
Такая постановка вопроса устраивала обоих. Просто спать на необъятной постели, в которой могли бы поместиться ещё человек пять-шесть, и муж не будет к ней прикасаться! Мэри искренне пожелала, чтобы так дальше и было.
А на следующий день весь двор шептался, что молодая королева своим неугомонным пылом довела супруга до обморока. Спасало положение невозмутимое поведение самого короля, который по-прежнему при всех обнимал и целовал жену. Что же до Мэри, то она еле сдерживала свой гнев, Когда фрейлины поведали, о чем говорят подданные. «Можно подумать, что они и в самом деле уверены, что я млею от ласк Людовика и не даю ему покоя», – сердито думала она.
Предел сплетням положил не кто иной, как Франциск. И хотя первой фразой, которую он сказал, узнав, что Людовик теряет сознание от бесплодных попыток, была: «Это самая приятная новость за последние двадцать лет его жизни» – а Франциску было двадцать лет, – но когда он увидел смущенную и обиженную королеву, то невольно проникся к ней сочувствием. И все эти слухи... Франциск смотрел на соблазнительную ложбинку в вырезе её корсажа, на шелковистую кожу плеч, на изящные кисти рук – все это было доступно этому старому сатиру Людовику! Настолько, что тот даже терял сознание. И Франциск ощутил ревность. Черт возьми, его просто бесит это смакование интимной жизни королевской четы, он не может слышать этого! И он первым оборвал смешки своих друзей, заявив, что если они хотят далее оставаться таковыми, им следует избрать иную тему для обсуждения.
Все последовавшие за этим дни молодой Ангулем был очень занят, мечась между Сен-Дени и Парижем, подготавливая все к церемонии коронации, и поэтому с Мэри виделся редко. Людовик тоже был занят – за дни торжеств и празднеств накопилось немало дел и с таможенными платежами, и с делами в Италии, и с увеличением армии, и с делами юриспруденции. Король относился к своим обязанностям серьезно, он всегда говорил, что дела Франции превыше всего, и ради этих дел даже готов был отказаться от общения с молодой женой. Ведь для встреч у них была спальня, которую он посещал регулярно, причем в постели они только беседовали, лежа на разных концах этого монументального, роскошного сооружения – королевской кровати.
Днем Мэри была предоставлена самой себе: принимала посетителей, обсуждала предстоящие торжества, примеряла наряды. Она ознакомилась с любимой резиденцией Людовика – дворцом Ла Турнель, которую он предпочитал угрюмому Лувру и разваливавшемуся, необжитому дворцу Сен-Поль. Ла Турнель же представлял собой прелестный, широко задуманный ансамбль с красивыми павильонами, легкими башенками, извилистыми галереями, большими залами, уютными покоями, сквозными бельведерами и целым лесом шпилей, дымовых труб и флюгеров. Мэри нашла Ла Турнель прелестным и комфортным. Было, правда, несколько непривычно, что королевская резиденция находится в центре столицы. В Лондоне в самом городе таковой не имелось, а все королевские дворцы её брата – Виндзор, Вестминстер, Гринвич, Ричмонд – находились за его пределами. Теперь же Мэри слышала по вечерам сигнал к тушению огней, которому подчинялись и дворцы, просыпалась от звона колоколов многочисленных церквей Парижа, улавливала постоянный шум окружавшего большого города. Из своих окон она видела вокруг множество городских строений и башен, видела вечно живую, полную деятельности Сену, по которой взад и вперед сновали баржи с товарами, лодки с зерном, челноки... Мэри нравилось наблюдать за всегда оживленной, отражавшей небо, водой. К реке примыкал лишь один из флигелей дворца, самый уединенный и необжитой, основной же ансамбль строений находился в отдалении от реки, подальше от сырости, что очень ценил Людовик, и чему отдала должное и Мэри. Если же ей хотелось увидеть город, толпу, то она по узкому переходу уходила в дальнее крыло дворца, а если возникало желание погулять – в её распоряжении находился прекрасный парк, окружавший Ла Турнель, с его клумбами, аллеями и выполненными в духе античности беседками.
В прогулках королеву часто сопровождала её падчерица Клодия.
– Мой отец любит Ла Турнель, – говорила принцесса, прихрамывая, идя за Мэри Английской. – Здесь все невольно напоминает о пребывании в долине Луары. Белые стены, высокие окна, парк, плеск реки...
Мэри почти не слушала её, подставляя лицо ласковым, неярким лучам октябрьского солнца. Стояла восхитительная осень. Листья винограда выделялись ярким пурпуром на белых колоннах беседок, вверху горела золотом листва лип, берез и дубов. Листья медленно опадали, кружа в воздухе, желтым ковром покрывая лужайки. Ещё цвели поздние розы, но выглядели уже очень хрупкими, словно чувствуя угрозу увядания. По темным водам искусственных каналов скользили белые лебеди. Мэри кормила их, глядя туда, где ажурные решетки загораживали выход каналов в Сену.
– Что ты сказала, Клодия?
Принцесса растерялась. Оказывается, королева почти не слушала её...
– Я говорю, что Сена не идет ни в какое сравнение с красавицей Луарой.
– Вот как? Но может, ты просто тоскуешь по тем местам? – без всякого интереса спросила королева, посмотрев на Клодию едва ли не с жалостью.
Клодия, если присмотреться, казалась вполне хорошенькой. Но немного близорука, немного хрома, немного сутула... В ней не было ничего интересного: скучная и серенькая, как её серое простенькое платье. И девиз принцесса себе избрала соответствующий: «Простая с простым, смиренная со смиренными». Но смиренной Клодия была со всеми, вплоть до прислуги; в ней не наблюдалось ничего царственного: ни манер, ни осанки, ни остроты ума. Святоша, прячущая за показным смирением свою никчемность.
Людовик просил Мэри быть понежнее с его дочерью, и Мэри старалась хоть как-то сблизиться с падчерицей, которая была всего на год старше её самой. Она жалела её, ведь Клодии явно не сладко, когда её горячо любимый, обаятельный супруг совсем не отвечает на её чувства, а флиртует со всеми женщинами подряд, включая саму королеву. Хотя порой Мэри понимала Франциска. От Клодии веет такой скукой, что все время тянет зевнуть. Герцогу Ангулему явно нужна была другая жена – красивая, остроумная, которая бы привлекала к себе внимание, блистала, могла ответить на остроту, флирт, срезать шутника ответным замечанием. И Мэри невольно боялась, что сравнивает этот образ предполагаемой спутницы Франциска с самой собой. Она понимала, почему так несчастны в браке и Клодия, и Франциск, понимала, отчего так противилась их союзу мать Клодии, королева Анна. Но она умерла, и Людовик сразу выдал дочь за Франциска – политический расчет, выгодная сделка. Это можно понять. Но как он мог обречь свою дочь на те же муки, какие прошла с ним самим несчастная Жанна Французская?
И Мэри жалела принцессу, уделяла ей внимание, но вскоре начинала зевать и велела позвать к себе сестру Франциска Маргариту Алансонскую. Вот с кем всегда было весело и интересно! Живая, остроумная, веселая – она действительно казалась очаровательной, несмотря на свой крупный фамильный нос Валуа. С равной легкостью и интересом она обсуждала как государственные дела, так и моду, как дворцовые сплетни, так и поэзию, искусство, науки. Маргарита прекрасно музицировала, остроумно шутила, вела возвышенные беседы, сочиняла стихи, и говорила, что сама хочет написать книгу в духе Боккаччо, в стиле остроумного итальянского бурлеска. Мэри всегда было хорошо с Маргаритой, которая придерживалась смелой, почти революционной теории равенства полов.
– Бог сотворил мужчин и женщин равными, и если мы почитаем Библию, то убедимся, что Христос одинаково относится как к ученикам своим, так и к ученицам. Почему же именно женщина считается менее достойной? Ведь та же Библия говорит нам, что Христос после воскресения первой явился женщине. Поэтому мы должны помнить, что мы равны с мужчинами, и отстаивать свои права!
Сидевшая подле королевы молоденькая Анна Болейн не сводила с Маргариты сияющих глаз, а юная Диана де Пуатье восхищенно улыбалась. Мэри и сама бы пришла в восторг, если бы её женская самоуверенность и желание на равных с мужчинами отстаивать свое право любить не потерпели такой крах. И она колко замечала Маргарите:
– Так почему же вы сами уступили и позволили выдать себя за старого уродливого Алансона?
Маргарита отвечала смелым взглядом.
– А вы? Вы ведь тоже согласились на брак со стариком Валуа!
Крамольные речи! Все вокруг стихали.
– Я сопротивлялась, сколько могла, – невозмутимо парировала Мэри. Вспоминать, как её пороли, было горько и стыдно. – Да, я сопротивлялась и уступила. И это наводит меня на мысль, что миром все же правит воля мужчин.
Маргарита посмотрела на неё с пониманием. Может, им обеим пришлось пройти через одно и то же?
– Бесспорно, мужчины правят миром. Но и мы ведь можем многого добиться! Если, конечно, сами будем так думать и действовать.
Смелость суждений Маргариты импонировала королеве, нравилась её уверенность в себе, умение держаться с мужчинами действительно на равных – не боясь флирта и дерзких шуток, откровенного кокетства, не выходящего, однако, за грань добродетели. Ибо смелая сестра Франциска и в самом деле была добродетельна. Поэтому она и относилась с некоторым презрением к легкодоступным любовницам своего брата. Себе же, как сестре, Маргарита позволяла откровенно обожать его и говорила, что в жизни у неё одна цель – служить ему, быть его рабыней. Даже не боялась сказать, что готова, как служанка, стирать его белье, отдать за него жизнь.
Королеву даже смущала подобная пылкость. Как его смущал радостный блеск глаз Маргариты, когда появлялся сам Франциск. Проведя весь день в делах, успев выкроить время, чтобы поохотиться, написать письма матери, выполнить целый ряд поручений и обязанностей, он выглядел свежим, бодрым, оживленным. Его камзол с прорезями и буфами из тонкого шелка, надушенная смуглая кожа, красиво подвитые под низ черные волосы – все выглядело так, словно он только что вышел из рук портного и парикмахера, а не провел весь день в заботах и забавах. И как он смеялся, как шутил, как был учтив! Мэри не могла поручиться, что её глаза сверкают при его появлении не менее радостно, чем у Маргариты.
С Франциском появлялось все его непременное окружение – Монморанси, Флеранж, Бониве, и начиналось веселье, заигрывания, игры и танцы. Даже мрачноватый солидный Гриньо оживал, отвешивал комплименты королеве и Маргарите Алансонской, одаривал всех подарками: вышитые бисером кошельки, ленточки, ароматные шарики. Для королевы он припас особое подношение – розовые бархатные туфельки с закругленными носами, над которыми вшиты небольшие зеркальца. Пикантная подробность – королева может смотреться в них, стоит только выставить ножку из-под юбки. А потом начинались танцы, и Гриньо первым приглашал в круг маленькую Анну Болейн. Мэри поглядывала на них: что-то частенько этот старый повеса обращает внимание на девочку. Мэри чувствовала ответственность за своих английских фрейлин. Но тут же забывала и думать об этом, когда Франциск приглашал её на танец, Бониве выводил Маргариту, Монморанси молчунью Лизи Грэй... Становилось весело.
Вечером все собирались в трапезном зале. Появлялся король и, ещё озабоченно хмурясь, он уже улыбался своей королеве. А она невольно отмечала, как он старается не хромать, хотя знала, как жестоко его мучает в последнее время подагра, как он старается скрывать эти приступы... Бледный, старый, усталый король Франции.
Она даже испытывала к нему добрую жалость, и ночью растирала ему ноги составом, который сама готовила по рецепту Мег Гилфорд, пододвигала ближе жаровню, ибо последнее время король сильно зяб. Ей же от разведенного в камине огня, от углей в жаровне становилось жарко, и Мэри, сидя в постели в одной рубахе, скрестив по-турецки ноги, ела персик. Людовик порой плотоядно поглядывал на неё, но оставался на месте. Недавний обморок все же сильно напугал его. Ничего, он ещё наберется сил... Мэри была благодарна ему за это, услужливо подавала персик.
Он жевал, и она видела, как скользит его кадык под дряблой кожей. Король, её муж – жалкий, с оплывшим морщинистым лицом, в ночном колпаке. Хорошо, что он не трогает её. А вот поболтать с ним было даже интересно, и она рассказывала ему о своей жизни в Хогли или сама слушала рассказы о его молодости. Один раз король поведал Мэри о том, как увлекался некой дамой Амазией, которая изменяла ему при каждом удобном случае, но которую он всегда прощал; или о том, как в него была влюблена регентша Анна де Боже, а он избегал её любви, даже восстал против королевы с оружием в руках; или о своей долгой любви к Анне Бретонской, став мужем которой, он ни разу не поглядел ни на одну другую даму. Мэри вскоре заметила, что эти воспоминания о былых сердечных победах странно влияют на старого короля. Он возбуждался, оживал, но быстро уставал. Это чем-то напоминало их плотские соития: казалось, что король вступал в связь со своими воспоминаниями. Мэри это устраивало – пусть тешится былыми победами, но не трогает её.
Потом король засыпал, а Мэри ещё подолгу лежала без сна, обдумывая прошедший день и делая выводы из всего сказанного и услышанного, попутно составляя планы на следующий день: кого принять, с кем быть милостивой, кого же, наоборот, поставить на место. И не раз вспоминала данные ей ещё в Англии уроки Брэндона. Теперь его выдержка, умение играть, его цинизм и рассудочность очень пригодились ей, служа образцом поведения при дворе. Брэндон... Днем она почти не думала о нем. Сейчас же... Эти ночи оставались для воспоминаний. О да, у неё, как и у Людовика, тоже были свои приятные воспоминания! Ах, тот безумный момент в Хогли, когда она спряталась в постели Брэндона, или его несдержанные поцелуи, когда он первый раз отверг её. А тот страстный момент, когда он почти раздел её в затемненном покое в Ричмонде...
Мэри начинала ворочаться, метаться, чувствуя, как начинает стучать сердце, с опаской косясь на старого мужа. Хорошо, что Людовик, несмотря на возраст, не страдает бессонницей!.. Бедный король – ей жалко его, но все же она желает его смерти. Она грешница, пусть, но не может пересилить себя, не может не мечтать стать свободной! И хорошо, что от их супружеских ночных разговоров она не забеременеет, а значит, у неё все ещё остается надежда на то, что судьба однажды соединит её с любимым мужчиной. Как сказала Маргарита: «Мы сможем многого добиться, если сами будем так думать и действовать».
Приготовления к коронации новой королевы шли полным ходом. Франциск, державший Мэри в курсе дел, поведал и о большом турнире, который будет устроен в честь коронационных торжеств. И на него обязательно будут приглашены английские рыцари, дабы поддержать честь оружия родины королевы.
Мэри невольно оживилась.
– Кто именно будет приглашен? Франциск сделал неопределенный жест.
– К вашему брату королю Генриху уже отослана заявка, а уж его воля решать, кого он выставит, – и добавил мягко: – Я это сделал, Мари, чтобы у вас изгладилось неприятное впечатление того, как король так негостеприимно услал вашу свиту.
О том, что и он приложил к этому руку, герцог предпочел умолчать. Взглянув на королеву, Франциск заметил её странный, словно бы отсутствующий взгляд.
– Ваше величество, вас что-то взволновало? О чем вы сейчас думаете?
По сути дела, он не имел права задавать ей последний вопрос, но Мэри вдруг ощутила себя пойманной с поличным. Смешавшись, она сказала первое, что пришло в голову: дескать, обдумывает свой коронационный наряд. В этот момент доложили, что королеву просит об аудиенции английский посол граф Вустер, и Мэри, отпустила Франциска.
Когда посол вошел, она, улыбаясь, протянула ему для поцелуя руку.
– Итак, сэр Генри, каковы последние новости яз нашей милой Англии?
Обычно новости были до стандартности неинтересными: король и королева во здравии, двор благоденствует, канцлер Вулси шлет ей привет и наилучшие пожелания. Но в этот раз были два известия, взволновавшие Мэри. Во-первых, у Катерины Арагонской вновь произошел выкидыш. Мэри сразу погрустнела: бедная Кэт, она так ждала этого ребенка, надеясь вернуть себе угасающую любовь мужа! Но, услышав второе известие, она начисто забыла о неудачах золовки. Чарльз Брэндон (она невольно вздрогнула от звука этого имени) произведен в титул герцога Саффолкского! Глаза королевы засияли. Она была так рада, что Вулси это удалось, что Генрих сделал это, так счастлива за самого Чарльза! Он – герцог Саффолк! Он – и её любимая земля с душистым тростником, тенями лесов, древними легендами о феях, сказаниями о набегах датчан... Чарльз владеет всем этим, он герцог! И выходит, значительно приблизился к ней...
Мэри так размечталась, что не сразу услышала обращения к ней Вустера, так что ему пришлось повторно окликнуть королеву. Ей пришлось очнуться:
– Что?
Она не знала, о чем спрашивал её посол и, чтобы скрыть замешательство, заговорила сама. Ведь скоро будет турнир, приедут английские поединщики. Как думает граф, возможно, чтобы среди их числа находился и герцог Саффолк?
Вустер церемонно ответил, что это решает только сам Генрих VIII, милостью Божьей король Англии и, возможно, ещё канцлер Вулси.
– О, тогда я напишу канцлеру! – оживилась королева. «Писать Вулси, чтобы он прислал Брэндона, безопаснее, чем просить брата» – решила она про себя.
– Вы, кажется, о чем-то спрашивали меня, милорд Вустер?
Она заметила на холодном, аристократическом лице посла признаки смущения.
– Не сочтите за дерзость, миледи, но ваш брат интересуется... То есть, я должен узнать у вас...
Он глубоко вдохнул, словно собираясь с духом.
– Король, мой господин, желает знать, как велики надежды, что вы в ближайшее время понесете от Людовика Двенадцатого?
Мэри смутилась, но быстро сообразила, что вопрос о беременности не её личное дело, а забота государственной важности, и Генрих через посла имеет все права интересоваться этим. Она вспомнила засыпающего старого Людовика с недоеденным персиком в руке и улыбнулась.
– На все воля Божья.
Вустер понял, что ни о какой беременности пока не может быть и речи, и поспешил откланяться. Но королева остановила его в дверях.
– Милорд Вустер, вы ведь будете писать его величеству Генриху послание?
– Да. И надеюсь отправить его с первым же гонцом. Мэри вдруг улыбнулась ему почти заговорщически, наигранно небрежно поправив меховой обшлаг своего широкого рукава.
– В таком случае отпишите моему брату-королю, чтобы он не забывал о своей клятве, которую дал мне в присутствии королевы Катерины и канцлера Булей.
Посол недоуменно поглядел на королеву и осмелился спросить, что сие означает?
Мэри надменно вскинула голову.
– Король Генрих сам поймет, в чем дело.

Глава 4

Ноябрь 1514 г. 
Торжества по поводу введения Чарльза Брэндона в титул герцога Саффолкского не получились особо пышными из-за горя, постигшего королевскую семью, после того как Катерина Арагонская неожиданно разрешилась на пятом месяце мертворожденным ребенком мужского пола. И все же, если король и королева переживали свое горе, то для придворных очередная неудача августейшей четы стала уже делом привычным. Обычные показные соболезнования, злословия по углам, праздная болтовня о том, как повлияет сие событие на отношение Генриха к супруге... Но это не являлось основной темой для бесед при дворе. Возвышение Чарльза Брэндона волновало умы куда как сильнее.
Итак, нетитулованный дворянин, герой французской кампании, придворный интриган и друг короля, о котором ещё недавно говорили, что он поплатится головой из-за скандальной истории с принцессой Мэри, теперь стал его светлостью герцогом Саффолком и, по сути, правителем всех территорий Восточной Англии. Ах, сколько же теперь нашлось у него почитателей и сторонников, сколько желающих заручиться его благосклонностью и дружбой! Даже старая родовитая знать Англии – Говарды, Стаффорды, Перси, хотя и шокированные тем, что выскочка Брэндон стал им ровней, все же поспешили первыми поздравить его. Бекингем ездил с ним на соколиную охоту, Перси прислал ему дорогие подарки, Норфолк и Суррей вообще не отходили от него и постоянно подталкивали его к вопросу о помолвке с их родственницей леди Лизл.
А королева Катерина, бледная, болезненная и печальная, лежала в своих затемненных покоях, много молилась, лила слезы, выслушивала утешения и наставления святых отцов, которые теперь составляли большинство её свиты. Усылала она их только тогда, когда ей сообщали о визите короля, тут же начиная суетиться, требуя расчесать и нарумянить себя.
Генрих часто навещал жену. Вот и теперь он взял её вялую, влажную руку своими сильными толстопалыми ладонями, участливо спрашивая:
– Как вы себя чувствуете сегодня, Кэт?
– Уже лучше, государь. Скоро я совсем поправлюсь, и тогда мы сможем попробовать ещё. Конечно, то, что случилось, произошло исключительно по воле Божьей. Господь просто испытывает нас... наши чувства. Но рано или поздно он снизойдет к нашим мольбам, и я подарю вам маленького Тюдора.
Катерина говорила эти слова с некоторой запальчивостью. Её Энри должен поверить ей, иначе... Она уже знала, что кое-кто говорит о возможности их развода, но верила, что такой богобоязненный и щепетильный в вопросах чести человек, как её супруг, не решится на столь позорный шаг. И она жадно ловила его взгляды, а Генрих мягко улыбался ей, жалел... А сам думал о Бесси, надоевшей, неряшливой, глупой, но так легко переносящую свою беременность. Вот кто родит ему сына – Генрих в этом не сомневался. Теперь-то он понимал, что это не по его вине их с Катериной все время преследуют неудачи. И все же она его жена – стареющая, слабая, не способная доносить до конца ни одну беременность. Женщина, с которой он связан навеки, если, конечно... Мысль о разводе ужасала его. Это стало бы позором, пятном на фамильном гербе Тюдоров. Нет, он не хочет этого! И жалеет Катерину, хотя как он считал, жалеть-то надлежит именно его.
Королева увидела на его лице это выражение потаенной обиды и гнева, и от сознания, что та, другая, легко переносит свое положение, ей стало страшно, горько, захотелось плакать. Чтобы отвлечься, она справилась о новом герцоге Саффолке.
– Он шлет тебе свои изъявления сочувствия, – отвечал король. – Сейчас он самая популярная особа при моем дворе. Недаром надменные Говарды так стремятся породниться с ним.
– Помолвка с Элизабет Лизл? – спросила Катерина. – Этот союз, говорят, уже стал притчей во языцех. А Брэндон что, упрямится? Ведь породниться с Говардами – такая честь...
Генрих и сам отлично видел, что для укрепления позиций Саффолка при дворе ему был бы очень полезен этот союз. Почему же такой политик, как Брэндон, не поймет этого? Не оттого ли, что все ещё влюблен в его сестру Мэри? Ведь Генрих нет-нет, да замечал в глазах Чарльза какую-то потаенную грусть, как и замечал, с какой жадностью вслушивается Брэндон в новости из-за моря. Глупец! Мэри Английская не для него, она королева Франции. Как можно настолько забыться, чтобы продолжать мечтать о неосуществимом? Разве и так Генрих не проявил милость, позволив им проститься? Как вообще можно увлечься женщиной настолько, чтобы забыть о своем долге, сделать из своих амурных похождений скандал? Увы, Генрих ещё не знал, что и ему однажды придется испить эту чашу до дна, и из-за прекрасных глаз женщины стать предметом шуток и пересудов по всей Европе...
Сейчас же он с силой хлопнул ладонями по подлокотникам кресла.
– Саффолк обручится с Элизабет Лизл – это дело решенное. Правда, невеста ещё совсем дитя, ей нети одиннадцати лет. Худенький нескладеныш – ни красавица, ни дурнушка. Но однажды она расцветет и ещё родит славному Чарльзу немало крепких мальчуганов...
Он осекся. Да, у Брэндона, у которого и так уже есть дети, есть шанс сделать ещё пару-тройку здоровых парней. А вот он... Генрих посмотрел в напряженное, некрасивое лицо королевы. Ему было жаль её, но одновременно он злился. И почему это рождение ребенка, самое обычное дело для любой женщины, является такой трудноисполнимой задачей для коронованных особ? И ещё он вспомнил о письме своего посла графа Вустера с извещением, что его сестре Мэри так и не удалось зачать от Людовика. Чего она там тянет? Ей надо быть поласковее с Валуа... пособлазнительнее. Ведь этот петух и так стар, его время на исходе.
Генрих встал, поцеловав жену в щеку.
– Отдыхайте, душечка. А я пойду ещё раз просмотрю корреспонденцию.
У себя в кабинете он вновь перечитал послание графа Вустера. Тот писал, что Мэри все почитают и любят, а Людовик просто воспрял в её присутствии, называет королеву своим самым дорогим сокровищем, восхищается её райской красотой. Генрих хмыкнул: одного восхищения в деле зачатия престолонаследника мало. А тут ещё эта приписка – дескать, Мэри напоминает августейшему брату о его клятве. Какова наглость! Ей не о Брэндоне надо думать, а о своем троне и о том, чтобы удержаться на нем... после смерти Людовика, которая, что там таиться, уже не за горами.
Король решил пойти к Вулси. Вот кто всегда умеет найти выход в щекотливой ситуации. Он-то наверняка что-нибудь посоветует.
Рабочий покой канцлера-епископа был весь увешан коврами. При дворе знали, как Вулси любит ковры и скупает их по всему свету. В его кабинете их разве что на потолке не было, и от этого рабочее помещение канцлера выглядело особенно пышным, уютным, хотя и излишне пестрым, демонстрируя показную чрезмерную роскошь, на которую так падок был выходец из низов, «мясницкая дворняжка» короля. Но в этом изобилии скрывался и свой расчет: ковры здесь служили своеобразной звукоизоляцией, создавая покой и тишину, заглушая шум от переполненного людьми дворца.
Огромный стол канцлера был завален бумагами: папками с депешами, свитками, толстыми фолиантами по юриспруденции, законоведению, истории и экономике. Сам епископ Вулси сидел, зарывшись в них с головой. Его секретарю Кромуэлю пришлось даже окликнуть патрона, когда он ввёл короля. Генрих, как обычно, вошел к своему канцлеру безо всяких церемоний, плюхнувшись в кресло у камина, широко раскидывая ноги. Поглядывая на Кромуэля, подающего ему подогретое вино, король с интересом наблюдал, как меняется лицо канцлера: задумчивое, словно отрешенное ещё минуту назад, оно стало любезным, угодливым и внимательным.
– Я в вашем распоряжении, государь.
Жестом выслав Кромуэля, Вулси с поклоном приблизился к королю. Генрих протянул ему свиток, который канцлер быстро пробежал глазами.
– У милорда Вустера деловой, но несколько сухой стиль. Королева Мэри пишет более живо.
– Что? Она писала тебе? И, готов поручиться, наверняка о Чарльзе!
– Да. Не осмелится же она писать об этом августейшему брату? А я... гм, гм... я как бы её поверенный, друг. Она доверяет мне, и просит в письме сохранить герцога Саффолка для нее, даже отправить его на предстоящую коронацию и турнир во Францию. Осмелюсь заметить, государь, ваша сестра оказалась весьма постоянна в своих привязанностях. И это несмотря на то, что её окружают самые блестящие французские вельможи: Франциск Ангулемский, Бурбон, Флеранж, Монморанси...
– К черту её привязанности! – рявкнул король. – Она должна думать не о молодых повесах, а о том, чтобы угодить супругу.
– Она и угождает. Людовик Двенадцатый в восторге от нее. Другое дело, что он, возможно, уже просто не в силах посеять в лоне молодой жены свое семя.
Генрих раздраженно отставил бокал.
– И что же нам в таком случае делать? Ведь если старик Луи отправится в преисподнюю до того, как Мэри понесет, то корона достанется этому задиристому молодчику Ангулему, а он только и помышляет о войнах и походах!
– И о женщинах, осмелюсь заметить.
Генрих искоса взглянул на канцлера и усмехнулся.
– Да, он известный греховодник. Потаскуха в штанах! Что ты так смотришь? Да, я знаю, что он так и вьется вокруг нашей сестры, но не думаешь ли ты, что он женится на ней, разведясь со своей законной супругой? Хотя – клянусь преисподней! – вот было бы славно! Ведь развелся же сам Валуа с болезненной, некрасивой Жанной Французской ради мадам Анны Бретонской, очаровательной вдовы своего предшественника? И Франциск... Я был бы не прочь обсудить с ним этот вопрос.
Вулси улыбнулся.
– Мой повелитель, не кажется ли вам, что мы сейчас делим шкуру неубитого медведя? Король Людовик Двенадцатый ещё жив, а герцог Ангулемский – супруг его дочери, которую регулярно, хотя и по приказу, но посещает в её опочивальне. Принцесса Клодия – дочь очень популярного во Франции короля, и развод с ней принес бы Ангулему немалые проблемы. Да и его мать, которую он весьма почитает, не допустит, чтобы воцарение её сына началось с такого скандала.
Генрих беспокойно заерзал в кресле. Развод... Скандал... Эти мысли порой и ему самому приходили в голову и, надо признаться, ужасали. И вдруг король сказал:
– А если мы дадим Мэри указание... Пошлем тайное послание, что мы не будем в гневе, ежели она благосклонно примет ухаживания Франциска? Я слышал, что страсть частенько туманит ему голову, а наша Мэри, что там говорить, настоящая красавица. Так не все ли равно, от кого она забеременеет: от старого мужа или молодого Франциска? Главное, чтобы её пузо обеспечило ей право на трон!
Вулси задумчиво потер пухлый подбородок.
– В том, что вы сказали, государь, есть свой резон. Но есть и свои «но». Во-первых, если подобное послание к королеве Франции попадет в чужие руки, а мы не должны исключать подобную возможность, то это опорочит саму королеву и рассорит нас с Людовиком. Во-вторых, герцог Франциск, сколь бы он не славился своим сладострастием, далеко не глуп, очень честолюбив и сам может сообразить, во что выльется его любовная связь с королевой. Захочет ли он потерять корону ради сомнительного удовольствия видеть на троне своего бастарда?
– Ты рассуждаешь, как мужчина в летах, – заметил с лукавой усмешкой король, – как государственный муж, и забываешь, сколь сильны могут быть страсти юности.
Вулси подавил улыбку. Его король сам, будучи очень молодым, мог увлечься кем-либо. Но ведь он не позволяет себе этого, всегда ставит во главе угла государственные интересы. Почему же он считает Франциска настолько глупее себя?
Ах, знал бы мудрый Вулси, что именно страсти порой сильнее, чем что-либо, влияют на политику, и что именно Генрих VIII однажды...
А пока Вулси, взяв с подноса один из своих любимейших апельсинов и привычно втянув его аромат, невозмутимо продолжил:
– У мсье Ангулема весьма мудрые советники, одна его честолюбивая матушка чего стоит. И, наконец, касательно самой Мэри Тюдор: она девушка своевольная, гордая, мы не ведаем, насколько сильны её симпатии к Франциску, чтобы судить, согласится ли она впустить его к себе под одеяло. А вот в отношении её чувств к милорду Саффолку мы можем быть абсолютно уверены.
Золотистые брови Генриха удивленно поползли к подвитой челке.
– Как тебя понимать, Вулси?
Тот вернулся к столу, порылся среди бумаг и свитков и взял один из них.
– Я тут составлял список рыцарей, которые выступят за честь Англии на большом турнире в Париже, приуроченном к коронации. И имя герцога Саффолка значится у меня одним из первых.
– Да, он отменный боец, но...
Генрих сделал паузу, не сводя глаз с Вулси. Тот улыбался.
– Думаю, мы совершим доброе дело, если сведем два жаждущих друг друга любящих существа. И Чарльз Брэндон будет вполне в состоянии управиться там, где не под силу старому Валуа.
Генрих все понял и неожиданно покраснел. Дело касалось его сестры, и ему был неприятен тот холодный циничный тон, которым обсуждал этот вопрос его канцлер. Генриху даже вдруг стало жарко в его дорогой, опушенной мехом накидке, он отбросил её тяжелые полы и рванул шнуровку на камзоле у ворота.
– Столько приложено усилий, чтобы оградить их друг от друга... – пробормотал он. – К тому же Брэндон не дурак, и сразу поймёт – если Мэри понесет от него, она будет для него навсегда потеряна.
– Она и так для него потеряна, – улыбнулся Вулси. – Он ведь ничего не ведает об обещании, на основе которого Мэри согласилась стать женой Людовика. К тому же, милорд Саффолк ваш преданный слуга, всем, что он имеет, он обязан исключительно вашему величеству, так неужели он откажет своему монарху в подобной услуге? Очень приятной услуге, отмечу. Ведь как иначе он сможет соединиться с Мэри Тюдор, насладиться её любовью, как не под видом вашего посла, тайного поверенного, которому велено исполнить столь приятную миссию?
Вулси заметил, что королю неловко от прямоты его речей, и тут же постарался сгладить это неприятное впечатление. Брэндону придется обсудить с Людовиком множество дипломатических вопросов, кои позволят ему остаться в качестве официального посла при дворе: уговорить французского короля войти с Генрихом в коалицию против Фердинанда Арагонского, чтобы воевать за Наварру, а из Наварры послать войска на Кастилию, наследство Катерины, так как королева имеет право на Кастильскую корону. Конечно, надо ещё выставить Людовику условие, чтобы он не вмешивался в дела регентши Шотландии, сестры Генриха Маргарет, ибо Франция извечно стремилась оказать давление на Англию через её северного неспокойного соседа – Шотландию. Для этого необходимо, чтобы на него повлияла его молодая жена-англичанка, и никто так не введет её в курс всех дел, как её возлюбленный Брэндон. Да, именно Чарльза Брэндона, герцога Саффолкского, следует послать во Францию в качестве посла. При этом Вустера следует отозвать – слишком он педантичен и щепетилен, чтобы достойным образом свести королеву и Чарльза, зато следует укрепить позиции во Франции Томаса Болейна, человека услужливого и готового на все ради воли своего короля. К тому же его младшая дочь Анна – приближенная Мэри, и им вместе легче будет это устроить.
Вулси намеренно выделил фамилию Болейн. Ибо он уже знал, что Генрих, разочаровавшись в Бесси Блаунт, очень много внимания уделяет старшей дочери Болейна – синеокой красавице Мэри. Симпатия короля к ней была настолько явной, что, несмотря на то, что дело пока не шло дальше галантных ухаживаний, все понимали, к чему это может привести. И сейчас, говоря о Болейнах, Вулси добился желаемой реакции: Генрих подобрел, мечтательно заулыбался. Конечно, Болейны. – они справятся! Как справится и сам Чарльз. Он, Генрих, даже окажет другу услугу, соединив с возлюбленной. А дальше... Конечно, поручение это щекотливое, даже опасное, что там говорить, однако, черт возьми, будет даже забавно, когда на троне гордецов французов окажется бастард славного парня из Саффолкшира!
Вулси выглядел довольным. Ему опять удалось выставить свои планы так, словно они были желанием самого Генриха, и король ушел веселым, лишь у порога, чуть сконфузившись, попросил своего верного Томаса Вулси лично объяснить ситуацию герцогу Саффолку. Ибо, хотя Генрих и был на короткой ноге с Чарльзом, но все же у него язык не повернется приказать тому сделать своей сестре бастарда.
Вулси это понимал и справился отлично, изобразив перед Брэндоном все так, будто у него нет иного выхода. Чарльз был поражен, более того, возмущен. Несмотря на весь свой цинизм и рассудочность, он любил Мэри Тюдор чистой, возвышенной любовью, а из него собирались сделать потомственного самца, сеющего свое семя там, где это не удалось законному производителю! Это было унизительно... и для него, и для Мэри. Но Вулси умел убеждать. Разве не соблазнительно это для самого Брэндона? Ему ведь предлагают то, чего он сам страстно желает – соединиться с любимой женщиной, и именно тогда, когда, казалось бы, на это утеряны все надежды. Потом, ведь не обязательно Мэри забеременеет, а у него будет возможность встречаться с ней, целовать её, наслаждаться... Конечно, это будет опасно, ибо Брэндон должен понимать, чем это грозит. И в то же время, разве эта опасность не придаст особую остроту их любви? Ведь Брэндон рисковал и раньше ради своей безумной страсти к Мэри Тюдор, отчего же колеблется сейчас, когда сам король дает свое «добро» на их любовь? И если что-то, упаси Боже, раскроется, то Генрих как король постарается выручить своего посла как неприкосновенное лицо при дворе иноземного правителя. А Мэри королева, она выше подозрений и так.
Но Брэндон не был настолько наивен, чтобы не сообразить, что лезвие меча во Франции не менее острое, чем топор палача на его родине. Другое дело, что он и в самом деле сможет встретиться с Мэри, заняться с ней любовью... а этого Брэндон хотел безумно. Он ведь тосковал по ней, мечтал, страдал... он хотел её настолько, что воспоминания об их кратких ласках и объятиях вызывали у него боль. Малышка Мэри – своевольная, соблазнительная, страстная, почти умоляющая любить её... И разве сам он ранее не предлагал ей, что, когда она станет женой Людовика, они наконец-то удовлетворят свою страсть? И Брэндон дал себя уговорить. Для всех он ехал во Францию в качестве посла, главы рыцарей, отправляющихся на коронацию и турнир. Собрались они и выехали столь спешно, что опять его помолвка с леди Лизл откладывалась на неопределенный срок.
Брэндон торопился. Едва английские корабли причалили в Кале, и рыцари собрали свое снаряжение, как он велел им тут же садиться на коней и скакать в Париж. На то, что морское путешествие сказалось на многих из них неблагоприятно, он не обращал внимания, каждая задержка в пути выводила его из себя. Когда ночь застигла их в дороге, и им пришлось сделать остановку в Амьене, его спутники просто попадали с коней от усталости. Брэндон же не находил себе покоя и едва ли сомкнул глаза до рассвета. Вскоре он увидит Мэри... Как это будет, смогут ли они встретиться наедине, смогут ли предаться той упоительной страсти, о которой он так грезил? Теперь герцог почти благодарил судьбу за то, что на него возложено подобное поручение. Но теперь Чарльза волновали и совсем иные мысли. Он ведь получал так мало вестей о своей любимой, только общеизвестные сведения: она стала женой Людовика, преобразила его двор, супруг любит её, французы восхищаются ею... Не изменили ли саму Мэри все эти события? Любит ли она его по-прежнему?
Нет, он решительно не находил себе места. А утром, поглядев на помятых, не успевших отдохнуть спутников, Чарльз понял, что не может представить их ко двору в подобном состоянии. И он решился – вызвал маркиза Дорсета, велев тому заняться свитой, привести её в порядок и неспешным маршем двигаться в столицу: Он же выезжает немедленно. У него есть тайное поручение к послу Томасу Болейну, поэтому Дорсету не желательно афишировать отъезд главы делегации: для всех он должен просто отлучиться на время, чтобы потом незаметно влиться в кортеж английских рыцарей.
Выбрав лучшую из лошадей, Брэндон вскочил в седло и поскакал в Париж. Он несся, мчался, летел!.. Ехал к своей милой, которую не видел целую вечность – месяц и несколько дней. Вскоре они встретятся, а там будь, что будет!
За два часа он проскакал без остановки более двадцати лье. Ноги его лошади стали дрожать, бока взмылились, пена летела клочьями. По пути Брэндон потерял шляпу, где-то зацепившись, порвал рукав, и когда он въехал в предместье Парижа, вид его отнюдь не соответствовал внешности знатного английского лорда. Но кошелек его был полон и, щедро раздавая монеты, он быстро отыскал улицу Нонендьер, где располагалась резиденция английского посла Томаса Болейна.
К счастью, Болейн оказался дома. Брэндон увидел его во дворе, следившим за разгрузкой мебели. У Болейна имелось невинное хобби – он просто обожал редкостную, дорогую обстановку, и сейчас внимательно наблюдал, как с фур сгружали резные поставцы, стулья с изогнутыми ножками, лакированные бюро с множеством замысловатых ящиков. Настроение у него было самое благодушное, когда он заметил растрепанного всадника на измученной, едва не падающей лошади, которого пытались задержать привратники. Болейн узнал его и похолодел. Чарльз Брэндон! Друг Генриха VIII и новоявленный герцог Саффолкский, здесь, в таком виде? Лицо посла удивленно вытянулось, но он поспешил навстречу нежданному гостю и, стянув с головы берет, стал расшаркиваться, стремясь выразить сиятельному герцогу полагающиеся почести.
Брэндон упредил его порыв. Быстро соскочив с лошади, он подхватил сэра Томаса под локоть и увлек к лестнице, ведущей в личные покои посла.
– Тише, прошу вас, никаких имен! Мне необходимо переговорить с вами.
Если Болейн был удивлен встречей, то через полчаса он еле что-то лепетал от изумления. Итак, отныне он первый посол при дворе короля Людовика, и главное, что вменяется ему в обязанности, – стать посредником в щекотливом деле свиданий Брэндона и французской королевы! Он собственными глазами прочел это в приказе, подписанном лично королем Генрихом... В следующий момент Брэндон выхватил у него послание и бросил в камин. Болейн молча наблюдал, как корчится и горит пергамент.
– Если все откроется, со мной во Франции поступят точно так же. В лучшем случае, четвертуют, – только и смог он выдавить из себя, – И любовника королевы также, – многозначительно добавил посол, глядя на Брэндона.
Он не любил этого выскочку, и вовсе не горел желанием ставить себя под угрозу ради его плотских утех. Но приказ короля... Здесь, во Франции, все выглядело несколько иначе.
Может, Брэндон сам все поймет и сошлется на невыполнимость поручения?
Брэндон мысленно прикинул перспективы, высказанные Болейном. Четвертование, конечно, удовольствие ниже среднего. Но ради Мэри он готов рискнуть. Он хотел рисковать, черт побери!
– Сэр Томас, вы думаете, я зря чуть не загнал свою лучшую лошадь? Так вот, я прибыл в Париж инкогнито, раньше своей свиты, чтобы никто не знал, что я здесь. Вы найдете предлог, чтобы встретиться с её величеством и сообщить, что я имею поручение от её брата... что встретиться мы должны тайно... желательно в вашем доме. Ведь не будет ничего предосудительного в том, что королева, англичанка по рождению, посетит поверенного посла короля Генриха? Тогда вы сможете рассчитывать на особую милость Генриха VIII и его канцлера Вулси.
Болейн постепенно успокоился и начал соображать. Да, наверное, он сможет это устроить. Королева пару раз навещала его в доме на улице Нонендьер, и он попробует добиться незапланированной аудиенции у неё, ведь его дочь Анна является приближенной особой её величества...
Все же он был очень растерян. Модный плоский берет Болейн одел неловко, сдвинув на самый затылок, приобретя при этом какой-то потерянный вид. Брэндону даже стало жаль его.
– Успокойтесь, сэр Томас. Ведь я больше вас рискую в этом деле, но поверьте, у меня в этом уже есть кое-какой опыт. Помните, в Хогли, когда вы ворвались ко мне ни свет, ни заря? Так вот, Мэри Тюдор тогда находилась в моей постели, а вы так ничего и не заметили.
Болейн только изумленно захлопал глазами. Брэндону пришлось отвлечь его, задав более обыденные вопросы: например, не желал бы сэр Томас распорядиться, чтобы его гостю дали чистой воды? Не может же новоявленный герцог Саффолк предстать перед королевой Франции в столь неподобающем виде! И если можно, что-нибудь из одежды, ибо его гардероб прибудет только через пару дней. Да, где ему ждать её величество? Желательно, в каком-нибудь укромном месте, где он мог бы незаметно встретиться с королевой. Болейн засуетился, отдавая необходимые распоряжения, в то же время напряженно обдумывая, где устроить Брэндону встречу с королевой? Это уже сложнее. В доме полно слуг, а лишние свидетели совсем ни к чему. Что, если это помещение будет не совсем подобающим? Ах, ничего! Тогда он попросит герцога Саффолка расположиться в заднем помещении дома. По сути, там склад мебели, где посол хранит свою драгоценную мебель – поставцы, замысловатые столики, кушетки, богатые кресла. Конечно, это не соответствует высокому титулу гостя, но если он прибыл инкогнито, то не может же посол предоставить ему свою собственную спальню? А на склад почти никто не заходит, не считая прислуги, которая утром там вытирает пыль...
Уже придя в Ла-Турнель, вызвав дочь и попросив её устроить ему встречу с королевой, Томас Болейн все ещё ломал голову над благовидным предлогом, по которому решился навестить её величество. Ждать ему пришлось довольно долго, но он был даже доволен задержкой. Болейн прикидывал в уме то так, то эдак, что он скажет, потом просто начал жалеть себя. Бедный он, бедный! И угораздило же его попасть меж молотом и наковальней – меж волей двух королей! Ах, эта должность посла, такая почетная и такая неблагодарная. Поневоле он вспомнил испанского представителя дона Карозу при дворе Генриха VIII, который являлся там почти посмешищем всего двора с легкой руки самого короля. Кароза хоть ничем не рисковал, ему же, Болейну, попросту предложили стать сводником. И кого? Дерзкого выскочки Чарльза Брэндона и королевы Франции!..
С самым унылым видом Томас Болейн сидел в прихожей королевы, разглядывая снующих туда-сюда пажей, горничных, камеристок, оживленных и озабоченных какими-то делами в эти дни перед коронацией. Из-за двери покоев королевы порой долетали голоса самой Мэри, герцога Франциска, его сестры, слышался их смех. По обрывкам разговора Болейн понял, что они обсуждают коронационный наряд Мэри. Франциск считался известным знатоком и ценителем мод, Маргарита Алансонская славилась своим вкусом и элегантностью, и молодежь явно не желала прерываться ради неожиданного визита второго посла. Тем более, ещё никто не знал, что уже через день Вустер будет отозван и Болейн займет его место. Рискованное место, как оказалось... И сэр Томас от души пожелал, чтобы королева достаточно охладела к Брэндону, чтобы не кинуться на его зов. Хотя, если слова Чарльза о том, что происходило в Хогли, правда... Увы, Болейн подозревал, что это так. Он слишком хорошо помнил, как Мэри Тюдор бегала за Брэндоном и чуть не сорвала из-за него договор с Людовиком.
Наконец в дверях покоев королевы появилась его дочь Анна, сделав отцу знак войти. Он увидел манекен, на котором, сияя роскошью, висело парадное платье королевы – сочный лиловый бархат, пышные рукава с горностаевой подбивкой, золотое кружево, узорчатые россыпи драгоценных аппликаций, мерцание жемчужных узоров... Вокруг, стоя на коленях, ещё крутились вышивальщицы, пришивая бусины, поправляя тесьму и галуны. Сама королева стояла с Маргаритой и Франциском у ниши окна, все трое смеялись. Завидев кланяющегося Болейна, королева с видимой неохотой отделилась от веселой компании и, усевшись в высокое, похожее на трон, кресло («Какие удобные подлокотники», – невольно отметил Болейн, поставила ноги на низкую скамеечку.
– Я слушаю вас, сэр Томас.
Он начал неловко мямлить, что, дескать, хочет преподнести своей соотечественнице-королеве подарок. Нечто из обстановки, но никак не выберет, что именно: есть у него и прелестный столик из лимонного дерева с бесценной круглой столешницей, на которой слои дерева образуют рисунок павлиньего глаза; есть тумбочка из слоновой кости, обложенная позолоченным узором в виде переплетающихся дельфинов; есть подвесной резной шкафчик с прекрасной отделкой из резьбы и металлических арабесок по цветному фону из кожи и бархата. О мебели Болейн мог говорить вдохновенно, как поэт. Глаза королевы глядели на него с легким недоумением, он стал теряться, пролепетав, что будет лучше, если её величество сама прибудет к нему, выберет... Нет, она все ещё не понимает! Действительно, королева недоумевала – с какой стати в самый разгар подготовки к коронации она должна все бросить ради такого несущественного предлога, как самой выбрать подарок? Однако было в несчастном лице Томаса Болейна нечто такое, отчего она догадалась, что все эти разговоры о предметах обстановки не более чем предлог. Послу просто необходимо что-то сообщить ей наедине.
Она мило извинилась перед гостями, жестом отпустив прислугу. В комнате осталась только Анна Болейн, играющая с собачкой. Но сэр Томас по-прежнему нес какую-то околесицу, порой бросал взгляд на Анну и слегка кивал в сторону двери. И Мэри с удивлением поняла, что ему нужно сообщить нечто столь важное, о чем посол не может говорить даже в присутствии собственной дочери. Королеве стало любопытно, и она выслала Анну. Та вышла с обиженным видом и, медленно закрывая дверь, услышала последнюю фразу королевы:
– Продолжайте, сэр Томас. Итак, софа на восточный манер, низенькая и обитая плюшем, напоминающим расцветкой шкуру барса.
Анна Болейн фыркнула. Отец просто бредил в последнее время предметами обстановки. Но королева… Что ей за счастье обсуждать этот вопрос? «Она может назвать что угодно, все будет к её услугам. Ах, наверное, восхитительно быть королевой», – мечтательно подумала юная фрейлина... будущая королева Англии.
А через четверть часа Мэри Английская вышла из своих покоев сама не своя и велела Анне с минимальной свитой сопровождать её вместе с отцом в город. Анна не совсем понимала, что происходит. Конечно, она уже сопровождала королеву в подобных поездках, когда та пару раз отправлялась навестить в особняке Лонгвиля свою дорогую Джейн. Но даже тогда она не была так таинственна и скрытна. Поездка же к послу... чтобы выбрать кое-что из обстановки в подарок... Нет, тут что-то иное. Анна терялась в догадках и вопросительно поглядывала на отца.
Болейн сам был поражен. Двор все время будоражат слухи о нежнейших отношениях, связующих королеву и её «милого зятя», но стоило ему лишь намекнуть о Брэндоне... Какое выражение невероятной радости появилось на её лице, как засияли серебром серые глаза! Невольно Болейн отметил, что отныне благоволение к нему королевы обеспечено, если, конечно, все останется в тайне. Но все же лучше герцогу Саффолку и королеве избрать другое место для своих встреч! Скорей бы Брэндон нашел себе иное пристанище, а не у него под кровлей. Ведь если поползет слушок... И Томас Болейн недоверчиво косился даже на родную дочь.
Когда они приехали, Мэри нетерпеливо выскочила из паланкина.
– Где?.. Где этот шкафчик, тумбочка? Я хочу их видеть.
– Идёмте, я провожу вас, ваше величество.
Дочери он велел подняться к нему в кабинет, ожидать там и никуда не выходить, а сам провел королеву по узкому коридору в задний двор, на ходу прикрикивая на слуг, веля им убираться.
– Видите, вон та дверца, за колодцем...
Мэри нервно сжала его руку.
– Останьтесь здесь... Мне необходимо переговорить с посыльным брата наедине.
Наверное, ей не стоило бежать, но ноги сами несли её, и королева даже приподняла пышные юбки, чтобы те не мешали. Болейн растерянно посмотрел, как стремительно она пересекла двор и исчезла за дверью.
– Конечно же, – буркнул он, – поговорить наедине. Конечно же.
Посол нашел в углу какой-то ящик и уселся под навесом галереи, где его никто не мог видеть. Он понимал, что ожидать... вернее, охранять, ему придется довольно долго.
Мэри, заскочив внутрь, какое-то время неподвижно стояла в полутемном, загороженном мебелью помещении. Кругом были ящики, зачехленные кресла, шкафы, запах стружки и лака...
– Чарльз, – негромко позвала она.
Ответа не было. У неё даже мелькнула мысль, не ловушка ли это? Нет, Болейн слишком услужлив, робок, он не посмеет... И, осторожно придерживая юбку, королева скользнула меж тяжелыми шкафами, обогнув какие-то ящики. Тихо. Она двинулась дальше, задев краем платья высокую подставку, но успела подхватить её до того, как та упала... и в этот миг увидела Брэндона. Он спал.
Скажи кто ранее Чарльзу, что он заснет в момент столь ожидаемой встречи, он бы не поверил. И вот впервые, после ванны, за долгие часы ожидания и томления на него вдруг обрушилась усталость. Низенькая широкая софа с отделкой под мех барса стояла в самом углу, он прилег на неё, даже не снимая сапог, ждал... и неожиданно отключился.
Брэндон спал безмятежно, как ребенок. Голова его была чуть повернута набок, одна рука покоилась на груди, другая простиралась вдоль тела.
Мэри взглянула на него, и сердце рванулось у неё в груди. Она невольно прижала к нему руку, словно пытаясь унять его бешеное биение. Она уже однажды видела Брэндона спящим. В Хогли... И помнила, что за этим последовало. Догадывалась, что может произойти и сейчас – они одни, и никто не знает об этом...
– Чарльз...
Он не проснулся. Его волосы растрепались после ванны, вились непокорной, естественной волной, ресницы, длинные, как у девушки, бросали тени на чуть впалые щеки. В вырезе широкого ворота рубахи виднелась цепочка нательного крестика – такая тонкая на столь мощной шее. Мэри вдруг ощутила почти материнскую нежность к этому сильному мужчине. Улыбаясь, она присела рядом и осторожно убрала прядь волос с его лба, провела пальчиком по широкой линии бровей, скуле, коснулась горла...
Не открывая глаз, он вдруг быстро схватил её руку, сжав так сильно, что она даже испугалась. Потом Мэри увидела его приоткрывшиеся глаза, ещё затуманенные сном, но в следующий миг взгляд его уже запылал.
– Ты!
Он вскочил, притянул её к себе, сжал, обнял, покрывая её лицо, щеки, глаза быстрыми лихорадочными поцелуями. Мэри даже испугалась этого порыва, уперлась в его плечи руками.
– Погоди! Погоди, так нельзя.
Он, все ещё тяжело дыша, разглядывал её. Это была и она и не она. Как сильно она изменилась за столь короткий срок, как повзрослела! Это достоинство во взгляде, эта совсем иная манера говорить, держаться... И одета Мэри была не так, как обычно: богатое, но простого покроя, платье из серого камлота застегнуто на ряд мелких кнопок до самого горла. Незнакомый головной убор, тугим венчиком охватывал её затылок, открывая спереди лишь пробор, со спускающейся сзади темной вуалью, скрывающий её золотистые дивные кудри. В этом одеянии девочка Мэри выглядела строже и солиднее, вот только взгляд... Это узнаваемое, неспокойное пламя в глазах!
Он снова привлек её к себе, нежно, осторожно, словно боясь, что она опять вырвется. Но она не вырывалась. Опустив головку ему на плечо, она притихла в этом почти братском объятии. Но Брэндону не хотелось быть братом. В нем бушевала страсть... которую он должен пока усмирить. Он хорошо знал женщин, и что-то подсказало ему, что даже если Мэри и являлась уже месяц женой Людовика, то в душе оставалась все той же девственницей. Поэтому Чарльз не спешил, понимая, что ей самой надо подготовиться к этому.
Дивно – их связывала такая страсть, нежность, и в то же время эти двое вели сейчас спокойные медленные разговоры. Они тихо беседовали о его новом титуле, о событиях при дворах Англии и Франции, о миссии Брэндона... Конечно, он ни слова не сказал Мэри о своем тайном поручении. Чарльз любил её, искренне желал и хотел думать, что все произошло так только благодаря их любви, а не расчетам канцлера Вулси. И он просто поведал ей, как оставил английскую свиту в Авиньоне, а сам поскакал вперед, желая тайно встретиться с ней, увидеться до того, как это станет невозможно скрывать.
– Ты очень рисковал, – сказала Мэри, нежно потершись щекой о его плечо. «Ты тоже, любовь моя», – подумал он, вслух же произнес:
– Я готов рисковать ради тебя – ты этого стоишь.
И это обычно осторожный Чарльз Брэндон? Нет, это пылкий, страстный возлюбленный, каким она так всегда хотела видеть его. Эти его слова, эта страстная хрипота в голосе возбудили Мэри так, что она вдруг стала дрожать, ещё плохо понимая, отчего. Но Брэндон был опытнее и сразу ощутил это.
Медленно повернув её лицо к себе, он заглянул в её расширенные и сверкающие глаза. Лицо юной королевы было бледным, лишь на скулах выступил румянец. Она понимала, что сейчас случится, видела это по его невероятному взгляду, ощущая даже сквозь одежду жар его тела. Да, сейчас это произойдет. Мэри боялась, но ещё больше хотела этого. Ведь иначе она бы не пришла.
– Любите меня, милорд, – как-то странно, почти умоляюще, приказала она, и Чарльз едва не сошел с ума от этой мольбы, приникнув к её устам.
Это был властный, требовательный поцелуй, он обжег её, заставил забыть обо всем на свете. С этой минуты мир вокруг стал казаться ей иллюзорным. Не было на свете королей, их воли, их приказов, не было опасности и стыда, было только это, сводящее с ума, прикосновение губ, рук, звуков дыхания, пульсации крови.
Брэндону все труднее становилось контролировать свою страсть. И в то же время он старался не спешить, он хотел, чтобы в этот раз, в их первый раз, все было прекрасно, чтобы не было ошибок и сожалений. Он брал её нежно, как девственницу, хотя и не помнил, чтобы его когда-либо так безумно влекло к женщине.
Он был опытным любовником, Мэри – совершенно невинна, но она забыла обо всем, упивалась его лаской. За эти долгие, необыкновенные минуты в его объятиях она испытала десятки самых разных поцелуев, от легких и дразнящих, до глубоких слияний губ, от которых её то нес ураган, то в следующий миг охватывала головокружительная слабость.
Она не заметила, как нежно и быстро смог раздеть её Брэндон, но очень остро ощутила прикосновение его рук к своей обнаженной коже; не заметила, когда он разделся сам, но вид его нагого тела, которое она уже видела однажды, сейчас восхитил её. Особенно в невольном сравнении с Людовиком: никакого свисающего живота, без отвратительных старческих складок – сильный, мужественный, собранный, мускулистый! И это ощущение его губ, кожи, его рук, и его запах, чистый и сладкий, как у ребенка после купания... От природы Мэри была темпераментной женщиной, с горячей кровью Тюдоров. Её ночи со старым мужем не вызывали в ней ничего, даже со своим отвращением к Людовику она свыклась, смирившись с тем, что плотская сторона супружеской жизни просто является самым неприятным её проявлением. Сейчас же... О, сейчас! Она забыла стыд, она уже не контролировала себя, тянулась к любимому, ей было приятно касаться его тела, с трепетом ощущая игру мышц под кожей. Теперь она сама прижималась к нему, страстно, неистово, словно бросая кому-то вызов. И когда он вошел в неё, начав двигаться, она испытала невероятное ощущение, больше, чем могла себе вообразить. Глаза её закрылись, тело покорно задвигалось в унисон с ним, и где-то под сердцем родился стон...
– М-м-м...
Она то как сокол парила в сиянии солнца, то проваливалась в полночную звездную бездну, и только сдавленно вскрикнула, выгнувшись дугой, когда в ответ на требование его тела её собственное взорвалось блаженством, которое растеклось в ней, словно медовое вино. Как сквозь сон Мэри услышала его сдавленный, хриплый возглас, и испытала ещё большую радость, догадавшись, что доставила ему не меньшее удовольствие, чем он ей.
Мир постепенно возвращался на свое место. Они все ещё лежали, обнявшись, счастливые и обессиленные, не желая отпускать друг друга. Мэри блаженно улыбалась, думая, что это было прекрасно, что в её страсти нет ничего греховного и постыдного, раз она оказалась освящена такой любовью, став её естественным продолжением.
– Чарльз, ты любишь меня?
Глупый вопрос. Но ей так хотелось услышать от него эти слова. Брэндон приподнял голову, улыбнулся ей какой-то лихой мальчишеской улыбкой.
– Ты восхитительна! Ты лучше всех.
Это было все же что-то не то, но ей не хотелось об этом думать. Она нежно провела рукой по его губам.
– Я рада, что мы вместе, любимый. Даже если нам придется за это расплачиваться, все же это будет ничтожно малая плата за полученное счастье.
Но Чарльза её слова вернули из состояния эйфории к реальной жизни. Он вдруг вспомнил, что взял её, собственно, по приказу короля, с высочайшего монаршего соизволения, и свет его безмятежной радости несколько поблек. К тому же Брэндон всегда был реалистом, и ему совсем не улыбалось, чтобы им пришлось расплачиваться за эти минуты страсти. Ему следовало бы быть осторожнее, если он не собирался буквально выполнить приказ и не хотел, чтобы Мэри забеременела. Он уже корил себя за то, что так забылся. Но она была так восхитительна – он и ожидал этого, и не ожидал.
– Я не хочу тебя потерять, – вдруг пробормотал он, зарываясь лицом в её волосы.
Она слегка отстранилась, выглядя озадаченной.
– Ты и не потеряешь меня. Ведь разве мы не вместе... вопреки всему? Я твоя, Чарльз.
Она не поняла грусти в его глазах. Не могла понять, что ему стыдно оттого, что их чудесное свидание было фактически лишь приказом короля... повелением Вулси. Боже, если она узнает, это будет ужасно!
– Мэри, – он отвел глаза. – Моя чудесная Мэри, впредь мы должны быть осторожнее. Не должно быть последствий.
Она неправильно поняла его. Для неё их близость являлась просто естественным продолжением того чудесного чувства, что связало их. Обычная женская осторожность в этом вопросе отступила на задний план, и его слова об осторожности Мэри восприняла так, что им не следует больше оставаться вместе, дабы не вызвать подозрений. Сколько они пробыли вместе? Она не знала, но за окошком, под самой крышей уже были видны сгущающиеся сумерки. Ей надо было спешить! Уйти поскорей, вновь стать женой Людовика, королевой...
Чарльз помог ей справиться с застежками и прочими ухищрениями её наряда, сделав это с заметным опытом и сноровкой.
– Из тебя бы вышла отменная горничная, – засмеялась Мэри, – такой опыт по части дамского туалета. Откуда?
Он накинул через голову рубаху, улыбнулся с беспечностью мальчишки.
– Ваше величество забывает, что я уже дважды был женат.
Мэри возилась с многочисленными кнопками на корсаже, потом тщательно спрятала волосы под ободок чепца. Почему-то сейчас она старалась не смотреть на него, Конечно, он был женат! А ещё существовал его роман с Маргаритой Австрийской, ухаживание за Джейн, и все эти слухи о нём и Нэнси Керью... Ей неприятно было это вспоминать. Чарльз понял её настроение и привлек к себе.
– Для меня есть только ты.
Они вновь стали целоваться, пока он почти через силу не оторвал её от себя.
– Иди. Или мы опять... Я с ума схожу от тебя!
Она счастливо засмеялась. Выходя, Мэри все же опрокинула неудобную подставку. Все ещё смеясь, она внезапно остановилась.
– Сэр Томас!
Боже, он все время сидел здесь! Мэри не имела сил взглянуть ему в глаза. Болейн тоже отворачивался и твердил, что сейчас пойдет, скажет дочери, дескать, её величество пожелала осмотреть все его приобретения... Но выбрала ли что-нибудь королева? Мэри даже растерялась в первый миг. Выбрала? Да, кажется, да. Эта низенькая софа с окраской под барса, её-то она рассмотрела более-менее и ей приятно будет её получить.
Что-то в интонации её последних слов смутило Болейна ещё больше.
– Хорошо, миледи, как прикажете. Я сегодня же велю переправить её в Ла Турнель.

Глава 5

Ноябрь 1514 г. 
У тринадцатилетней Анны Болейн была нескладная фигурка подростка, по-женски чарующая улыбка и черные глаза будущей красавицы. Несмотря на юный возраст, она обладала цепким умом политика и немалым опытом жизни при дворе. Анна понимала, что её не зря заставили почти два часа просидеть в кабинете отца, возясь с собачкой королевы, в то время как сама Мэри и её отец где-то отсутствовали. Когда же бледный и озабоченный отец зашёл за ней, сообщив, что её величество уже ожидает свою фрейлину в паланкине, Анна, как ни старалась, не могла скрыть своей заинтересованности. Сэр Болейн внимательно поглядел на дочь.
– Анна, дитя мое, я надеюсь, ты достаточно разумна, чтобы сообщить всем, что вы вместе с королевой оглядывали мои покупки, и её величество никак не могла решиться, что же выбрать.
И добавил, уже совсем серьезно:
– Ты ведь не захочешь отправить в руки палачей своего отца? У Анны забилось сердце. «Заговор!» – пришла в голову ей первая мысль. Вторая была более разумной – интрига.
Когда же она опустилась на подушки паланкина перед королевой и пригляделась к её величеству, она сделала совсем иной вывод – свидание. И, скорее всего, любовное. Отрешенный, счастливый вид Мэри, её некоторая растрепанность и нервозность – все указывало, что она была с мужчиной. Но с кем? Уж никак не с отцом Анны! Юная фрейлина достаточно хорошо знала его: хотя Томас Болейн считался интересным мужчиной, но он был робок с женщинами, слишком осторожен, чтобы решиться на подобный шаг и чересчур стремился угождать королеве, чтобы она увидела в нем кого-то, кроме слуги. Да и прощаясь с Мэри, он выглядел слишком несчастным и подавленным, чтобы его можно было принять за удачливого возлюбленного королевы. Анна скорее бы поверила, что он исполнял роль сводника.
При приближении к Ла Турнелю королева словно очнулась от своих грез.
– Анна, могу ли я положиться на тебя? Могу доверять?
– О, моя всемилостивейшая повелительница, я всецело в вашем распоряжении! – девушка погладила собачку, которая сразу перебралась на колени Мэри. – Мы с Курносым зависим от вас и готовы ради вас на все. Ах, маленький хитрец! Все его балуют, но он любит и признает своей хозяйкой только вас. Мне с трудом удалось удержать его, так он рвался за вами. Зато уже он стал привыкать к своему роскошному ошейнику, не пытается его стащить. Глупый Курносый! Такие красивые жемчуга на ошейнике... Я бы сама не отказалась от таких.
Казалось, фрейлина просто беспечно болтает, но Мэри уловила в её последних словах подтекст. Эта девочка намекала на награду за свое молчание и по-своему была права. Мэри не следует забывать, что при дворе нельзя рассчитывать на чью-то преданность, ничего не давая взамен.
Ей стало немного грустно, и очень захотелось увидеться с Джейн, которая, несмотря на свое беспутное поведение, хоть была искренна с ней, и никогда ничего не требовала. «И именно поэтому оказывается то и дело в опале, – подумала королева. – Анна же желает добиться многого. Целеустремленная девочка». Вслух же Мэри небрежно заметила, что пусть Анна навестит её после вечерней молитвы, она давно хочет сделать ей прибавку к жалованию. И тут же поняла, что поступает правильно – так радостно заблестели глаза девочки. Анна даже испросила разрешения немного поправить прическу её величества: у королевы волосы были уложены немного не так, когда они покидали дворец. Если милостивейшая госпожа позволит, она несколько поправит ей пробор.
Итак, Анна Болейн стала соучастницей королевы. Щекотливое, но и почетное положение. Многообещающее... Получив вечером из рук Мэри увесистый мешочек с монетами, Анна тут же побежала к ювелиру и велела сделать себе бархатку, обвивавшую тонкую шейку, но чтобы бархатка была вся унизана жемчугом. Это будет элегантное украшение, и оно поможет скрыть её маленький недостаток – весьма некрасивую крупную родинку на шее, на которой последнее время даже стали появляться волоски. Поэтому модница Анна Болейн и носила волосы распущенными, прикрывая пушистыми прядями сей досадный изъян. Имелся у неё и ещё один недостаток... Уродливый отросток на мизинце левой руки, своего рода шестой палец, отчего Анна старалась всегда носить перчатки, а рукава не откидывать за локти, а носить опущенными, чтобы их кружевная оторочка прикрывала кисти рук. Но делала она это с таким изяществом, что даже некоторые придворные дамы стали повторять этот фасон, называя его «а-ля Болейн». Вообще Анна слыла при дворе самой популярной из английских фрейлин королевы: более чем острая на язык Анна Грэй, хохотушка Нанетта Дакр и молчаливая Лизи Грэй, о которой последнее время ходила сплетня, будто у Лизи бурный роман с другом Франциска, грубоватым Монморанси. Анна же нравилась всем. Франциск Ангулемский даже как-то сказал, что когда она повзрослеет, то мужчины будут сходить с ума по ней. Ах, этот герцог Франциск!.. Он ведь так и вьется вокруг молодой королевы. Она же предпочла ему кого-то иного. Кого? Анна мучительно строила догадки до тех пор, пока через день при дворе не стало известно, что в Париж прибывают английские рыцари. А когда англичане приехали, то Анне, пользуясь доверительной атмосферой, установившейся между ними и немногочисленным штатом английской королевы, удалось кое-что выведать. Один неосторожный паж сболтнул, что герцог Саффолк отлучился от кортежа немного раньше, дабы приготовить все к их приезду в Париже. Анна все поняла.
Итак, Брэндон! Анна Болейн терпеть его не могла ещё с тех самых пор, когда при дворе регентши Маргариты он, любимец всех дам, упорно не замечал её, хорошенькую, умненькую девочку, любимицу самой госпожи. Но оказалось, все же замечал... Ибо, когда Анна донесла Маргарите, что её возлюбленный Брэндон собирается посетить вертихвостку Джейн Попинкорт, то едва Чарльз узнал, кто доносчик, как сразу нашел её, выволок в отдельную комнату и оттаскал за уши, как нашкодившего щенка. Теперь Чарльз Брэндон, светлейший герцог Саффолкский, вновь в милости, и очаровывает французский двор не хуже, чем двор в Нидерландах!..
При встрече к Анне Брэндон отнесся снисходительно.
– А вот и вы, маленькая ябеда.
Но сказано это было весело, он даже поцеловал ей руку. Правую руку. Левую Анна никогда не протягивала.
А потом Анне даже позволено было присутствовать при встрече господина английского посла Саффолка с королем и королевой. Людовик принял его, лежа в постели. Эти дни король усердно постился, ибо было решено, что во время коронации Марии Английской он изъявит милость французских королей излечивать своим прикосновением больных золотухой, а для этого требовалось строго поститься, что, однако, неблагоприятно сказалось на слабеющем больном организме Людовика. И все же прием был организован как можно более торжественно. Людовик возлежал на королевском ложе, в дорогих одеждах, а вокруг стояли все его высшие сановники и знать. Королева сидела подле него в складном кресле и вежливо взглянула на посланника, ничем не выдав свое волнение. А вот Брэндон... Раньше он никогда не видел французского монарха, и в первый миг просто опешил. Он, конечно, знал в Англии людей возраста французского короля – капеллан Фишер, епископ Фокс, герцог Норфолк – немолодые, но вполне деятельные и бодрые особы. Но Людовик Двенадцатый... Перед Саффолком лежал древний старик, больной, изношенный, выглядевший гораздо старше своего возраста. Невольно Чарльз ощутил жалость к юной Мэри, и это так ясно обозначилось на его лице, что королева даже заволновалась, как бы не заметили и другие, прежде всего сам Людовик. Но Брэндон быстро справился с собой, и через миг уже склонился перед старым мужем своей любовницы со своей обычной обаятельной улыбкой, перед которой никто не мог устоять. Людовик тоже улыбнулся ему в ответ, велев приблизиться, и даже поцеловал его в обе щеки, а затем долго держал за руки, расспрашивая о «нашем дорогом брате Генрихе VIII», от которого он, Людовик, получил «свое самое большое сокровище в жизни».
Королева по французской традиции протянула Брэндону руку для поцелуя, а по английской – подставила щеку...
Но множество глаз, следивших за ними в этот момент, остались разочарованными, ибо ни Мэри, ни герцог Саффолк не проявили при этом иных чувств, кроме холодной церемонности. Томас и Анна Болейн обменялись быстрыми; взглядами словно дивясь, как эти пылкие любовники сумели проявить подобную сдержанность.
Потом Болейны присутствовали при обсуждении королевской четы с Саффолком его дипломатического поручения. Речи о войне за кастильское наследство жены Генриха мало заинтересовали старого Людовика, но его все ещё волновали завоевания в Италии. Для этого король даже стал просить у Генриха известную сумму, ибо тогда-де он готов войти в коалицию с Англией против Фердинанда Испанского. А дела в Шотландии... Тут Мэри тактично пришла на выручку Чарльзу, напомнив супругу, что Франциск Ангулемский хочет послать туда своего друга Олбани, якобы для помощи вдовствующей королеве Маргарет в её противостоянии с шотландской знатью. Но ведь Олбани имеет династические права на трон Стюартов, и его появление там может создать сложную ситуацию для родной сестры Мэри. В итоге она представила положение так, что якобы в вопросе о Шотландии существует их с Людовиком личная заинтересованность, а Франциск стремится плести свою интригу. Атак как Людовик недолюбливал зятя и близко принимал к сердцу тревоги любимой жены, то он дал слово задержать отъезд Олбани.
По сути, это пока был единственный пункт в договоре, по которому они сразу пришли к согласию. Брэндон, восхищенный и удивленный политической ловкостью Мэри, не мог сдержать своего изумления. Выхолило, что юная королева показала себя куда более тонким дипломатом, чем он сам, а значит, Англия не зря надеялась на неё! Потом разговор повернулся в более приятное русло – стали обсуждать участие англичан в предстоящем турнире. Анна Болейн с тревогой заметила, как королева и Брэндон, расслабившись, стали обмениваться столь красноречивыми взглядами, что просто диво, как это Людовик ничего не заподозрил. Любовники и сами понимали, что рискуют, но это казалось наваждением. Память о прошедшем свидании была ещё свежа, мысли начинали путаться, и требовалось немалое самообладание, чтобы держать себя в рамках. Позже, на банкете, который Людовик устроил для гостей из Англии, им едва удалось обменяться несколькими фразами.
– Я люблю тебя, – шепнула Мэри, улучив момент, когда они на миг оказались рядом.
– И тем не менее ты то и дело улыбаешься мсье Ангулему, – не глядя на королеву, ответил Брэндон.
Мэри спрятала радостную улыбку за бокалом.
– Ревнуешь?
Он сделал знак кравчему наполнить свой кубок, и когда тот отошел, ответил, глядя на королеву своим невинным, девичьим взглядом.
– Я даже нахожу это разумным. Лучше пусть будут думать, что ты очарована этим надушенным парнем, чем вспоминают, как ты из-за меня противилась браку с Валуа.
Мэри почувствовала себя задетой. Поэтому притворно равнодушно отозвалась:
– Что ж, тогда и тебе будет разумно начать ухаживать за кем-либо из придворных дам. Здесь, во Франции, это требуется в обязательном порядке.
И уже не в силах скрыть волнение, спросила:
– Кого же ты выберешь, Чарльз? Он огляделся.
– Вон та блондинка в зеленом, что сидит в конце стола, вполне достойна внимания.
Мэри проследила за его взглядом и побледнела. Чарльз указывал на Жанну Лекок – «тюльпан Франции». Нет, Мэри не могла этого допустить! Сия дама слишком хороша собой. Тонкая, грациозная, с классически правильными чертами лица, великолепно сложенная, она по праву считалась одной из красивейших женщин королевства. И все эти разговоры украдкой, будто в искусстве обольщения мадам Жанне нет равных... Недаром почти год ей удалось удержать подле себя такого дамского угодника, как Франциск.
– Я тебе глаза выцарапаю, если ты будешь ухаживать за ней, – злобно прошептала Мэри, но заметив, что Брэндона её гнев только развеселил, добавила спокойно: – К тому же она признанная любовница мсье Ангулема, и этим ты сразу настроишь его против себя. А вот если ты поухаживаешь за его женой...
– Принцессой Клодией? Боже правый, Мэри, как ты жестока! И разве этим я тем более не разозлю Франциска?
– Нет, он будет даже доволен, а ты проявишь политическую предусмотрительность. Ведь Людовик будет рад и даже признателен, если кто-то уделит внимание его хромуле-дочери. Ну, вперед, мой рыцарь!
Брэндон смирился. Он добросовестно танцевал с Клодией, говорил ей комплименты, и даже выдержал нуднейший разговор о преимуществе вышивки жгутиком перед вышиванием крестиком.
А в это время в соседнем покое «дуэнья» Франциска Гриньо допрашивал Анну Болейн. Юная фрейлина уже не раз успела пожалеть, что в свое время поддалась на уговоры стать его поверенным при королеве. Конечно, он ей щедро платил, а деньги при дворе постоянно нужны... Но Гриньо платил только за конкретные сведения, и не могла же Анна предать королеву, особенно сейчас, когда звезда Мэри стремительно восходила, а с ней упрочнялась карьера и её фрейлины! Поэтому, чтобы получить золото на новые наряды, Анна предпочла пересказать Гриньо содержание переговоров Людовика с Брэндоном, не преминув при этом заметить, как королева разрушила план Франциска на влияние в Шотландии через Олбани.
Да, деньги она заработала честно. Когда Гриньо доложил эту новость Франциску, тот только и сказал, что Мэри сделала это по указанию нового посла Саффолка. Он и слушать не желал объяснений Гриньо, что в этом вопросе Мэри, как англичанка, действовала исключительно в интересах своей родины. Нет, не может же эта милая девочка быть столь изощренным политиком! Скорее виной всему сей джентльмен из Англии. Джентльмен... гм. Слово-то какое. И что оно собой означает? Франциск произносил английское слово, сильно коверкая – женамутье. Получалось нелепо. И таково же было отношение герцога к послу. Видите ли, он ухаживал за Клодией! Кто поверит, что за неуклюжей Клодией можно ухаживать?
Гриньо наблюдал за ним и понимал, что Франциск просто ревнует, и отнюдь не к супруге. Ведь слухи о связи королевы с Саффолком ещё ходили при дворе, к тому же блистательный Франциск не без основания видел в Брэндоне соперника себе. Недаром все французские дамы так переполошились с приездом красивого англичанина.
На другой день двор отбыл в Сен-Дени на торжественную коронацию Марии Английской.
Людовик, старый, немощный, наблюдал за торжественной церемонией из своего алькова в соборе. К алтарю его жену вел первый принц королевства Франциск Ангулемский, шлейф её горностаевой мантии несли герцог де Лонгвиль и граф Тремуйль. Вокруг собралась высшая знать королевства, епископы и аббаты в богато расшитых ризах, лились звуки торжественной литании, сверкало золото крестов и дарохранительниц, голубоватыми завитками в сиянии свечей плыл ладан. Королева стояла на коленях перед алтарем, и архиепископ Парижский венчал её как королеву Франции.
Мэри чуть склонилась, молитвенно сложив ладони, пытаясь сосредоточиться на торжественном моменте и думать о коронации, о священнодействии, которое возносит её на вершину могущества и славы. Ведь королева – это правительница, живущая ради славы своей страны, её величия и силы, всецело посвятившая себя королевству, забыв о своих прихотях и привязанностях... Но для Мэри личное всегда было дороже общественного, и она понимала, что не рождена великой королевой. Власть и почести она познала с детства, но хотела иного – счастья... А счастьем для неё был Брэндон. Оставаться королевой для неё означало одно – ублажать в постели старого Валуа. Как он улыбался, намекая, что настал период прекратить их воздержание! И эта мысль сводила для неё на нет весь блеск коронационной церемонии. Увы, за эти дни она стала иной, стала настоящей женщиной, познавшей силу страсти, радость отдавать всю себя и получать все взамен. Сегодня же её ждало совсем иное: тягостная ночь, холодные, жадные руки старика, супружеское ложе, на котором, дрожа от отвращения и жалко улыбаясь, навзничь лежит она... Правда, оставалась надежда, что после церемонии излечения больных и последующего пира Людовик сам уклонится от брачных обязанностей...
Тщетно. Церемония коронации супруги возбудила короля сверх меры, словно бы вдохнув в его старое больное тело новые силы, и он был пылок не менее, чем в первую брачную ночь. И все же Луи не смог не заметить некоторую перемену, происшедшую с ней: она была напряжена даже более, чем раньше, и в какой-то миг даже чуть не оттолкнула его.
– Что с вами, мадам? Вы стали грубой.
– Я просто утомлена. К тому же, подобно большинству женщин, я меньше всего люблю эту сторону супружеских отношений.
Несмотря на свои взгляды на то, как полагается вести себя благородной даме в момент соития, Людовик почувствовал себя задетым. Во время их последних ночных бесед она бывала более мила с ним! И когда Мэри вновь уперлась ему в плечи руками и стала вырываться, король даже весьма ощутимо шлепнул её по пальцам.
– Мадам, вы забываете, что и у оленя, и оленихи есть рога. Но если олениха пытается использовать их против мужа, ей их ломают.
Мэри уловила лишь слово «рога» и так испугалась, что Людовик её в чем-то заподозрил, что вмиг стала тихой и смиренной. А Людовик, насытившись, даже испытал угрызения совести за свою резкость. И когда королева наутро проснулась, то, повернув голову, она увидела на подушке рядом с собой нежно-розовую розу с длинным стеблем, обвитым жемчужным ожерельем удивительной красоты. Она невольно пожалела, что вела себя ночью грубо с этим престарелым «дитятей». Роза, это так романтично! А жемчуга... они восхитительны. Но уже крутясь перед зеркалом и прикладывая жемчуг к груди, Мэри подумала, – что, интересно, испытывает Чарльз, зная, что его возлюбленная проводит ночь со старцем?
...Брэндона она увидела лишь на ристалище, когда лицо его было полускрыто стальными пластинами шлема. Это был день начала рыцарских состязаний. Франциск Ангулемский, устраивавший турнир, проявил себя во всем блеске своего организаторского таланта. По его приказу улица Сент-Антуан близ Ла Турнеля была превращена в арену для поединков, вдоль всей её длины устроили пышные галереи для зрителей, саму площадку усыпали густым слоем песка и обнесли оградой. Для королевской четы и высшей аристократии ложу установили на террасе дворца Ла Турнель, где все могли удобно расположиться. Когда король и королева вышли на террасу, трубы возвестили об их появлении, и по толпе прокатились приветственные крики:
– Да здравствует король Людовик!.. Да здравствует королева Мария!
Людовик был доволен, что королева пришлась по сердцу его подданным. Угнетало старого короля другое: сильно похолодало, он зяб, кутаясь в меховой плащ, и поэтому велел подставить под ноги стальную жаровню с удобной крышкой.
– Думаю, пора начинать, ангел мой, – с улыбкой обратился он к супруге. – Иначе ко времени начала поединков мы здесь совсем окоченеем!
Мэри не ощущала холода. Её полностью захватило открывшееся перед её взором действие. Это был блестящий, немыслимо дорогой турнир, о котором загодя сообщали герольды, и приглашения на который были разосланы ко многим европейским дворам. Поэтому когда начался парад рыцарей-участников, перед королевской ложей проезжали поединщики из Италии, Австрии, Германии, но, конечно же, особый интерес представляли рыцари из Англии, страны, исконно враждовавшей с Францией, а теперь подарившей ей такую красивую королеву. Мэри с невольной гордостью смотрела на них и на знакомое знамя – алый шелк с вышитыми золотыми леопардами. Двенадцать герольдов шли под ним, трубя в трубы, следом везли повозку, на которой стоял воин, наряженный Святым Георгием, наиболее почитаемым святым англичан, и пытался поразить копьем двадцатифутового дракона из алого с золотом бархата. К восхищению народа, дракон шипел и извивался. Следом ехали английские рыцари-поединщики: Эдуард Нэвиль, маркиз Дорсет, герцог Саффолк – её Чарльз... Турнир, как всегда, начинался со зрелищ, показа вооружения, демонстрации лошадей, и Мэри невольно умилилась, увидев, что её брат Генрих по этому случаю отдал Брэндону свои австрийские доспехи вороненой стали с золотой насечкой и с ящерицами на наплечниках.
А потом начался парад французских поединщиков, и толпа просто взревела от гордости и ликования. Прославленный Баярд, воинственный Монморанси, легкий Бониве, умелый Лотрек, а главное, всеми любимый Франциск Ангулемский! Выезд Франциска сам по себе являлся зрелищем. Герольды, латники, дамы в античных костюмах, разбрызгивающие вокруг жидкое серебро, мавры, ведущие на поводках леопардов... И, наконец, сам герцог на великолепной белом жеребце, в искусных рифленых доспехах австрийского образца, по форме напоминающих модную одежду с прорезями и буфами, но при этом очень прочных, не стесняющих движения, и столь красиво покрытых позолотой, что Франциск даже в пасмурный ноябрьский день сиял подобно солнцу. А как он правил конем, как изящно кланялся, почти достигая шпор плюмажем из белых страусовых перьев!
– Ах, он непременно победит всех! – воскликнула Маргарита Алансонская, вскакивая с места и маша брату платочком.
Со своего места Мэри услышала, как Людовик проворчал:
– Хоть бы кто-нибудь сбил спесь с этого столь избалованного мальчишки.
Но Франциск показал себя опытным бойцом и в первый день, и во второй, и в третий. С каждым днем поединщиков-победителей оставалось все меньше, но страсти зрителей только накалялись. К тому же в первые дни проходили только пешие бои, инсценировка взятия крепости и поединки в так называемой манере «высоких седел», когда рыцарей сидели в седлах с такими высокими луками спереди и сзади, что упасть с коня было почти невозможно, а победителем оказывался тот, кто ни разу не промахнулся и ловко преломлял копье о щит противника. На четвертый день было решено провести более опасные поединки по немецкому образцу, когда у седла высокой оставалась лишь передняя лука и всадник мог быть сброшен с лошади. И как же веселились зрители, когда то один, то другой участник боёв вылетал из седла, барахтаясь в пыли, пока его не поднимали и не уносили с поля боя оруженосцы!
Маргарита Алансонская, блестя глазами, склонялась к королеве:
– О, мадам, если бы вы знали, как хочет Франсуа померяться силами с герцогом Саффолком. Ведь он пока единственный из английских рыцарей не получил ни одного поражения.
Мэри не отвечала, горящими глазами глядя на Чарльза. Вот он занял позицию напротив грозного Монморанси, всадники опустили копья и, пришпорив коней, понеслись навстречу друг другу. Невольно она со всей силы вцепилась в перила ложи. Конечно, нынешние турниры уже не те, что в давние времена: и конь, и всадник защищены настолько, чтобы возможность увечий была минимальной. Но все же, когда видишь копьё, направленное в твоего возлюбленного, эту несущуюся на всем скаку лошадь... Удар! Мэри радостно подскочила, увидев, как легко Брэндон выбил из седла своего противника. Его приветствовал шквал аплодисментов – английский герцог уже сыскал своей удалью и мастерством симпатии парижан.
– Что случилось? – повернулась Мэри, заметив подле себя некое столпотворение.
– Ах, мадам, – Анна Болейн хлопотала подле лишившейся чувств Лизи Грэй. – Она ведь влюблена в Монморанси до беспамятства. Что за глупость терять сознание, когда мужчину выбивают из седла на турнире.
«А я? – с неожиданным испугом подумала Мэри. – Что случится со мной, если Франциск сбросит с коня Брэндона?»
Все вокруг только и говорили о предстоящем бое меж двумя столь удачливыми воинами, как мсье Ангулем и герцог Саффолк, но на этот раз Франциску предстояло сразиться с маркизом Дорсетом. И хотя он красиво выбил из седла англичанина, видимо, победа дорого ему стоила. Герцог неожиданно вскрикнул и, уже подъезжая к концу ристалища, вдруг выронил копье, склонясь в седле.
– Ах, он ранен! Ранен! – взволнованно раскричалась Клодия.
Королю даже пришлось её урезонить. Видя, как Франциска под руки увели в предназначенный для него шатер, Людовик послал пажа узнать, что случилось. Когда тот вернулся и сообщил новости, король даже посмеялся:
– Ах, нашему дражайшему зятю просто выбили палец. Такой неженка! Он так ослаб. Не волнуйся, Клодия, это не тот палец, который помешает ему исполнять свои супружеские обязанности.
Мэри сердито глянула на супруга – воистину, у короля сейчас только одно на уме! Однако, похоже, Франциск вряд ли сможет сегодня снова участвовать в турнире. Даже жаль, её Брэндон потерял достойного конкурента в борьбе за звание победителя. Зная Чарльза, она понимала, что тот тоже разочарован. Правда, ему ещё предстояло сразиться с Бониве, Лотреком и самим непобедимым Баярдом.
Первых двух Брэндон победил со всем мастерством рыцарского искусства. С Баярдом бой вышел серьезным, и трибуны невольно притихли. Баярд, рыцарь без страха и упрека, вот уже несколько лет считался одним из превосходнейших поединщиков. В первом бою они сшиблись с Саффолком с несокрушимой силой и также несокрушимо вынесли удар друг друга. Доскакав до конца арены и взяв новые копья, всадники опять понеслись навстречу друг другу, но тут случилась досадная непредвиденность. У лошади Баярда вдруг лопнул один из поводьев уздечки и, хотя рыцарь попытался направить её прямо, но она все же сделала резкий крен в сторону. Для Брэндона возникла возможность сбить копьем противника, ударив в открывшийся бок, но вместо этого он поднял копье и галопом пронесся мимо. Доскакав до конца арены, он остановил коня и через герольда предложил Баярду вновь померяться силами. Но Баярд недаром слыл честнейшим рыцарем Франции, и он оценил поступок Саффолка, заявив, что признает себя побежденным не только воинским искусством, но и любезностью своего противника.
Теперь Брэндон мог быть избран победителем. Затаив дыхание, трибуны ждали, появится ли герцог Франциск, сможет ли он принять вызов английского герцога? Из палатки Франциска вдруг вышел Бониве, пересек ристалище и, о чем-то переговорив с Брэндоном, занял место подле него, как обычно полагалось оруженосцу.
– Как он смеет! – возмутилась Маргарита таким поведением своего признанного поклонника. – Он что, с ума сошел, приняв сторону противника Франсуа?
Со своего места Мэри видела лицо Бониве – обычно улыбчивое, оно сейчас было мрачнее тучи. Но вот в проеме шатра появилась золоченая фигура в доспехах, и трибуны радостно загалдели.
Франциск вел себя несколько иначе, чем ранее: он не поднимал решетки забрала, не красовался перед зрителями. Когда к нему подвели коня, он спокойно сел в седло и, не заставляя скакуна гарцевать мимо трибун, молча занял свое место в конце ристалища и взял копье наперевес.
– Видимо, больной палец его все же слишком беспокоит, – сокрушенно вздохнула преданная жена Клодия.
А Маргарита бешено рукоплескала, крича, что её брат никому просто так не отдаст победы. Она взволнованно подалась вперед. Ей уже не было так весело и интересно, как раньше. Ей стало страшно. От мощной фигуры в золоченых доспехах веяло угрозой, и королева пожалела, что не захватила с собой какой-нибудь амулет, приносящий успех в сражениях.
Бой начался быстро и стремительно. Удар! Копья разлетелись в щепы, но оба противника усидели в седлах. Не сбавляя темпа, они доскакали до конца арены, быстро приняли из рук оруженосцев новое оружие и вновь устремились навстречу друг другу. Удар! Все повторилось. В третий раз не выдержали лошади. Когда всадники вновь сшиблись, кони вздыбились с громким ржанием и стали заваливаться, путаясь в складках роскошных попон.
Оруженосцы с обеих сторон кинулись помогать всадникам подняться на ноги. Первым встал Франциск, и все увидели, как он, на ходу вытягивая меч, кинулся на все ещё поднимавшегося Саффолка. Как ни странно, меж ними встал Бониве и, пока англичанин не поднялся, он, безоружный и без доспехов, загораживал его и отступил лишь тогда, когда Брэндон занял оборонительную позицию.
Пеший бой не был предусмотрен правилами этого дня, но противники явно изъявляли желание сразиться. Страсти зрителей достигли предела – здесь уже не пахло показательным выступлением, это был бой до победы, до первой крови, который в старину назывался «Божьим судом». Даже маршалов-распорядителей охватил азарт, и они не прерывали поединка.
Сражаться пешими, да ещё в турнирных доспехах, было непросто, однако они оказались достаточно удобны, сковывали движения, и поэтому рыцари бились с яростным пылом. Стоял страшный грохот, искры летели от скрещивающихся лезвий, грохотала сталь пластин лат. В какой-то миг Франциск обрушил на Брэндона такой стремительный град ударов, что почти загнал его в дальний край ристалища, туда, где находились палатки рыцарей-участников. Но Брэндон в последний миг ловко увернулся и резким движением нанес ответный удар, разрубив ремень, удерживающий наплечник доспехов Франциска. Тот отлетел в сторону, плечо Ангулема стала заливать кровь.
Тут же Маргарита и Клодия закричали, требуя от Людовика, чтобы тот остановил бой, пока этот бешеный англичанин не изувечил наследника престола. Но сама фраза «наследник престола» настроила короля на оказание поддержки Саффолку.
– Успокойтесь, милые дамы, – улыбаясь, проговорил Людовик, – вы ведь не настаивали на прекращении поединка, пока ваш Франсуа нападал на нашего гостя.
Теперь воины бились настолько далеко от королевской ложи, что трудно было разглядеть, что там происходит. Вдруг по галереям зрителей, и без того шумящим, прокатился вопль, а маршалы стали кричать и махать флажками, требуя прекратить бой. Оказалось, что пока Франциск и Брэндон скрестили мечи у самых рукоятей и напирали друг на друга, Ангулем вдруг отбросил свой небольшой ручной щит и, выхватив кинжал, ударил Брэндона, стремясь попасть в щель латного воротника. В тот же миг, уворачиваясь, Брэндон выбил его меч, но при этом потерял и свой. Ангулем вновь нацелился ему в горло кинжалом, и Брэндон сделал единственное, что мог: сжав руку в латной перчатке в кулак, освободившейся правой рукой он ударил противника в решетку забрала. Саффолк дрался, как моряк в портовой таверне, – удар, ещё, потом ещё... Решетка смялась, потом отлетела в сторону, и кулак пришелся в незащищенное отверстие под забралом.
Франциск рухнул на ристалище с залитым кровью лицом. Со всех сторон к поединщикам бежали распорядители, но Бониве отгонял их прочь, даже подняв один из мечей, замахнулся на них, удивив и изрядно повеселив зрителей. Появились оруженосцы Франциска, подхватили беспомощного герцога и почти бегом унесли его под полог шатра. Толпа все ещё шумела. Бониве, поймав Брэндона за налокотник, что-то быстро говорил ему, пока Чарльз не вырвал руку и пошел в сторону королевской трибуны. Зрители, опомнившись, стали рукоплескать.
Английский герцог Саффолк был признан бесспорным победителем турнира.
Франциск появился в покоях королевы лишь через несколько дней. Рука с загипсованным большим пальцем всё ещё висела на перевязи, но ни на плече, ни на лице герцога, вопреки ожиданию, уже не осталось никаких следов увечий.
– Мессир, вы бились на турнире не по правилам, – заметила ему королева.
– Признаю, – сконфужено заметил он, – и прошу вас, если это возможно, помирить меня с мсье Саффолком.
Маргарита Алансонская ничего не понимала, видя, как друзья Франциска, до этого открыто игнорировавшие Брэндона, теперь просто заискивали перед ним. И Монморанси, и Флеранж, и Бониве... С последним, казалось, у Чарльза сложились вполне дружеские отношения. С Франциском же англичанин держался несколько сдержанно, хота и принят него в качестве подношения роскошный костюм золотой парчи.
Мэри же была в упоении от любимого. Её глаза начинали сиять, когда появлялся герцог Саффолк. Но теперь её спасало то, что победитель турнира стал общепризнанным любимцем французского двора, и не одна Мэри теперь улыбалась ему. Все дамы и фрейлины добивались его внимания, заигрывали с ним, щебетали. Королева даже начинала ревновать, подзывала его, и они подолгу беседовали... обязательно прилюдно, на глазах у свидетелей. Придворные куртуазные ухаживания не считались зазорными, и соотечественник королевы по праву признавался её фаворитом, особенно теперь, когда Франциск, словно стыдясь чего-то, отошел в тень, прекращая любезничать с Мэри, едва появлялся герцог Саффолк.
– Что меж вами все-таки случилось? – спрашивала Мэри у Брэндона. – Я ведь вижу, что Ангулем стал необычайно любезен с тобой.
Чарльз не отвечал, улыбаясь и глядя на неё так, что её пронзала дрожь, и охватывало безрассудное желание устроить тайную встречу. Они обменивались парой фраз, и в полдень Мэри проходила по коридору в сторону музыкальной комнаты, а Брэндон специально оказывался там. И были лихорадочные поцелуи, страстные ласки, сводящие с ума признания... Эти тайные объятия распаляли пыл обоих, разжигали страсть. Но что им оставалось делать? Весь двор следил за ними, в Ла Турнель постоянно было полно народа; и они, доведенные до лихорадочной дрожи, томные, возбужденные, вынуждены были расставаться. Мэри возвращалась в покой, где пела Анна Болейн, вела умные беседы Маргарита, сидела за пяльцами Клодия, рассказывал забавные истории Бониве и задумчиво перебирал томик стихов Франциск. Затем они все вместе отправлялись к вечерней мессе. Всё это время Мэри жила, как во сне; но вот вместе с королём появлялся Брэндон. Мэри смотрела на Чарльза... И удалялась с Людовиком.
Король теперь часто и подолгу заседал в Совете – это являлось его первейшей обязанностью, столь же важной, как и ночи с женой. И он видел, как Мэри, оживленная, даже счастливая в кругу придворных, сникала, когда они оказывались в спальне. Да, она была покорна, уступчива, но печальна... и так хороша! Да, его юной супруге куда приятнее находиться в веселом обществе молодых придворных, когда все эти привлекательные мужчины готовы на все, лишь бы добиться её внимания. Если честно, Людовику импонировало, что они так восхищаются его супругой, хотя иногда его и мучила ревность. Ведь он так стар! Он понимал это, и поэтому постепенно стал прекращать празднества, которыми поначалу хотел ублажить Мэри, и которые так утомили его самого. Как и их супружеские ночи... Увы, несмотря ни на её покорное пособничество, ни на все его усилия, зачастую отнюдь не победоносные, по-прежнему не было ни единого намека, что королева подарит ему дофина. Да, он стар, безнадежно стар. И теперь Людовик с большей охотой занимался государственными делами, где он по-прежнему был силен, нежели супружескими обязанностями, после которых чувствовал себя совершенно измотанным.
Вновь зачастили дожди, серые, нескончаемые, холодные. Жизнь двора теперь, когда Людовик прекратил увеселения, окончательно переместилась в особняк Ангулемов. Там допоздна играла музыка, велись возвышенные беседы, живые игры. Порой, чтобы избавиться от скуки, Мэри навещала Ангулемов, и эти встречи развеивали её скуку. А когда возвращалась в Ла Турнель, сразу навещала супруга, который в последнее время сильно расхворался и большую часть дня проводил в постели. Даже своих советников король принимал, не вставая с ложа, но приходу супруги всегда был искренне рад. Мэри же, едва здоровье короля вновь развело их по разным спальням, сразу стала добрее к Людовику. Опять она готовила ему лекарственные снадобья, подолгу просиживала с ним, слушая его рассказы, или сама развлекала его: читала вслух, играла на гитаре, пела, или же, вызвав своих фрейлин, устраивала перед королем танцы. Двигалась она превосходно, была тонка, легка, грациозна, и больному Людовику доставляло удовольствие глядеть на неё. Больше он ничего не мог, теперь он ясно это понимал. И уже спокойно относился к тому, что частенько то тот, то иной из его приверженцев, когда он их призывал, оказывался в Ангулемском особняке. Людовик понимал, что все придворные стремятся заручиться поддержкой следующего короля – Франциска Валуа из рода Ангулемов.
Теперь в Ла Турнеле стало совсем тихо и пусто. Казалось, сложилась благоприятная обстановка для тайных встреч Мэри с Брэндоном, особенно теперь, когда Чарльз жил с ней под одной крышей, занимая особые апартаменты в Ла Турнеле... Однако именно теперь они обнаружили, что за ними следят как никогда. Чарльз постоянно замечал слежку кого-либо из лакеев, прислуги, даже пажей. Что же касается Мэри, то от неё ни на шаг не отставала баронесса д’Омон или её подруга дама де Нэвэр. А в последнее время даже Клодия переехала в Ла Турнель под предлогом ссоры с Франциском и желанием быть поближе к отцу, а на деле выполняя приказание мужа установить при Мэри бессменное дежурство. О, эта маленькая падчерица-шпионка! Она была так сдержана и так навязчива; она следовала за Мэри, когда та совершала прогулки, читала вместе с ней, вышивала, и даже спальня её выходила дверь в дверь к спальне королевы Марии. Клодия даже терпела вспышки некоторой раздражительности мачехи, лишь плача до тех пор, пока Мэри становилось неловко, и она сама первая не спешила с примирением. Ведь что такое Клодия? Она просто подвластна воле супруга... который под предлогом слежки попросту удалил её. Даже не сам Франциск, а Гриньо. Мэри вскоре поняла, какой властью пользуется этот молчаливый и вроде бы незаметный гувернер Ангулемов, который в последнее время почти переселился в Ла Турнель.
Да, им с Чарльзом приходилось вести себя осторожно и сторониться друг друга, ибо оба понимали, что при встречах выдают себя с головой. А как им хотелось броситься в объятия друг друга!.. Мэри постоянно мучилась, когда Чарльза не было рядом, не могла думать ни о ком, кроме него, её ничто не могло развеселить. Она завидовала своей фрейлине Лизи Грэй, которая пользовалась большей свободой для встреч со своим ненаглядным Монморанси, и каждую ночь, закутавшись в широкий голубой плащ, покидала апартаменты королевы, уходя на свидание.
Правда, в последнее время Лизи Грэй прекратила эти полночные похождения, стала нервной, а глаза её покраснели от слёз. Обычно сдержанная по натуре, она и вовсе замкнулась в себе. А так как у Мэри были свои заботы, она и не вникала в проблемы английской фрейлины, не обращала внимания на то, как перешептывались, косясь на Лизи, члены её свиты. Но и её вскоре стала раздражать нерасторопность и крайняя рассеянность Лизи Грэй.
– Что с тобой происходит, в конце концов?! – как-то прикрикнула на девушку Мэри, когда та, сидя на полу и пришивая к её платью жемчужину, вдруг сломала иголку и, дергая её, оторвала край тесьмы.
Лизи не отвечала, но её голубые глаза вдруг наполнились слезами. Мэри, впервые внимательно присмотревшись к ней, увидела осунувшееся, белое, как полотно, лицо фрейлины и темные круги под глазами. И её недовольство неуклюжестью мисс Лизи вдруг переросло в сильное подозрение. Она жестом выслала своих дам и камеристок, велев Лизи остаться.
– Я надеюсь, ты не собираешься обрадовать меня сообщением о том, что беременна?
Королева поняла, что права, когда Лизи вместо ответа вдруг громко расплакалась, и сама испугалась. Пожалев фрейлину, она обняла её, стала утешать.
– Ведь это Анн де Монморанси, не так ли? Ну, тогда дело ещё можно уладить. Я велю Франциску повлиять на него. Франциск всегда очень добр к женщинам, и он заставит Монморанси...
Её слова были прерваны полным отчаяния громким плачем Лизи. У фрейлины началась настоящая истерика. Мэри пришлось дать ей воды, да и потом пару раз сильно встряхнуть, чтобы эта, обычно спокойная и сдержанная девушка наконец постаралась взять себя в руки.
– О, миледи, – ещё всхлипывая и заикаясь от плача, начала Лизи, – я ведь уже сама говорила с Анном... я думала, что он любит меня, даже сама сказала, что Грэй – достаточно знатная фамилия, и он не унизит себя этим браком. Он же... Он... Как же он сразу стал груб и надменен со мной! Сказал, что помолвлен с благородной девицей из рода Роганов, и ни за что не расторгнет эту помолвку ради шлюхи, которая была столь неосторожна, что забеременела и теперь пытается навязаться ему. О небо! Выходит, что для него я просто одна из этих придворных девок... Я ведь уступила... А я так любила его! Что же теперь со мной будет? Я опорочена, обесчещена, моя семья не примет меня, а Анн едва не поколотил меня, когда я пригрозила ему скандалом.
– И все же его ещё можно заставить, – как-то неуверенно начала Мэри, хотя сама понимала, что если грубоватый повеса Анн де Монморанси таков, как говорит Лизи, то сделать это будет весьма трудно. Да и не принесет это девушке счастья в браке.
– Из твоего положения есть только два выхода, – по-деловому спокойно начала Мэри. – Во-первых, мы сможем замять скандал, если поспешно выдадим тебя замуж за кого-то ниже рангом. Так обычно поступают в подобных ситуациях.
– О нет, ваше величество, – отшатнулась Лизи и добавила со странной смесью ужаса и достоинства: – Я ведь Грэй!
«Что-то ты не думала об этом, милочка, когда бегала на свидания», – с некоторым раздражением подумала Мэри, но вслух ничего не сказала. Ведь она понимала Лизи, понимала её страстное желание кинуться в объятия любимого... Она сама была такой же, как и эта девушка, но её Чарльз, благодарение Богу, был совсем иным, чем Монморанси.
– Лизи, ты не можешь оставаться при мне, если решила рожать, – начала Мэри, все ещё не в силах назвать второй выход. Но Лизи Грэй сама это понимала, и сама произнесла то, что не решилась предложить ей королева – надо вытравить плод.
Королева посмотрела на неё со страхом и жалостью. Эта молодая женщина готова спасти свое доброе имя, спасти честь и репутацию одной из Грэев, даже рискуя жизнью... соглашаясь на болезненную и опасную операцию. Но в тот же день Мэри переговорила со своим лекарем Джонатаном Холлом, оставшимся с ней после отъезда леди Гилфорд.
Последнее время Мэри почти не общалась с ним, так как за ней наблюдали французские медики, но Джонатан Холл был её другом ещё со времен её ссылки в Хогли, и она могла ему доверять. Он успокоил Мэри. Оказалось, в Париже, особенно в окружении двора, полным-полно повивальных бабок и акушерок, к услугам которых весьма нередко прибегают придворные дамы. Джонатан обязался устроить все тайно и быстро, и на другой же день ушел вместе с Лизи в город, а вернулись они лишь под вечер.
На Лизи страшно было взглянуть. Двигалась она со скоростью улитки, в лице ни кровинки, глаза погасли, а губы искусаны в кровь. Но она пыталась бодриться, сообщив, что женщина, к которой они обратились, оказалась опытной особой, все сделала, как надо и даже пообещала фрейлине, что у той ещё будут дети. Однако, глядя на неё, Мэри с ужасом осознала, что сама бы она ни за что не решилась на подобный шаг.
Состояние Лизи, несмотря на все её попытки держаться, могло вызвать подозрение, а так как в спальне королевы обязательно должна была ночевать одна из её фрейлин, Мэри предложила ей остаться у неё, хотя в последнее время это место почти всегда оставалось за Анной Болейн. И этой ночью, глядя на переброшенный через спинку стула голубой плащ Лизи, Мэри неожиданно поняла, как она может встретиться с Брэндоном. Ведь многие знали этот плащ, многие видели, как Лизи Грэй выскальзывала ночью из покоев королевы...
Мэри напоила фрейлину подогретым вином с пряностями, чтобы к той скорее вернулись силы после потери крови. Девушка глядела на королеву влажными от избытка чувств глазами и целовала ей руки.
– О, миледи, моя королева... Я так признательна вам. Всей моей жизни не хватит, чтобы отблагодарить вас...
И тогда Мэри, набравшись храбрости, сказала, что Лизи, дабы отблагодарить её, следует только одолжить свой плащ... Лизи поняла. Королева затевала опасную игру, столь опасную, что... Но она не смела отказать.
На следующий день придворные обратили внимание на то, что мисс Лизи Грэй о чем-то долго беседовала в отдаленном покое с Чарльзом Брэндоном. А ночью, хотя королева оставила её дежурить в своей опочивальне, та после полуночи, низко надвинув на глаза большой голубой капюшон, вышла из её апартаментов. Девушка скользнула по пустому темному коридору, где только отблески ночников отражались в черно-белых мраморных полах, да стояли у каждого прохода, как живые статуи, фигуры иноземных охранников-швейцарцев в своих немыслимо ярких одеждах...
В комнате для фрейлин Анна Болейн заметила сестре Лизи, Анне Грэй:
– О чем только думает твоя сестра? Французский двор окончательно развратил её. Сначала Монморанси, а сегодня я не удивлюсь, если станет известно, что она встречалась с Брэндоном.
– Но это все же лучше, чем твои свидания с этим усатым тараканом мсье Гриньо, – парировала Анна Грэй.
Анну ужаснула перспектива, что кто-то может подумать, будто её связывают с Гриньо совсем не те отношения, какие были на самом деле. Но уж лучше пусть думают так, чем дознаются, что она шпионит для гувернера герцога Ангулемского. И, как бы ей ни было неловко, она первая замяла разговор, завозившись с Курносым, который вдруг начал скрестись в дверь, пытаясь открыть её и выскользнуть вслед за Лизи. И что это с псом? Обычно он не оделял своим вниманием эту фрейлину. Но вскоре именно беспокойное поведение собачки натолкнуло девочку на опасную догадку. Она даже испугалась, и ещё долго ворочалась с боку на бок, прижимая к себе Курносого, пока тот не успокоился и затих. Фрейлины тоже вскоре заснули, лишь Анна все не смыкала глаз. Она слышала, как в соседнем покое громко храпит баронесса д’Омон, что-то бормочет во сне мадам Нэвэр... «Тоже мне сторожа», – думала Анна. В какой-то момент она встала, в одной рубахе, на цыпочках, пробежала через комнату фрейлин и тихонько приоткрыла створку двери в покои королевы. Похоже, что королева спит. Пламя угасающего камина бросало слабые отблески на ложе с полузадернутым шёлковым пологом. Анна увидела закинутую за голову руку спящей, кружевные оборки её ночного чепца... Постель дежурной фрейлины стояла в углу, и Анна Болейн со своего места не могла её разглядеть. Но ведь Лизи ушла? И уже собираясь прикрыть дверь, почти успокоившись, Анна вдруг обратила внимание на нечто, что дало ей повод предположить, что в королевском ложе спит совсем не Мэри. Длинная прядь волос, выбившаяся из-под чепца, имела совсем иной оттенок, чем у королевы. Это был не медово-золотистый, почти рыжеватый отлив волос Мэри Тюдор, а скорее пепельно-русый, как у Лизи Грэй! Пока это оставалось просто догадкой. У Анны не хватило смелости проскользнуть в королевскую опочивальню и убедиться в правильности своего предположения. Решив дождаться утра, когда Лизи в голубом плаще вернется, Анна долго и мужественно боролась со сном, таращась в темноту. Она слышала, как менялась стража во дворцовых переходах, но потом тишина и дыхание спящих разморили её, и девушка заснула, сама не заметив когда, пропустив тот момент, когда под утро в королевскую спальню бесшумно, как тень, проскользнула фигура в голубом плаще.
На следующий день королева выглядела несколько утомленной, недовольной. Она не замечала испытующих, осторожных взглядов Анны Болейн. Этой ночью... Их любовь с Брэндоном была столь долгожданной и страстной... Встретившись в пустующем крыле дворца, они любили друг друга пылко и неистово. Узкая комнатка, заставленная старой мебелью, тюками и ящиками, узкий топчан в углу, где они дерзко и радостно предавались плотским утехам... Мэри полностью доверяла Брэндону. В ней больше не осталось стыдливости, она знала, что прекрасна, что он любуется ею! А то, что испытывала в объятиях того, кого сама избрала, дарило ей острейшее наслаждение. Она удивлялась, как Брэндон мог быть таким осторожным с ней, прерывать блаженство, дабы она не зачала от него, и была признательна ему за эту заботу... Но сама с собой ничего не могла поделать – едва отдышавшись, вновь ластилась к нему, упиваясь его прикосновениями, ощущением его жестких ладоней на своей коже, его упоительными ласками и поцелуями.
– Ты маленькая бесстыдница, – шептал он ей, любуясь её зажигательной чувственностью и почти задыхаясь: – Но как ты восхитительна!
Их страсть таила в себе опасность, запрет, но именно это придавало ей столь головокружительную остроту и неистовство. И как же тяжело было расстаться, а потом, днем, скрывать все, отводить глаза, сдерживать дрожь в голосе!
Они встретились на следующую ночь... и на следующую. Дни же были невыносимы. Мэри чувствовала, что начинает дрожать при одном его появлении, а когда Чарльз общался с другими женщинами, начинала бешено ревновать. Даже к Клодии! А когда ко двору по делам прибыл адвокат Дизоме, как всегда, вместе со своей красавицей женой Жанной, и Мэри увидела Чарльза, беседующего с этой высокой тонкой блондинкой, ревность её словно обожгла. Королева. Позабыв обо всем, нагнала его на прогулке и потребовала объяснений. Брэндон осторожно оглянулся:
– Позже... Мы поговорим обо все ночью. В нашей комнате.
Она еле дождалась положенного часа, но едва Брэндон – страстный, нетерпеливый, ласковый – заключил её в свои объятия, забыла обо всех подозрениях. Он любил её! Она чувствовала это, знала... Хоть Чарльз ни разу не произнес этих желанных слов признания.
Брэндон действительно был восхищен и счастлив. Но в отличие от Мэри, он не терял голову, и первым обратил внимание на странный посторонний звук в пустой галерее дворца Ла Турнель. Отпрянув от Мэри, герцог заставил жестом её затаиться и прислушаться. Лаяла собачка королевы. Тонкое тявканье будило громкое эхо под огромными сводами. Мэри опомнилась первая.
– Это мой Курносый. Несносный пес. Наверное, он увязался за мной. Боже, он может выдать нас!
Оба поняли, что сейчас самое время прекратить свидание. Быстро одевшись, Брэндон первым выскользнул в пустой коридор.
Курносый одиноко бродил под сводами, подметая длинной шерстью глянцевые плиты пола. На Брэндона песик глухо заворчал, но, узнав во второй фигуре, закутанной в голубой плащ, свою хозяйку, так и кинулся к ней, радостно поскуливая, и затих, только когда она взяла его на руки.
Брэндон вглядывался во мрак сводчатого прохода, не спуская ладони с рукояти кинжала. Если их кто-то выследил, он мог лишь одним способом предотвратить беду – убить шпиона. Но все казалось тихо, и влюбленные осторожно вышли в большую галерею, где слабо серели высокие силуэты готических окон, да в самом конце горел факел, у которого несли свою вахту безучастные ко всему швейцарцы.
Брэндон сделал Мэри знак, что она может идти, шепнув, что будет благоразумно, если они на несколько дней отложат свои свидания. Мэри и сама понимала это, но сердце её невольно наполнилось грустью. Последний прощальный поцелуй Чарльза она выпила, словно погибающий от жажды путник. Опять разлука, опротивевшие обязанности, уход за Людовиком, долгие часы за благочестивыми беседами и вышиванием с Клодией... Тоска. Какая же тоска быть королевой!
Они расстались, так и не заметив маленькую фигурку Анны Болейн, вжавшуюся в угол за выступом камина. И даже когда они ушли, фрейлина ещё долго не решалась покинуть свой пост. Она испугалась того, что узнала... увидела. Ах, лучше бы любопытство, зависть к Лизи, которую королева приблизила к себе, не толкнули её на это подглядывание! Этот её подсознательный азарт, желание рискнуть! И зачем она только выпустила Курносого? Зачем шла за ним? Маленький пес не охотничья ищейка, он вскоре потерял след, стал тявкать, беспомощно кружа по пустым переходам. Хорошо, что Анна поспешила спрятаться. И вот теперь она владеет тайной королевы, такой тайной, из-за которой, заподозри её в чем-либо, Мэри живо лишит Анну места, ушлет, если не найдет повода попросту убрать в застенок. И на другой день Анна вела себя особенно предупредительно и мило с королевой, стараясь притвориться самой невинностью, когда та строго расспрашивала свой штат, кто выпустил из её апартаментов Курносого. На Анну королева поглядывала с особой подозрительностью, зная, что пес, кроме неё самой, признает только мисс Болейн.
Анна испугалась. Ведь королева была по-прежнему популярна, Людовик благоговел перед ней, знать преклонялась. Да, заикнись о чем-либо Анна – и она враз потеряет все, чего достигла. Что было для неё важнее, чем место подле её величества? Разве что жизнь...
Оставался ещё мессир Гриньо, который вечно что-то разузнавал, следил, подсматривал... Но он являлся человеком герцога Ангулемского, а Анна зависела от Англии, от короля Генриха VIII. Вся её родня, земли и положение находились в его ведении, Гриньо же просто платил ей. Чью же сторону ей принять? Девочка понимала, что ввязалась в опасную игру, и была напугана настолько, что она, обычно привыкшая во всем полагаться на саму себя, решила на этот раз спросить совета у отца.
Томас Болейн, когда дочь обо всем поведала ему, перетрусил не меньше её самой. Он нервно бродил по покою, теребя свою посольскую золотую цепь.
– Очень прискорбно, дочь, что твое любопытство завело тебя столь далеко. Теперь ты приняла участие в заговоре.
– В заговоре? – воскликнула Анна.
Это слово будоражило ей кровь, Болейн заметил это. В какой-то миг он забыл, что его дочь ещё юная девочка: перед ним стояла матерая интриганка, привыкшая к жизни при дворе и умеющая извлекать выгоды из всего, что узнавала. Ему надо было срочно урезонить её, поставить на место! И сэр Томас рассказал, что Брэндон, идя на связь с Мэри, действовал по повелению короля Генриха и он сам, как посол, знал об этом и даже потворствовал встрече любовников. Теперь пусть Анна подумает, во что она ввязалась. Она – дочь английского посла, подданная Англии и, как и все Болейны, зависит от воли Генриха Тюдора... Генриха, а отнюдь не Людовика Французского. Поэтому Анне следует скрывать то, о чем она проведала отцу, а иначе... И он вновь напомнил, что они – подданные иной страны, а значит, Франция с её двором, нравами и проблемами должны волновать их куда менее, как не должно волновать, с кем спит королева Франции. Поэтому они оба, отец и дочь, будут осмотрительны и станут держать язык за зубами, если не хотят оказаться вовлеченными в государственную измену.
Государственная измена!.. Какие страшные слова. Анна так живо представила себе топор палача и плаху... И невольно погладила рукой свою длинную тоненькую шею. Какое-то дурное предчувствие... Почти осязаемое. Да, отец прав. Но, Боже Всемогущий, что бы он сказал, если бы узнал, что его дочь и так уже вовлечена в интригу... что она получает деньги от Гриньо...
И она начала старательно избегать гувернера Франциска. По сути, Анна оставалась ещё очень молоденькой девочкой. Она испугалась и не понимала, что своим стремлением избегать Гриньо дала ему все основания полагать, что ей что-то ведомо. И он подстерег её однажды, когда она бежала по поручению королевы – затаившись за дверью, Гриньо поймал её за руку, зажал рот и втащил в маленькую комнатку на глазах у невозмутимо несущего свой пост бородатого швейцарца.
– Я думаю, мадемуазель, нам есть о чем поговорить, – спокойно сказал он, подав фрейлине шкатулку, которую та в страхе уронила.
Анна стояла перед ним испуганная, бледная, крепко прижимая к груди богато отделанную шкатулку с принадлежностями для шитья.
– Мне нечего вам сказать, мессир. А королева ждет, мне надо торопиться.
– В таком случае, чем скорее мы все уладим, тем быстрее вы явитесь к госпоже.
Он быстро понял, что этой девочке что-то известно. Она нервничала, вырывалась, и ему даже пришлось пригрозить ей, что если она выйдет из повиновения, он-то уж найдет предлог, чтобы доложить её величеству, как платил её фрейлине за кое-какие сведения, и карьере Анна придет конец.
Она чуть не расплакалась, но твердо стояла на своём, уверяя, что её величество ведет себя идеально, она дружит с Клодией, проводит много времени с королем и почти не видится с герцогом Саффолком... Осеклась, поняв, что сболтнула лишнее.
– Итак, дело все же в прекрасном герцоге, – спокойно подытожил Гриньо.
– Но вы ведь сами намекали мне о нем и королеве!
– Разве? Что-то не припомню, – мило улыбнулся Гриньо. И тут же стал серьезен: – Не делайте глупостей, мадемуазель. Вы в моих руках. И если королева узнает...
– Она не поверит вам! – пылко выпалила Анна. – Я же со своей стороны сообщу ей, как вы прельщали меня деньгами, уговаривали...
– И готов уговаривать по-прежнему, – прервал её Гриньо. – А также готов заверить, что пока вы находитесь под покровительством Ангулема, вам ничего не грозит. Вы будете пользоваться почетом и уважением при его дворе, где вам всегда будет уготовлено место. Если король Людовик умрёт, а это может случиться в любой момент, тогда Мария Английская уже не будет королевой, и вас вернут в Англию... в провинцию.
Да, для Анны многое значила жизнь при дворе. А положение Мэри и в самом деле могло измениться, если Людовика не станет. Что же тогда будет с юной фрейлиной? Куда её отправят? Жизнь же при Франциске и Маргарите Ангулемских сулила блестящие перспективы. Но было ещё нечто – семья Анны, честь дома Болейнов. А их Анна, хоть и жила долгое время вне семьи, ни за что не желала подводить.
Гриньо читал по лицу девочки, как в открытой книге и понял, что Анна панически боится открыться. Конечно, он может сломать её будущность, сообщив, что она являлась его шпионкой, предъявив её счета и поведав, что узнал от неё. Но она ему ещё нужна. Впрочем, как нужно узнать, что ей стало известно. Он почти догадывался, что... И у гувернера был ещё один способ подчинить её, недаром он приплачивал её горничным и знал все маленькие тайны самой Анны. Он вдруг резко вырвал у неё шкатулку и, не отпуская её левую руку, сорвал с неё тонкую шелковую перчатку. Анна и опомниться не успела, как он поднес к свече её руку с уродливым шестым пальцем.
– А что, если я расскажу об этом? Что это – дьявольская метка? Этого отростка на руке вполне достаточно, чтобы вами заинтересовался духовный суд, вас обвинили в сношениях с дьяволом и начали дознание! А что будут говорить о вас все придворные, эти дамы, которые в подражание моднице Анне носят рукав «а-ля Болейн», все эти кавалеры, которые так желали танцевать с хорошенькой фрейлиной, сам герцог Франциск, уделявший вам столько внимания?.. Да их стошнит от отвращения... Святые же отцы будут жечь вашу руку каленым железом, пока дьявол не вылетит из вашего тела и...
Он умолк, поняв, что запугал её достаточно. Анна находилась в полуобморочном состоянии, слабо стонала, даже обмякла, перестав вырываться. Гриньо осторожно усадил её на подоконник, вмиг превратившись из мучителя в доброго друга. Приобняв за плечи, он отдал девушке перчатку и сказал, что скроет все, если... Он даже протянул ей украшение – эмалевую брошь в форме звезды, обрамлявшую гранат чистейшей воды. Ах, эта брошь будем просто изумительно смотреться на корсаже Анны.
– Хотите, я подскажу вам, дитя мое? Меня заинтересовали ночные визиты Лизи Грэй, о которых мне сообщила мадам д’Омон. Лизи ведь не встречается более с господином де Монморанси. Одна акушерка даже поведала мне, что оказала ей... гм... некоторые услуги. Вряд ли теперь какое-то время сия девица будет нуждаться в плотской близости с мужчиной. Так кто же сейчас покидает покои её величества в голубом плаще?
Анна подняла на него печальные чёрные глаза.
– Вы и так всё знаете, господин Гриньо. Чего же вы хотите от меня?
– Самую малость, мадемуазель. Кто пользуется личиной Лизи Грэй?
Анна поняла, что этому страшному человеку слишком многое известно. А брошь так красива... И герцог Франциск ничего не узнает об её изувеченной руке! К тому же Анна уже придумала, как снять с себя часть вины – ведь есть Курносый, глупый пес, который бегает за королевой по пятам! Она так и сказала Гриньо, что однажды пес выбежал за мнимой «Лизи», и это навело её на подозрение. Но остальное... Боже упаси, она понятия не имеет, куда ходила ночью королева. Гриньо пришлось довольствоваться услышанным. Итак, королева несколько ночей назад покидала опочивальню, но что-то спугнуло любовников. Теперь ему следует побеспокоиться, чтобы их страхи развеялись. Анне же он приказал сделать самую малость – если королева покинет свои апартаменты, пустить вслед за ней пса. Он отдал ей брошь, даже помог собрать рассыпавшееся содержимое шкатулки, вновь став добрым, словно отец родной.
Итак, Гриньо прекратил слежку за Брэндоном, убрал шпионов и соглядатаев, даже попросил Франциска вернуть к себе супругу. Он должен был удостовериться во всем сам! Теперь по ночам он с помощью мадам д’Омон проникал в опустевшие апартаменты Клодии и ждал. Рано или поздно любовники решатся на новое свидание... Мэри же во всем полагалась на Брэндона, доверяя его опыту. Он сказал, что им следует затаиться, и она ждала. И вот от него пришло известие! Обычное чутье подвело Чарльза, но он был влюблен, сам желал этой встречи до дрожи. Узнав, что Ангулемы собираются на охотничий сезон покинуть Париж, он счел, что именно с этим связано отсутствие их челяди в Ла Турнеле, и решился.
В одну из ночей Гриньо увидел, как дама в голубом плаще ночью вышла по служебному ходу из покоев королевы, быстро скользнула в боковую дверь и исчезла легче и тише, чем он мог предположить. Но вот дверь снова отворилась, и пёс со смешной плоской мордочкой выбежал следом. Гриньо думал, что он непременно приведет его к королеве, и какое-то время Курносый в самом деле двигался уверенно, так, что шпион еле поспевал за ним. Но вышло все, как и с Анной Болейн. В большой галерее с рядом выходов пес затерялся – бегал, поскуливая, от двери к двери, обнюхивая ножки резных табуретов. Затем Курносый помочился на один из них и уселся рядом, зевая.
Для Гриньо это был крах. В отчаянии он кинулся к безмолвной фигуре швейцарца.
– Дама в голубом, где она? В какую дверь вошла?
Бесполезно было что-либо требовать от этой живой статуи. Швейцарцы имели бесхлопотную и доходную службу – охранять покои дворца, следить, чтобы не случалось беспорядков, но ни в коем случае не вмешиваться в ночную жизнь придворных без особого на то приказа командиров. И этот мечущийся усатый господин не смог ничего добиться от верного стража, даже когда стал предлагать золото – его место тому было дороже.
Гриньо вконец отчаялся, бесцельно бродя от одной двери к другой. Радостный Курносый, довольный, что можно погоняться за чьими-то ногами, семенил следом. Но, видимо, удача не совсем отвернулась от гувернера: на ступеньках, возле двери, ведущей в необжитое крыло, он заметил какой-то светящийся предмет. И едва не захохотал от радости. Крохотное овальное зеркальце! Такие зеркальца украшали туфельки, которые он галантно преподнес королеве. Значит, она прошла здесь, и совсем недавно. Вряд ли бы зеркальце лежало на ступеньке после вечерней уборки. В Ла Турнеле с маниакальной тщательностью следили за чистотой – убирали по два-три раза в день.
У Гриньо тряслись руки, когда он шагнул в темный проход. Здесь темно и холодно, на стенах не горят факельные светильники, сюда не приходит ночная стража... И почему он сразу не догадался, что именно здесь любовники могли назначить свидание?
В полумраке ему приходилось двигаться почти на ощупь. За поворотом, в конце галереи, он увидел слабо светлевшее окно. И тут почувствовал под ногами какую-то возню. Проклятье!.. Он и не заметил, как за ним проскользнул Курносый, и еле успел подхватить пса. Гриньо застыл, прислушиваясь, присев в нише стены на выступ. Он опасался выдать себя. Идти ли дальше? Не лучше ли обождать? Или вернуться и позвать свидетелей? Но не уйдут ли любовники, пока он будет отсутствовать? Или, если он, приведя людей, поднимет шум, не выскользнут ли они через какой-нибудь запасной выход? Гриньо знал, как запутаны переходы Ла Турнеля и мог предположить, что королева и Брэндон предусмотрели возможность использования другого хода. Оставалось ждать, чтобы выяснить, где они проводят время, убедиться во всем.
Курносый беспокойно возился у него на руках, пару раз пытался вырваться, трепал манжет, потом заворчал, даже хотел укусить державшую его руку. Пес мог выдать Гриньо, и он ради осторожности быстро свернул ему шею. Когда гувернер укладывал в угол безжизненное тельце, он уловил какой-то звук: словно бы слабый вскрик, потом стон, полный удовольствия, затихающий, нежный. Оказывается, любовники были совсем рядом! Гриньо весь превратился в слух. Узнать бы, где они... Выяснить, где их гнездышко, тогда в другой раз ему удалось бы неожиданно застать их. Эти двое... Гриньо вспомнил старую поговорку: «Ловкая женщина никогда не останется без наследника». Ах, эта рыжая англичанка! Поняла, что старый муж не в силах сделать ей дофина, обеспечить трон после своей смерти, и нашла молодого любовника. Да она просто обкрадывает его господина герцога Франциска, которому трон должен принадлежать по праву!
Он четко разглядел, откуда они вышли – вторая дверь слева от окна. Неподвижно сидя в нише окна, он заметил два еле различимых силуэта во мраке. Тихий шепот, английская речь... Гриньо больше не сомневался, кто был возлюбленным королевы. Саффолк! Он услышал звук поцелуя и тихие удаляющиеся шаги. Он сидел, задумчиво вертя в руках зеркальце. Это была улика. Что теперь? Прежде всего, дождаться, когда откроют ворота Ла Турнеля, а потом сообщить герцогу, поставить в известность короля... Гриньо уже довольно потирал руки.
Однако утром, когда он присутствовал на церемонии утреннего одевания Франциска, Гриньо вдруг осознал, что все не так просто. Франциск то и дело говорил о королеве, собирался навестить её, восхищался той самоотверженной заботой, с какой она ухаживает за больным Людовиком. Ха! Все это слова. Франциску и дела не было до отношений Мэри и короля – он просто видел королеву в ином свете, он был влюблен. И влюблен настолько, что не пожелает поверить в её измену. Он ведь всегда идеализировал женщин; а что может предоставить ему в доказательство Гриньо, кроме своих слов и уверений? И ещё Гриньо понял, что его воспитанник, привыкший считать себя неотразимым, вряд ли ласково отнесется к человеку, который укажет ему на то, что им пренебрегают. Особенно ради Саффолка! Ибо сейчас Франциск опасался Саффолка, и Гриньо был в курсе почему. Все из-за последнего поединка на турнире. Франциск тогда совершил глупость: он получил травму, не мог сражаться и вместо себя послал на бой с англичанином немецкого рыцаря, известного поединщика. Уже если бы раскрылось одно это, могло бросить тень на Франциска, но он рассчитывал, что непобедимый немец сможет справиться с Саффолком, а честь победы достанется ему, Ангулему. Многие из его друзей тогда советовали герцогу отказаться от этой затеи, но он был зол, не желая, чтобы все лавры и восхищение королевы достались сопернику, и решился. Тогда же Бониве даже перешел на сторону Саффолка, хотя это могло рассорить их с Франциском, а оказалось, только сдружило. Ведь Саффолк сломал забрало и видел, что его соперник – не герцог Ангулемский, а если бы Бониве не отогнал распорядителей и герольдов, о подмене бы узнали и остальные. Франциск мог оказаться в щекотливом положении, и был благодарен Саффолку за его молчание. Что же теперь? Как он воспримет известие о том, что его обожаемая королева и благородный соперник вступили в связь?
Гриньо слыл неглупым человеком, и решил немного обождать, покуда ему не подвернется более основательная возможность открыть всем глаза на измену королевы. Поэтому он, как ни в чем не бывало, отправился с Франциском навестить её величество. Как же мила и кокетлива вела себя с Франциском королева! Вот уж воистину, нет предела женскому коварству. Гриньо было больно видеть, как очарован этой вертихвосткой его воспитанник. А королева, не заметить невозможно, – более не была игривой девушкой, невинной даже в обольщении. Теперь в ней словно пылало какое-то потаенное пламя – пламя страстной, уверенной в своих чарах женщины. Ах, если бы это заметили и остальные! Любовники ведь ни о чем не подозревают, и какой же можно будет раздуть скандал!.. Гриньо не опасался скандала, он его жаждал. И слишком поздно понял свою ошибку.
В покоях королевы появился мрачный, удрученный Саффолк, за которым шел паж, неся что-то, накрытое покрывалом. Герцог сразу же направился к королеве.
– Ваше величество, мне сообщили, что вы тревожились о своей собачке и велели найти её.
Он сделал знак пажу скинуть покрывало.
– Курносый! – только и ахнула Мэри.
– Его убили, свернув шею, – не останавливался ни на минуту Брэндон. – Это произошло не позднее этой ночи, его трупик был найден в пустом крыле Ла Турнеля, там, где окно галереи выходит к реке.
Более ясно он объяснить не мог. Мэри побледнела, глаза её расширились, она нервно сжала мех пелерины у горла. Но если не знать, что её так взволновало, можно было подумать, что королева просто разгневана и возмущена. Брэндон смотрел на неё, не отрываясь, и она взяла себя в руки, черпая мужество в его взгляде.
– При дворе все знали, что это мой пес, подарок его величества. И убить его... Это наглость и неуважение к моей особе.
Гриньо невольно поглубже натянул берет на глаза, вжав голову в плечи. Любовники были предупреждены, получив сигнал опасности, и теперь даже имели возможность под благовидным предлогом выяснить, кто их выследил! Когда же королева заявила, что хочет расследовать, кто нанес ей это оскорбление, он понял, что прежде всего расспросят швейцарскую охрану, которая все видит, и теперь молчаливый швейцарец, отказавшийся принять его деньги, не станет скрывать, чего от него требовал усатый господин, таскавший под мышкой собачку королевы.
Что ж, он оступился. Гриньо это понял, натолкнувшись на не лишенный злорадства взгляд Анны Болейн. Итак, такой пустяк, как свернутая шея королевской собачки, может обернуться для него опалой! И эти двое – королева и Саффолк – постараются добиться, чтобы тот, кто их выследил, был услан далеко и надолго, тем более, что доказательств у него нет. Но Гриньо уже знал, как поступит: он не станет дожидаться, когда на него падет подозрение. Он уедет сам, к человеку, который безоговорочно примет на веру его слова, прислушается к ним и начнет действовать. Он поедет в Роморантен к Луизе Савойской.

Глава 6

Декабрь 1514 г. 
Главной чертой в характере Луизы Савойской являлась её материнская любовь. Ни власть, ни богатство, ни любовь не играли для неё такой роли, как преданность детям, и добиться для них самой блестящей судьбы сделалось основной целью её жизни. Франциск, её обожаемый Цезарь... Слабосильные сыновья королевы Анны Бретонской умирали в младенчестве, а Франциск жил и рос – здоровый, живой, умный, обаятельный. Настоящий принц, достойный короны! Луиза растила и воспитывала его как короля, заражая своим честолюбием.
Дочь Маргарита... Чтобы поднять её статус, Луиза, не задумываясь, выдала дочь за старого и уродливого герцога Алансонского, совсем не рассуждая, будет ли Маргарита счастлива в браке. В конце концов, у Маргариты есть Бониве, и только личная щепетильность, весьма неразумная, по мнению Луизы, мешает её жемчужине насладиться простым женским счастьем. Впрочем, есть ещё Франциск, который всегда позаботится о сестре.
Да, её дети любят друг друга. Луиза надеялась на них, на их разум, верила, что теперь, когда воцарилась эта рыжая сучка из Англии, они сплотятся против неё. Но сейчас она получала от них весьма странные письма: её дети писали о великолепных торжествах, о том, какое участие принимают в них, и единогласно хвалили молодую королеву, словно гордясь её дружбой. Особенно Франциск! Луиза просто выходила из себя, не понимая их легкомыслия, более того, считала его опасным.
Потом возникла новая напасть, куда более явная. Герцог Саффолк... и королева. Когда эту весть принес Луизе Гриньо, она ощутила смятение и гнев. В какой-то миг она даже почувствовала себя задетой, потому что кого-то предпочли её сыну, но это длилось лишь мгновение, ибо она тут же поняла опасность, грозившую Франциску. Эти двое – английский посланник и Мария Тюдор – могут совершить то, что не удалось Людовику. Они могут сделать нового претендента на трон, и тогда её Цезарь уже никогда не сыграет первой роли! Кожу на лице Луизы словно стянуло от злости. По своей природе она была матерью-волчицей, и с радостью пошла бы на преступление ради своих детей, загрызла любого... Но глупой мадам Савойская никогда не была, и быстро поняла, что ей следует сделать: перво-наперво разъединить любовников.
Она туг же велела седлать лошадей и уже через час неслась в Париж, едва успевая менять коней на почтовых переездах.
Чарльз Брэндон весьма удивился, когда ему доложили о визите к нему в Ла Турнель герцогини Луизы. Она ведь находилась в немилости при дворе Людовика, и Брэндон моментально насторожился. Эта женщина опасна для них с Мэри и очень умна.
Она вошла, будто ворвалась, жестом остановив поток его приветствий.
– Надеюсь, что побеспокоила вас не слишком поздно, – не спросила, а скорее утвердительно произнесла она.
– Нет, мадам. По крайней мере, я не имею привычки рано ложиться.
– Я знаю. В ваших привычках скорее ложиться под утро, после того, как вы окончите ваши амурные похождения.
Он лишь улыбался, глядя на неё своими голубыми глазами невинного ребенка, но Луиза уловила в них некоторую иронию. Да, этот парень наверняка уже побеспокоился, чтобы его отношения с королевой прервались. Неосторожный Гриньо спугнул их, а этот фаворит короля Генриха достаточно умен, чтобы не замести следов. И Луиза решила блефовать.
– Милорд герцог, – начала она, – мне стало известно о ваших отношениях с королевой. Более того, у меня есть свидетели, которые по моему приказу, не задумываясь, разгласят, что вы по ночам имели тайные свидания с мадам Марией. А вам известно, что делают с прелюбодеями, особенно на таком высоком уровне? Это позор, пытки и казнь. История Франции уже сталкивалась с подобным: Маргарита Бургундская и Филипп д’Онэ, к примеру. Её заточили и тайно убили, его же подвергли мучительной казни. Был ещё инцидент с королевой Боной Люксембургской и коннетаблем Раулем де Гюйоном, но тогда честь королевы пощадили, зато коннетабля казнили без суда и следствия. Вы понимаете, о чем я говорю?
– Я не столь хорошо осведомлен в истории Франции, как вы, мадам.
Он говорил с заметным акцентом. Иноземец! Англичанин. Враг... Достойный враг – не раскрывает своих карт, ждет, что же она ему предложит.
Луиза заставила себя улыбнуться.
– Я француженка, сударь, и не желаю, чтобы в этой стране произошел новый скандал. Но и смотреть сквозь пальцы на ваши свидания с королевой не стану. Ведь вы можете сделать её величеству ребенка, а Людовик стар, немощен, болен. Появление у Марии дофина неминуемо вызовет пересуды. И даже если королеве удастся убедить всех, что дофин был зачат законно, то после смерти Людовика, которая, увы, уже не за горами, управление королевством будет передано регентскому совету, в который, несомненно, войдем я и мой сын. И тогда... я уже не говорю о том, что первым же актом этого совета будет требование добиться вашего отзыва в Англию, а королева с младенцем останутся на нашем попечении. И вряд ли мы упустим свой шанс.
Ее зеленые глаза по-кошачьи прищурились, резкая складка прорезалась у губ. Лицо знатной дамы стало злым – теперь она угрожала и не скрывала этого.
Брэндон встал и, не спеша подойдя к камину, носком сапога подтолкнул в огонь выпавшее полено. Луиза сидела сзади, неразличимая во мраке в своём черном вдовьем одеянии, с бледным недобрым лицом. Опасная женщина, действующая напрямик...
Брэндон ответил не сразу. Машинально прищелкивая пальцами, он окидывал взглядом покой: гобелены на стенах, стол, заваленный бумагами, резное бюро с множеством ящичков. Ему просто следовало немного успокоиться, отвлечься, ибо, на самом деле, он был напуган. Напуган с того момента, когда узнал, что в пустой галерее нашли трупик собаки. Однако он не желал показывать свой страх. Взяв себя в руки, Чарльз повернулся к Луизе: предаст огласке она их связь с Мэри или нет, но эта женщина явно дает понять, что их ждет. Судя по её словам, ничего хорошего. Ему необходимо что-то придумать, что-нибудь, что даст ему возможность обороняться!
– Вы молчите? – воскликнула Луиза, теряя терпение от его медлительности.
– Что вы можете мне предложить, мадам?
Теперь он смотрел на неё в упор.
Луиза довольно улыбнулась: что ж, англичанин уступил и предлагает сделку. Она готова пойти на это! Герцогиня Ангулемская тут же предложила ему ренту в пятьдесят тысяч ливров годового дохода и земли в провинции Сентонж за то, что он откажется от королевы. И Брэндон... принял её условия. Он купился! Правда, этот новоявленный выскочка-герцог оказался достаточно практичным и настоял, чтобы Луиза тут же оформила все документы. Она не протестовала, но заделами визит её столь затянулся, что покинула она Ла Турнель уже глубокой ночью.
Приближаясь к Ангулемскому особняку, Луиза увидела во дворе носилки с королевскими гербами. Привратник на её вопрос почтительно ответил, что королева Мария ещё гостит у её детей. Луиза, нахмурившись, приказала немедленно проводить себя к Франциску.
Какое там царило веселье! Играла музыка, горели свечи, лакеи разносили подносы со сладостями... Луиза не велела объявлять о своем прибытии, и поэтому просто застыла в дверях, шокированная открывшейся её взору сценой. Королева сидела на диване, а Франциск устроился на скамеечке у её ног, держа её руку в своих и не сводя с Мэри восхищенного взгляда. Все его веселые дружки – Монморанси, Бониве, Флеранж – все они были здесь. И её милый Бурбон... У Луизы потемнело в глазах: её молодой любовник тоже избрал место подле королевы, сидя на низком пуфе и, как и Франциск, не сводил взгляда с англичанки, а её дочь Маргарита и эта дурочка Клодия расположились рядом на стульях и словно бы ничего не замечали! И это в то время, когда она, усталая и озябшая, проскакала несколько лье в такой холод ради того, чтобы соблюсти их интересы!
Наконец Луизу заметили – слуги стали почтительно кланяться, умолкла музыка, а Франциск поспешил ей навстречу и поцеловал руку. А ей, в соответствии с этикетом, прежде всего полагалось подойти к королеве... к этой рыжей сучке, блудливой английской девке... склониться в реверансе и бормотать приветствия! У Мэри во взгляде ясно читалась колючая настороженность, но Луиза заставила себя улыбнуться.
– Веселая же у вас компания...
– А как же! Мне всегда приятно проводить время в обществе ваших детей, сударыня.
– А как к этому относится его величество? Ведь я слышала, он болен?
– К прискорбию, да. Но он не мешает мне развлекаться.
– О, несомненно! Он вообще вам не мешает. Королева сердито поджала губы и посмотрела на неё если не враждебно, то отнюдь не приветливо. Луиза поцеловала детей, сослалась на усталость и вышла, но к себе подниматься не стала. Отпустив сопровождающих, она расположилась в нише холодного окна, нервно теребя четки. Вскоре в коридоре замелькали отсветы огней, появилась свита королевы, но, не дожидаясь её величества, прошла мимо, весело болтая. Вновь стало темно. Луиза ждала. И дождалась: из покоя вышел Франциск, ведя Мэри под руку. Но едва за ними закрылась дверь, он тут же привлек королеву к себе. Она вырывалась, негромко смеясь.
– О, мсье племянник, вы слишком скоры.
– О небо! Разве я недостаточно долго добивался вас, мадам? Она все же вырвалась и, оправляя платье, сказала почти сердито:
– Если ожидание так тяготит вас, тогда, сударь, добивайтесь побед в другом месте.
– И вы отсылаете меня к другим? – спросил он игриво. Мэри не ответила. Она заметила силуэт герцогини на фоне окна и молча указала на неё Франциску. Тот, если и смутился, то лишь на миг.
– О, матушка! Отчего вы не отдыхаете? Я думал, вы уже отправились к себе.
– Мне необходимо переговорить с тобой, Франсуа.
Он протяжно, раздраженно вздохнул.
– Конечно же. Сейчас, я только провожу её величество и буду к вашим услугам.
Он знал, о чем будет говорить с ним мать. Строгая мать, укоряющая шаловливого сына за его легкомыслие. Неужели она не понимает, что любовь – это важнее всего?
Но то, что она сообщила ему, стало для него настоящим ударом.
– Мари... и Саффолк... любовники?.. Это невозможно! – наконец выдохнул он.
Он не хотел в это верить. Ведь в последнее время королева была так мила с ним! Именно с ним, а не с Саффолком!
– Конечно, – ехидно согласилась Луиза. – Ведь Гриньо, разведавший все, спугнул их. И теперь они делают все, чтобы на них не пало подозрение; может, Мэри и стала так покладиста с тобой по совету своего любовника!
Но её сын не желал в это верить. Чем же он плох для Мэри, что она не может увлечься им ради него самого? А Саффолк... О, слухи о нем и Мэри докатились до Франции ещё до прибытия молодой королевы, но ведь они оказались беспочвенными. Разве он сам и его мать не находились среди особ, которые наутро после брачной ночи короля находились в их спальне и оглядывали постель, дабы удостовериться, что сей брак свершился? Значит, Мари оставалась девственницей, и все эти слухи были ложными. Значит, и сейчас...
Луизе стало жаль сына. Её сын... Франциск... её Цезарь. Он так молод – двадцать лет! Самое время совершать безумства. Но она знает, какие силы таятся в нем. Пока им нет достойного применения, и в этом, несомненно, виноват Людовик, который не любит зятя и не дает ему возможности реализоваться, устраняет как от политики, так и от военных действий. Поэтому Франциску ничего не остается, как тратить свою недюжинную энергию на женщин, которых он покоряет с легкостью, что придает ему уверенность в себе. До сих пор Луиза ничего не имела против любовных похождений сына, даже находила их полезными. Ведь нужно же мальчику чем-то заняться, пока не настало время великих свершений! Но способен ли он полюбить по-настоящему? Луиза понимала – любовь настигнет её сына тогда, когда он получит отпор. И вот он получил его от королевы, потому и увлечен настолько, что не понимает, чем рискует: своим будущим, своей короной. И, хотя Луиза видит его страдания, она не имеет права его жалеть. Она должна убедить его, доказать, что им пренебрегли. Луиза взяла руки сына в свои.
– Какое же ты ещё дитя, мой бедный Франсуа! Да разве я стала бы зря пугать тебя, если бы сама не беспокоилась о твоем будущем?
Он молчал. Саффолк! Да, Саффолк. Он превзошел его на турнире... и королева выбрала его. Но, черт возьми, ему нужна эта прелестная женщина! Её улыбка, её нежная кожа, её алые чувственные губы... волосы цвета меда... Неужели все это досталось другому? Нет, он не желал в это верить, неожиданно ощутив давящую глыбу боли в груди.
– Оставьте меня, мадам! – простонал он.
Видимо, он совсем потерял контроль над собой, если забыл, что сам находится в её покоях. Луиза ласково взлохматила ему волосы.
– Успокойся, сын. Теперь твоя мать здесь, и она все устроит. Уже устроила. По крайней мере, вынудила Саффолка отказаться от Мари.
И она сообщила ему об их разговоре, упомянув, что, не имея достаточно улик для официального объявления измены, она решила просто припугнуть герцога... Франциск сразу ухватился за надежду – если нет улик, возможно, ничего и не было? Но Луиза даже не остановилась: она уже договорилась с Саффолком, что тот будет держаться в стороне от королевы. Она купила его.
Ее молодой сын понял лишь одно: этот англичанин уступил ему Мари без боя, отказавшись от соперничества. А значит... Не стоит матери знать его мысли. И он улыбнулся, галантно поцеловал ей руку.
– Простите меня, матушка. Я и забыл, насколько вы умны.
Но на другой день их ждал удар.
Первое, что они узнали, прибыв в Ла Турнель, – что Саффолк с разрешения короля повез Мэри на верховую прогулку. С разрешения короля!.. Людовик не видел ничего дурного в том, что его жена с удовольствием проводит время в компании со своим соотечественником, посланником её брата-короля. Сам Людовик по-прежнему старался делать все, чтобы Мэри было хорошо, особенно теперь, когда он болен, а она, как верная жена, столько времени проводит у его постели. Говорят, он даже сам предложил ей развеяться с Саффолком, который сейчас оказался не у дел, так как из-за волнений в Бретани переговоры с Англией отложены.
Саму Луизу Людовик принял холодно, и её аудиенция оказалась довольно краткой. Когда она вышла, то увидела в окно, что Саффолк с королевой уже вернулись и въезжают во двор. Франциск, вышедший поприветствовать её величество, галантно снял с седла Мэри и дружески раскланялся с Брэндоном. Он прекрасно держался, ничем не выдав, что ему что-либо известно, в отличие от матери, которую душила ярость. Ибо она вдруг поняла, что допустила ошибку. Хитрый Саффолк обвел её вокруг пальца! Он заставил её собственноручно подписать вексель и дарственную, не дав никаких гарантий взамен, кроме устных обещаний, и теперь всегда мог предъявить её подпись на бумагах, представив все так, словно партия Ангулемов пыталась подкупить его. Луиза же ничего не могла противопоставить этому, кроме признаний Гриньо, которому вряд ли поверят, так как он известный сторонник Луизы. И она лишь в бессильной ярости комкала платок, размышляя, как же могла так попасться на хитрость этого англичанина?
Но Луиза Савойская не отказалась от борьбы, быстро изыскав новый способ, как увести Брэндона от королевы. А заодно и Франциска. Ангулемы собирались в замок Амбуаз на охотничий сезон, выехать предстояло со дня на день, и она упросила Людовика отпустить посланника английского короля с ними.
Приглашение было сделано так, что Брэндон не мог отказаться. Охота – тот повод, отказ от которого могут воспринять как оскорбление. Переговоры приостановились, особых дел нет, а у него имелись указания из Англии наладить дружеские контакты с возможным претендентом на трон – Франциском. К тому же его отъезд отведет подозрение от них с Мэри, особенно теперь, когда они были напуганы возможностью разоблачения. И он уехал, даже не успев как следует попрощаться с Мэри. Так, всего несколько официальных фраз в присутствии Людовика, который уже не вставал с постели и таял прямо на глазах.
Луиза могла быть довольна. Она уже вынашивала новый план: чтобы отвлечь мужчину от женщины, нужна другая женщина, а Гриньо как-то сообщал герцогине об интересе, проявленном Брэндоном к любовнице Франциска – прекрасному тюльпану Жанне Лекок. Луиза уже успела предварительно переговорить с этой дамой. В последнее время Франциск к ней заметно охладел, а Жанна имела цель добиться для себя и своего мужа дворянского звания, и готова была услужить. К тому же ей нравился герцог Саффолкский...
Декабрь в том году выдался бесснежным, но необыкновенно холодным. Землю сковало морозом, словно железом; деревья, лишенные листьев, стояли тихие, нагие, словно озябшие нищие. Спасало только безветрие, а застывшая дорога была даже удобна для передвижения.
Кортеж герцога Ангулемского двигался медленно. Всадники ехали в подбитых мехом колетах; на мулах покачивались носилки дам, обогреваемые изнутри жаровнями с углями; грохотали колеса фургонов, в которых везли обычный при переездах багаж: баулы с вещами, ковры, подсвечники, разборную мебель. Замки в те времена обычно стояли пустыми, всю утварь их хозяева привозили с собой, а это делало передвижение замедленным и весьма неудобным. Правда, иного переезда тогда себе и представить не могли. На ночь путники делали остановки в замках и монастырях, где им обустраивали надлежащий ночлег, поутру выезжали и ехали целый день, перекусывая на ходу.
Через неделю впереди показалась полноводная, величественная Луара. Тополя вдоль её берегов стояли, будто притихшие стражи, уныло кричали галки в их ветвях, тянулись к небу столбики дымков хуторов и деревень, застывшие, как колонны, в холодном безветрии.
Кортеж двигался по хорошо проторенной торговой дороге вдоль реки. Луиза, то и дело приподнимавшая полог на носилках, вглядывалась во главу кавалькады, где ехали бок о бок её сын и герцог Саффолк. Она заметила, что едва королевы не оказалось рядом, как эти двое мужчин словно забыли о своем соперничестве. Слишком многое сближало их – оба интересовались политикой, оружием, способами охоты, и им всегда было о чем поговорить. Со стороны это походило на зарождение дружбы, и Луизу это беспокоило. Она то и дело посылала вперед Гриньо узнать, о чем они толкуют и чем это так веселит сына этот коварный англичанин? Вот и сейчас Гриньо, ехавший некоторое время подле них, среди веселых друзей Франциска, вернулся к Луизе.
– Ничего особенного, мадам. Они рассуждают о нравах замужних женщин, обсуждая отношения меж супругами и тяжесть супружеских уз.
– Вот как? – усмехнулась Луиза. – И чем же им не по нраву брачные отношения?
– Ваш сын, мадам, говорит, что есть столь злые жены, что колотят мужей, даже ставят им шишки. А милорд Саффолк добавил, что добрые жены зачастую наставляют мужьям рога.
Луиза оправила мех своего капюшона.
– Этот Саффолк знает что говорит. И, несомненно, предпочитает добрых жен.
Она имела в виду королеву, оставшуюся ухаживать за Людовиком, но помимо воли поглядела туда, где ехала Жанна Лекок. По приказу Луизы сия дама уже неоднократно пыталась привлечь внимание Саффолка, но, странное дело, именно сейчас Франциск словно вернул ей свою благосклонность. Луиза с удивлением поняла, что её сын попросту ревновал, воспылав нежными чувствами к Жанне именно тогда, когда мать намекнула ему, что следует уступить сей нежный тюльпан английскому посланнику.
Луиза опять отослала Гриньо вперед кавалькады. Она слышала смех сына... Какой же он ещё ребенок, её Франциск! Он ловит удовольствие от сиюминутной прихоти, не думая о будущем. Сейчас ему хорошо, с англичанином, и он не вспоминает, что этот человек – его недруг. Он и матери так сказал – мсье Саффолк интересный собеседник и нет ничего дурного в том, что он сблизился с посланником английского короля! Луиза опять услышала веселый смех Франциска: её сын почти падал на холку коня, хохоча над тем, что сказал Саффолк, смеялись и остальные. Гриньо же, напротив, отъехал мрачный и удрученный. Он игнорировал знаки герцогини, так что Луизе не сразу удалось подманить его к себе, пришлось посылать за ним пажа.
– О мадам, – начал недовольно Гриньо, – не посылайте меня более к ним. Я не вписываюсь в их компанию, и ваш сын позволяет этому женамутье издеваться надо мной.
– В чем дело? – нахмурилась Луиза.
– Дело в моих усах.
Итак, усы! В моде были чисто выбритые лица, а пышные подвитые усы гувернера Франциска уже стали притчей во языках. Сидевшая в носилках подле матери Маргарита Алансонская подалась вперед. Глаза её озорно блеснули.
– Что же такого ужасного сказал мсье Саффолк, а, Гриньо?
– Да как вам сказать, мадам. Он спросил, зачем я ношу усы. Я же ответил, что не желаю их сбривать, ибо не знаю, пойдет ли мне без них. На что англичанин посоветовал мне сбрить их сначала с одной стороны, чтобы проверить, как я буду смотреться.
Маргарита захихикала, пряча лицо в муфту. Луиза же возмутилась. Почему её сын и все его друзья позволяют себе так потешаться над её верным человеком? Это дало ей повод подозвать к себе сына, дабы попенять ему за насмешки над Гриньо. И одновременно Луиза сделала знак ехавшей верхом Жанне Лекок приблизиться к Саффолку.
Жанна слыла умелой наездницей, редко прибегавшей к езде в носилках. Щеки её от мороза совсем разрумянились и, когда она нагнала англичанина, выглядела мадам Дизоме прелестно. Она заметила невольное восхищение в его глазах – таких по-девичьи красивых на обветренном, мужественном лице воина. Чарльз ей нравился, как нравился и приказ Луизы соблазнить его. Но Франциск... По утрам, покидая её ложе, он также просил её быть полюбезнее с английским посланником, но едва она приближалась к нему, герцог Алансонский вмиг оказывался рядом, выглядя таким же влюбленным, как и в самом начале их романа. Жанна испытывала от этого удовольствие, но желала угодить и Луизе, пообещавшей ей и супругу дворянское звание, если она соблазнит Саффолка. Супруг даже поддерживал её в этом, он был покладистым мужем. Но вот Саффолк... Жанна чувствовала, что нравится ему, и все же он держался с ней лишь подчеркнуто вежливо, даже словно сторонился.
Сейчас, когда Луиза заставила Франциска пересесть к ней в носилки, у Жанны появился шанс побыть с Саффолком наедине. Она была женщиной неглупой, знала толк в светской болтовне, однако, несмотря на лёгкую игривость её речей, этот англичанин ни на йоту не нарушал границ известной любезности, и она так и не нашла способа перевести разговор на более откровенную тему. Жанна даже расстроилась. Неужели правда то, что говорят, – этот красивый мужчина влюблен в королеву... верен ей. Чушь! Жанна знала, что мужчина не умеет быть верным, когда перед ним новая женщина и есть возможность добиться её благосклонности.
Ей помог случай. Бониве и Флеранж решили во время пути развлечься стрельбой по галкам. Но не из лука или арбалета, а из нового оружия, все больше входящего в обиход, – огнестрельной аркебузы. Жанна заметила, как они слезли с коней, устанавливая аркебузу на подставке, и незаметно достала из сумочки на поясе складной ножичек. Наблюдая краем глаза за тем, как молодые люди зажигают фитиль, как целятся, она осторожно опустила руку с ножичком к боку своей лошади. Выстрел – и она вогнала его почти по саму рукоять!
Со стороны показалось, что лошадь мадам Дизоме испугалась выстрела. Вздыбившись и заржав, она сделала резкий скачок и понеслась по спуску. Жанна закричала, делая вид, что не может справиться с испуганным животным.
Флеранж и Бониве растерянно смотрели ей вслед. Они ведь знали, что мадам Дизоме смело ездит на самых диких, неукротимых животных, и не сразу поспешили к своим лошадям. Но герцог Саффолк первым опомнился и пришел к ней на помощь. Пришпорив коня, он догнал всадницу, сильной рукой поймав поводья её лошади. Мадам Дизоме была напугана столь сильно, что почти падала с седла, так что ему пришлось обнять её и пересадить перед собой на коня. Она обняла его, все ещё дрожа, но глаза её восхищенно сияли.
– Вы спасли меня, прекрасный женамутье, – это слово она произносила так же, как и Франциск, но как же нежно оно звучало в её устах! – О, я так признательна... Так благодарна!
Ее благодарный поцелуй получился страстным и зажигательным. Брэндон и не заметил, как ответил на него, обняв её крепче. А Жанна глядела на него влюбленными глазами, и даже когда их нагнал сам Франциск, не сразу и повернулась к нему.
Герцог выглядел раздосадованным, и это невольно позабавило Брэндона. Однако в его планы не входило портить отношения с предполагаемым наследником французского трона и, когда Жанна развеселилась и испуг её прошел, он сам передал её с рук на руки подъехавшему супругу, спрятав улыбку, видя, как красавица недовольно надула губки.
Франциск же был раздражен. Он понимал, что его мать права, давая совет уступить Жанну Саффолку, но сейчас, когда рядом не было королевы, а мадам Дизоме была самой красивой дамой в их свите и сама выказывала свое благоволение к англичанину, он чувствовал себя словно отодвинутым на второй план. Да, этот Саффолк явно обходит его во всем – победил на турнире, добился, как утверждает мать, любви королевы, спас Жанну, как рыцарь... Но было ли это спасением или просто фарсом, как утверждали Гриньо и Бониве? Последнее утверждение несколько развеяло его предубеждение к Саффолку. Может, тот просто обманут?.. Тогда положение даже забавно. А малышка Жанна? Ох, эти женщины! За их сердце никогда нельзя поручиться.
Когда за изгибом реки показались башни и светлые стены его любимого Амбуаза, Франциск уже пришел в прекрасное расположение духа.
– Взгляните, милорд, разве это не величественное и волнующее зрелище?
Среди лесов и нив замок Амбуаз, возвышавшийся над гладкой Луарой на каменистой возвышенности, представлял собой в самом деле грозное и красивое зрелище. Толстые крепостные стены, мощные подпорки, круглые башни, высокие окна и внушительные островерхие кровли – это был замок, достойный королей. Но, величественный и неприступный снаружи, он оказался обжиги комфортабелен внутри: изящно отделанные апартаменты, библиотеки, роскошные банкетные залы, расписные потолки – Франциску было что показать иноземному гостю. И он с удовольствием водил его в недавно отделанную часовню Святого Губерта и демонстрировал трехъярусную галерею, на которой расшиб голову о входную арку Карл VIII.
Франциск Ангулемский обладал неуемной энергией, чем невольно напоминал Чарльзу его повелителя. Такие несхожие внешне, Генрих и Франциск в то же время показывали до удивления подобные черты характера: живость, тщеславие, зажигательность, обаяние. В них таилось много общего, и Брэндону оказалось так легко подстроиться под Ангулема, что почти не приходилось притворяться. Наоборот, он даже заметил, что ему нравится Франциск. Здесь, вдали от Мэри, он не испытывал к французскому герцогу ревности, ему не хотелось постоянно доказывать свое превосходство над ним, дабы увидеть восхищенный взгляд красивых серых глаз.
Правда, одни красивые глаза и так смотрели только на него. Мадам Жанна, «тюльпан» Франции. Чем-то она напоминала Брэндону королеву: тоже хрупкая, хотя и более высокая, к тому же, как и она, блондинка с нежным румянцем и серыми глазами. Не того серого цвета голубиного крыла, как у Мэри, а более светлого, почти жемчужного оттенка... Правда, взгляд более опытный, изощренный, манящий. И оделась она сегодня в платье розового бархата – цвет, который так любит Мэри...
В замке ещё слышался молоток обойщиков, а двор после прекрасного ужина уже решил развлечься изысканным весельем. В одном из залов соорудили помост в виде башни, на верхушке которой усадили даму (которой все единодушно выбрали мадам Дизоме), изображавшую пленную красавицу. Вход в башню должен был охранять дракон – чудовище из зеленой ткани с нарисованными глазами, внутри которого сидели два карлика, заставлявшие дракона извивать длинным хвостом и вращать головой. Драконом, видимо, уже неоднократно пользовались, золотая мишура на нем изрядно поистрепалась, а один глаз несколько стерся, отчего казалось, что чудовище заметно косит. И, тем не менее, он загораживал вход в башню к красавице и открывал вход только перед победителем. Победить должен был тот, кто наиболее искусно продекламирует стих, споет или сыграет на музыкальном инструменте; видимо, считалось, что дракой тонкий ценитель изящных искусств и сочтет себя пораженным только наиболее талантливым исполнителем.
Брэндон поначалу не собирался принимать участие в состязании, лишь наблюдая со стороны за выступлениями то одного, то другого претендента на роль освободителя. Изящные стихи, пение баллад и лэ, даже танцы... Конечно, особенно отличился Франциск, спев под звуки лютни известную итальянскую песню миланского герцога Лоренцо Великолепного:
Qant`e nella giovinezza,
Ma si fugg tuttavia;
Chi vuol esse `lieto, sia
Di doma` non c`e certezza. 
Франциск не обладал таким музыкальным талантом, как Генрих Тюдор. Однако у него был слух, а песню он не столько пел, сколько декламировал так живо и вдохновенно, словно слова шли из его сердца, от души. Чарльз зааплодировал ему, присоединяя свой голос к сонму других восхищенных отзывов и не понимая, отчего зеленый дракон по-прежнему хлопает хвостом и вращает головой, не желая уступать молодому герцогу плененную красавицу.
Но тут Маргарита Алансонская и юная Диана Пуатье стали просить Чарльза принять участие в состязании. Напрасно он отказывался, говоря, что он воин, а не исполнитель. Сам Франциск поддержал их, говоря, что истинный рыцарь должен одинаково хорошо уметь владеть мечем и восхищать прекрасных дам своим музицированием. Брэндону пришлось уступить. Он знал, что не обладает хорошим голосом, но слух у него был неплохой, и он, стоя перед бутафорским драконом и чувствуя себя дурак-дураком, сыграл на лютне одну из мелодий, сочиненных королем Генрихом. Слава Богу, он ни разу не сбился, и мелодия звучала даже красиво под сводами старого французского замка. Чарльза наградили бурными аплодисментами, а дракон по быстрому знаку Луизы опустил голову и перестал извивать хвост, видимо, давая понять, что признает себя побежденным. Тотчас красавица Жанна вышла из башни, веселая и очень красивая, с улыбкой протянув к «спасителю» руки. Заиграла музыка, и начались танцы, которые открыли Брэндон и Жанна, встав во главе шеренги танцующих.
Мадам Жанна сразу же пошла в наступление: прижимаясь к нему разгоряченным телом, она обещающе улыбнулась и защебетала:
– О, милый женамутье, в моей жизни не было лучших вечеров, чем этот. Если бы вы знали, как я счастлива танцевать с вами, быть вашей партнершей, слышать ваш голос...
В её прекрасных глазах засеребрились слезы. Кожа красавицы отливала перламутром, влажные губы блестели. Брэндон невольно залюбовался ею. Любовница Франциска... Да, этот ловелас Ангулем умеет выбирать себе женщин – она очень хороша. И неуловимо похожа на Мэри; даже в более нежных тонах. Более изысканна... Платье с глубоким вырезом обнажало её соблазнительную грудь, аромат духов кружил ему голову. Но даже более пленительным, чем её чувственная красота, было обожание в её глазах. Брэндон, как всякий придворный, не мог не ответить на этот призыв любезностью.
– Мадам Жанна, вы так прелестны – любой бы на моем месте рисковал, спасая вас.
Он нежно улыбнулся и передал её в танце Франциску. Они разошлись, меняясь партнершами. Теперь круг с Брэндоном делала Маргарита.
– Вы заметили, как следит за вами мой брат? О, мессир Шарль Брэндон, вы заставляете Франциска ревновать! Но я говорила с ним, и он, бесспорно, признает сегодня ваше превосходство. И мадам Дизоме тоже, отмечу.
Будь Брэндон не так очарован происходящим, он бы задумался, отчего все с такой охотой подталкивают его к Жанне.
Но он подумал совсем о другом: «Вот бы было забавно наставить рога этому хвастуну Франциску, который так увивается за моей Мэри». Франциск же, сделав круг с Жанной, с поклоном вернул ему партнершу. Жанна улыбалась, маня взглядом.
– Когда вы сегодня спасли меня, – почти заговорщически начала она, обходя его в танце, – то во мне пробудилось нечто, придавшее мне смелости, что-то такое, что я не могу удержать в себе. Но потом... О, музыка смолкает. Я должна уйти, потому что если я не уйду, побуду подле вас хоть минуту, я забуду, что за нами наблюдают мой муж и любовник, и брошусь вам на шею. Они не поймут причин моей измены.
«Очаровательная дама», – подумал Брэндон, глядя ей вслед. Ох, уж эти француженки! Она боится совершить измену, говоря одновременно о муже и о любовнике! И тем не менее он не мог не почувствовать, что слабая и влекущая Жанна Дизоме взволновала его. Вечером он снова встретил её, идя к себе. Жанна появилась светлой тенью в темном переходе, поймала его руки...
– Я буду решительна и бесстыдна. Вы спросите, почему я вся дрожу? О, это не из-за холода или пережитого сегодня страха. Это потому, что прикасаюсь к вам, мой прекрасный спаситель.
Ее дрожащий шепот взволновал его, но Чарльз молчал. Конечно, эта интрижка с женщиной, предлагающей себя, ни к чему не обязывает. Мэри тоже предлагала ему себя, но её он любил. Стоит ли эта женщина того, чтобы бросать тень на его прекрасную любовь? Видя, что он медлит, Жанна изящно взяла его руку, поднесла к губам и поцеловала. Не пылко, а нежно, едва касаясь, и в то же время медленно и ласкающе, так что у Брэндона от кисти к плечу прошла дрожь.
В проеме прохода мелькнул свет, послышались голоса, и Брэндон быстро увлек Жанну за колонну. Она тут же обняла его, видимо, ожидая поцелуя. Но его не последовало. Брэндон неожиданно подумал – отчего эта дама так льнет к нему, когда рядом с ней находится самый высокий покровитель в королевстве? Он уже совершенно трезво отметил, что ему не стоит портить отношения с Франциском, и мягко разнял обнимавшие его руки.
– Вы восхитительны, мадам. Но вас любит герцог Ангулемский, а я не намерен становиться его соперником. К тому же мне надо выспаться перед охотой. – И добавил почти грубо: – Как говорят у нас в Англии – лучше женской ляжки только олений окорок.
Мадам Дизоме задохнулась от возмущения и обиды. Как он смел отвергнуть её? Когда сам Франциск позволил ей лечь с ним, муж уступил, а герцогиня Луиза приказала! Жанна представила их неудовольствие, и внезапно ощутила прямо ломоту в теле. Ей хотелось этого мужчину.
А Брэндон, уже улегшись в холодную постель, подумал, что было бы неплохо ощутить рядом горячее женское тело, согреться, ощутить огонь в крови... Но холодные простыни скоро остудили его пыл, и он забыл о Жанне, вспоминая свою Мэри. Ему было хорошо оттого, что остался ей верен. «Я люблю её», – подумал он, и эта мысль странно успокоила его. Он уже с недоумением размышлял о том, отчего раньше и глядеть не хотел на других женщин, а сегодня едва не поддался чарам француженки. Не оттого ли, что Мэри уже не является для него недосягаемой, принадлежит ему? И ещё его смущало, что над его отношениями с Мэри, над его любовью словно бы тяготеет сознание того, что она выполняется по приказу. Он заставил себя не думать об этом. Сознание повеления сверху вносило в его чудесную любовь чувство горечи и стыда.
Утро встретило их холодом и ветром. Тусклое солнце то и дело заслонялось бесконечно следовавшими друг за другом темными облаками. И если Франциск настоял, что охота должна состояться при любых обстоятельствах, то, большинство дам из свиты его сестры, да и сама Маргарита, предпочли отказаться от лова. Куда приятнее провести время за вышиванием у камина, чем носиться по холоду в сыром лесу. Франциск не противился. Здесь, в заповедном лесу Амбуаза, намечалась настоящая мужская охота, лов со скачками и опасностями, где требуются выносливость и отвага, умение нестись галопом через густой подлесок, а преследуемый зверь имеет равные права с преследователями.
– Нас ожидает азартная потеха, – сообщил Франциск своему английскому гостю. – Егеря говорят, что для нас приготовлен кабан-четырехлетка, огромный, как Каледонский вепрь.
Охоты герцога Франциска всегда были событием в городке Амбуаз, окружавшем подножие замковой скалы, узкие улочки которого оглашались конским топотом, лаем собак, звуками охотничьих рогов. Несмотря на холод, жители открывали окна и выходили на улицы, чтобы поглядеть на блестящую охотничью кавалькаду, спускавшуюся по пологому серпантину из замка, пересекавшую мост через Луару и исчезавшую под бурой сенью холодного леса.
Франциск явно пребывал в приподнятом настроении, гарцуя на коне подле своего английского гостя и рассказывая, какие охотничьи забавы несет травля в заповедном лесу Амбуаза, а также каких зверей и когда он здесь травил. Молодой герцог любил этот край, где протекло его с сестрой детство, где его знали сызмальства, ещё худосочным живым подростком, соблазнявшим дочерей местных горожан. Теперь же он считался наследником престола и смотрелся внушительным и импозантным сеньором, который, даже собравшись на травлю, выглядел как принц крови. Чисто выбритый, с подвитыми под низ гладкими черными волосами, в камзоле из малинового драпа с нашитыми наподобие прорезных буфов кусочками светлого меха, в лихо одетом набекрень широком берете, украшенным полоской такого же меха, в распашной полудлиной накидке... У пояса его находились меч и охотничий нож, на груди висел рог, у седла были приторочены короткое копье и рогатина – главное оружие, употребляемое в охоте на кабана. Также были вооружены Саффолк и другие охотники. Франциск иронично поглядывал на гостя, считая, что охотничий камзол англичанина слишком прост – сплошная темно-рыжая кожа без всяких украшений, только утепленные рукава и укороченные до середины бедра широкие штаны на меху придавали ему вид придворного, чем-то отличая от обычных ловчих. Ехавший подле него Бониве в камзоле из переливчатого бархата и пышной меховой оторочкой смотрелся истинным вельможей. Бониве был удручен, пеняя Франциску, что тот не настоял, чтобы Маргарита приняла участие в гоне.
– Ладно уж, – добродушно отмахнулся Франциск. – Ты бы, как всегда, увез её от охотников, и нам бы потом пришлось целый час искать вас по лесу!
Он подал знак начинать и первым понесся вперед.
– Чувствуете, какой воздух, какой холод? – крикнул он, азартно погоняя коня. – Собаки сразу же возьмут след, мороз бодрит их. О, милорд, – обратился он к Брэндону, – клянусь честью, это будет занятная потеха, и помоги нам Боже хоть к ночи окончить лов и потешить наших дам рассказами о том, от чего они отказались.
Охотники подъехали к тому месту, где кабана заметили в последний раз, и спустили собак Любимая гончая Франциска, Пари, первым обнаружил лежбище зверя: кусты примяты, повсюду следы копыт. Пари зарычал, свора стала лаять, а затем собаки рванулись вперед. Охотники пришпорили коней. Кабан был опытным зверем, он путал следы. К обеду оказалось, что он вывел их на ложный след молодого зверя, и невысокий кабан-однолетка был мастерски насажен на рогатину самим Франциском. Казалось бы, можно было возвращаться, но один из доезжачих заметил, что было бы не худо затравить первого кабана. Окрестный люд жаловался на зверя, говоря, что тот все лето и осень совершал набеги на посевы и производил другие разрушения в деревнях. Франциск, воодушевленный первой победой, поддержал его, и после того, как охотники подкрепились и выпили по бокалу вина, лов возобновился.
Пари вновь первым отыскал след, ведший в просвет между дубами и молодыми елями. Кора на их стволах была ободрана, почва взрыхлена клыками. Следы оказались почти свежими, и это воодушевило охотников. Вскоре громкий лай своры показал, что они вновь обнаружили зверя. Здесь, в глухом лесу, не так-то легко было править лошадьми, петляя среди стволов и подлеска, и охотникам помимо воли пришлось снизить скорость. А псы уже подняли кабана, слышался их истошный, с подвыванием, лай, треск валежника, сквозь заросли уже даже виднелся темный щетинистый загривок животного. Это был крупный зверь-одинец. Затравить такого – величайшая удача! Громко трубя «по зрячему», охотники кинулись следом.
И тут кабан показал, на что он способен. Одна из гончих, оторвавшись от остальных, нагнала кабана и вцепилась ему за ухо, словно желая удержать, но зверь при резком повороте ударил её клыками с такой силой, что вмиг распорол собаке бок, а другую схватил за ухо и отшвырнул на дубовый ствол; череп собаки разбился вдребезги. Франциск выругался. Это был Пари – его любимый пес.
– Разрази меня гром, господа, если этот боров не поплатится за смерть моего славного Пари!
И он изо всех сил пришпорил лошадь. Гонка была отчаянной. Теперь вокруг начался совсем дикий лес: кусты, бурелом, валежник – все перемешалось. Всадникам приходилось проявлять изрядное мастерство, чтобы совладать с лошадьми, но вот один из них вылетел из седла, ещё один был сброшен с коня... Вскоре и другие стали сбиваться в кучу, понимая, что не в состоянии участвовать в охоте.
– Где герцог? – воскликнул Бониве.
Часть придворных по-прежнему участвовали в гоне. Впереди на сильной лошади несся Франциск, за ним, не отставая, скакал Саффолк, четыре выжлятника следовали за ними. У всех остальных лошади или отстали, или совсем заупрямились. Звуки рога все удалялись...
Франциск был заражен азартом погони. Краем глаза видел не отстававшего от него англичанина, который порой даже вырывался вперед. «О, нет! Я не уступлю ему этого зверя, – почти с яростью подумал Франциск. – Нет, ни за что на свете. Чтобы он опять обошел меня?.. Никогда!» Лес неожиданно поредел, среди деревьев показалось открытое пространство, и здесь всадники изо всех сил погнали лошадей. Кабан бежал быстро, но его короткие ноги, несущие массивное тело, не были приспособлены для бега, и у охотников появился шанс догнать его. Почти настигая зверя, Франциск метнул короткое копье, но оно лишь оцарапало его. Кабан резко уклонился в сторону и понесся ещё быстрее, словно рана придала ему сил. Теперь он бежал к темневшему впереди лесу, надеясь укрыться в чаще. Но вот путь ему преградила небольшая, но быстрая река. Добежав до неё, кабан с разбегу прыгнул в воду. Одна из борзых кинулась за ним и успела вскочить на спину, вцепясь зубами в загривок, другие собаки тоже кинулись в воду, поплыли, но не успели нагнать кабана, как тот скинул борзую и потопил её. Остальные псы испугались и больше не нападали.
– Есть здесь брод? – закричал Франциск, кружа на месте и сдерживая разгоряченного коня. – Где брод?
Пока они смогли перебраться на другой берег, кабан был уже далеко. Он летел быстрее стрелы, точно пущенный из гигантской пращи огромный валун. Если он вновь скроется в чаще, охотникам понадобятся изрядные усилия, чтобы вновь загнать его в ловушку и принудить к схватке. Алее был уже совсем близко... Собаки, переплывшие реку, уже не рвались в погоню – скуля, они жались к выжлятникам. Лишь две из них решились продолжить преследование, светлым пятном несясь вслед за уходящим зверем.
Выжлятники спешились, вытаскивая мокрых псов на крутой бережок.
– Неудача, мессир герцог, – произнес один из них. – Зверь ушел. Вот дьяволово отродье!
Но Франциск был настроен решительно.
– Вы двое позаботьтесь о собаках. Саффолк, вперед! Вода ослабила зверя... Он ранен и истечёт кровью, если мы не остановим его.
Что было сил пришпоривая своих измученных лошадей, оба герцога стремглав внеслись под сень леса, ориентируясь на лай собак. В какой-то миг Брэндон заметил, что они остались совсем одни.
– Мессир Ангулем! – крикнул он. – Это бессмысленно, скоро совсем стемнеет.
Вдруг впереди раздался отчаянный визг, и через некоторое время в лощине они обнаружили ещё одну растерзанную, ещё шевелящуюся собаку.
– Мессир! – снова позвал Брэндон. – Зверь опасен, а мы отбились от охоты.
Ему бы следовал потрубить в рог, но только тут Чарльз заметил, что где-то обронил его.
– Стойте, Франциск! Это уже становится опасным! Лай собаки впереди уже не был слышен. Однако было ясно, что они настигают зверя – путь к нему указывала проторенная им среди кустарников колея.
– Мессир!
– К черту, женамутье! – огрызнулся Франциск, пришпоривая лошадь и заставляя её с ходу перескочить поваленное дерево. – Мы настигаем его!
Брэндону ничего не оставалось, как скакать следом. В какой-то миг он почти поравнялся с герцогом и крикнул на ходу, чтобы тот подал звуками рога сигнал остальным, где они. Франциск на ходу стал нашаривать сбившийся в процессе скачки за плечо рог, отвлекшись на минуту...
Все произошло мгновенно. Герцог Ангулем не заметил низко нависавшую ветку, и был вышиблен из седла со страшной силой. Ударившись о ствол большого дуба, он остался лежать неподвижен, а его лошадь с громким ржанием понеслась дальше. Брэндон с проклятиями натянул поводья своего коня, спрыгнув с него почти на ходу, и подбежал к Франциску, совсем не замечая, что его конь понесся следом за лошадью герцога.
– Мсье Ангулем!
Он тряс его, с ужасом осознавая, что тот не подает признаков жизни. Шляпу Франциск давно где-то потерял, и под короткой челкой явственно обозначилась крупная шишка. Черт побери, не хватало ещё, чтобы наследник престола расшиб себе голову, как и Карл VIII в Амбуазе! А рядом в этот момент находился только он, Чарльз Брэндон, посланник короля Англии!.. Можно представить, чем это для него обернется. Чарльз затряс Франциска ещё сильнее, тормошил, хлопал по щекам.
Из лесу, прихрамывая, появилась последняя гончая и, тихо поскуливая, улеглась рядом. Кабан... О, сейчас им стало совсем не до кабана. Ветер откуда-то издалека донес крики и звуки рога. Брэндон подскочил и стал кричать, поэтому не заметил, когда Франциск пошевелился и, приподнявшись, стал оглядываться.
– В чем дело, женамутье? – спросил Франциск, растерянно хлопая глазами.
Положение показалось бы Брэндону даже забавным, если бы не было столь критическим.
– Наши путники не слышат меня, – буркнул он. – Ветер приносит их голоса, но относит мой.
Ветер усиливался, шумел верхушками деревьев, на небо наползала туча. Быстро темнело.
– Где наши лошади? – спросил Франциск.
Брэндон выругался по-английски, по-французски зло заметив, что лошади, видимо, помчались преследовать кабана. Он не стал пенять Франциску зато, что тот не послушал его и теперь они отстали от охоты. Герцог Ангулем занялся придирчивым исследованием своей головы, но, сообразив, что отделался только шишкой на лбу, даже повеселел. Со свойственным ему оптимизмом он тут же заявил, что, конечно же, их будут искать, пока не найдут.
– Если мы к тому времени совсем не замерзнем, – проворчал Брэндон.
В самом деле, наползавшая туча несла с собой снег. Вокруг уже царила темнота, и вскоре первые, острые на ветру, снежинки стали проноситься меж деревьями. Франциск, который был без берета, мерз, втягивая голову в плечи, кутался в воротник. В довершение ко всему, когда он попытался встать, оказалось, что при падении он подвихнул ногу, и теперь мог стоять, только опираясь на плечо англичанина. Посовещавшись, горе-охотники решили двигаться в ту сторону, откуда слышались голоса. Так они и пошли: впереди прихрамывающий пес, а за ним прихрамывающий Франциск, опирающийся на плечо иноземного гостя.
Что они двигаются не туда, куда следует, путники поняли, когда под ногами сквозь мерзлую корку стала поддаваться болотная почва. Топь! Они повернули, теперь бредя почти наугад. И тут пес остановился и, глухо зарычав, вздыбил загривок. Это их спасло.
– Пропади все пропадом!.. – выругался Брэндон, отстраняя Франциска и выхватывая меч.
Раненый кабан истекал кровью и был зол. Люди, сами не зная того, вышли на его новое лежбище. Он возник перед ними в окружающем мраке угрожающей темной массой. Брэндон не видел его оскаленной морды, страшных клыков, но чувствовал, как зверь стремительно надвигался на них, как призрак... злой дух леса. Пес кинулся ему наперерез и этим обратил на себя первую ярость зверя. Гончая отлетела прочь с громким визгом, отброшенная страшными клыками, и в следующий миг зверь уже оказался перед человеком. Брэндон, вооруженный мечом, остался с кабаном один на один... Франциск находился где-то сзади.
Кабан с таким неистовством наскочил на острие лезвия, что оно вошло в его тело, точно бритва, проколов все внутренности. От удара Брэндон упал, опрокинутый страшной силой. Но зверь был ещё жив, и охотнику пришлось бы туго, если бы не подоспел Франциск, вонзивший в тушу сверху нож несколько раз.
– Женамутье... Бог мой, Шарль Брэндон? Вы живы?
– Жив, – пробормотал Чарльз, выбираясь из-под туши. Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Потом Брэндон подошел к поскуливавшему псу. Тот лежал на боку, тяжело дыша: его брюхо оказалось распорото сверху донизу, поблескивающие внутренности вывалились на землю. Брэндон достал нож и стал гладить собаку по голове, пока резким у взмахом ножа не перерезал ей горло, прекратив мучения.
– Этот пес спас нас.
– А вы меня, – мрачно сказал Франциск.
– А вы меня, – как эхо, ответил Брэндон. Франциск огляделся: ветер нес снег, крутом стояла тьма... Голоса свиты не были слышны, лишь шумел лес. Франциск усмехнулся, вытерев о шкуру зверя нож, вбросил его в ножны.
– Думаю, нам лучше обмениваться долговыми расписками, когда вернемся в Амбуаз. А теперь, пока совсем не стемнело, стоит выбираться отсюда.
Франциска не оставляла его всегдашняя бравада, хотя он и морщился порой от боли в поврежденной лодыжке. Но чаще герцог прикладывал руку к ушибленной голове – было похоже, что шишка на лбу, портившая его внешность, куда более беспокоит его, нежели сумрак леса и бездорожье. Но Брэндон более реально смотрел на вещи. Конечно же, их будут искать, и рано или поздно обнаружат. Лучше бы раньше... Ибо здесь, под пронизывающим ветром, в чаще темнеющего леса, среди воя волков, он чувствовал себя не в состоянии шутить. Они медленно двигались сквозь заросли, прислушиваясь к вою волков. У Франциска сильно болела поврежденная лодыжка, настроение же становилось все более скверным. Его раздражало, как это он, всегда окруженный толпой желающих услужить, оказался вдруг в столь безвыходной ситуации. Посмотрев на ежащегося Франциска, Чарльз отдал ему свой берет с козырьком.
– Надо же, – сокрушался Франциск, – я-то думал, что знаю в этих краях каждую пядь, а выходит... Нет, здесь обязательно должно быть какое-то жилье! Думаю, пока окончательно не стемнело, нам следует взобраться вон на ту возвышенность и оглядеться. Уверен, мы разглядим поблизости башни какого-либо замка, стены монастыря... крыши деревни, наконец.
Подъем оказался крутым. Они пыхтели, взбираясь по неровному склону, когда Франциск неожиданно спросил:
– Почему вы не выдали меня на турнире? Вы ведь знали, что против вас выступал не я.
Не самое лучшее время для откровений, но Франциск давно был болен этой темой.
– Я прошу прощения за ту свою выходку...
Брэндон даже приостановился. Он понимал, какого внутреннего усилия стоили молодому герцогу эти слова. Хотя... Франциск был так легкомыслен! И сейчас он почти с мальчишеским пылом говорил, что выставил вместо себя немца лишь в шутку... Он-де не знал, что тот поведет себя столь неподобающе, и теперь сам наказан. Поведение немца, нарушение им всех правил боя, бросило тень на самого рыцарственного герцога Ангулема. Он умолк, ожидая, что же ответит Брэндон. А тот подумал, что выходка Франциска отнюдь не являлась шуткой. Герцог хотел победить... даже под личиной подставного лица, чтобы добиться благосклонного взгляда королевы. И это было нечестно. Почему же он все скрыл?
Перебираясь через поваленный ствол, Франциск вновь задал свой вопрос. И Брэндон ответил:
– Плохой бы я был дипломат, если бы стремился опозорить будущего короля Франции.
Франциск улыбнулся в темноте. Итак, с этой стороны ему ничего не угрожает. Брэндон не выдаст его и в дальнейшем. Как приятно осознавать, что даже иноземцы видят в нем законного наследника трона! Если, конечно, как утверждает его мать, на самом деле этот женамутье не прилагает всех усилий, чтобы королева забеременела, и тем самым он оказался устраненным. И пользуясь тем, что их критическое положение располагало к откровенности, Франциск решился спросить в упор, чем Брэндон объяснит все те слухи, что окружают его и королеву.
Чарльз подсознательно был готов к такому вопросу, и поэтому ответил спокойно: дескать, не он распространяет эти слухи, не ему и отвечать за них.
– Но ведь вас только и видят подле её величества, – заметил Франциск. – Разве у вас нет дамы сердца?
Для молодого Ангулема это казалось странным и вполне могущим оправдать все сплетни, окружающие Брэндона и королеву. Чарльз это отметил и счел своей ошибкой, но заставил себя рассмеяться.
– Мессир Ангулем, та дама, которую я мечтал бы назвать своей, слишком недосягаема для меня.
Он почувствовал, как отстранился Франциск, и добавил откровенным, срывающимся шепотом.
– Сия дама уже принадлежит вам. Я имею в виду мадам Дизоме.
Ах, если бы Франциск поверил! Брэндону было необходимо снять подозрение с себя и Мэри, от этого слишком много зависело!
– Как быстро стемнело, – пробормотал молодой герцог. – А вой волков просто леденит грудь. Когда я вновь окажусь в Амбуазе, все это будет казаться мне не более чем забавным приключением. Но сейчас...
Они сделали передышку. И тут Франциск проникновенно произнес:
– Шарль, я не забуду, что вы сегодня сделали для меня. И если смогу вас отблагодарить тем, что уступлю вам тюльпан Франции – считайте, что она ваша.
«Щекотливое положение, – подумал Брэндон. – Щекотливое в отношении Мэри. Как я смогу ей все объяснить?» Он не хотел пока об этом думать. Да и не до того было – если честно, он озяб до мозга костей. Его легкий охотничий камзол совсем оледенел. Во мраке снег слепил глаза. Хорошо бы, если бы Франциск оказался прав и они в самом деле обнаружили какое-либо жилье...
Им повезло. Добравшись до вершины холма, совсем недалеко они увидели огонек и струйку дыма. Но «недалеко» казалось лишь сверху, да и продвигались они медленно, теперь отчетливо различая во мраке тени волков. Когда они добрались до небольшой хижины в ложбине, снег совсем запорошил все вокруг.
– Слава тебе, Господи! – вырвалось у Франциска, когда они оказались перед дверью.
И дверь тут же открылась, а на пороге возникла смутная фигура человека с фонарем. Патриархальный голос, неуместно прозвучавший в окружающем мраке, произнес:
– Добро пожаловать, дети мои.
Оказалось, они попали в жилище отшельника, который, даже не интересуясь, кто его поздние гости, дал им приют. Он впустил их, предложил хлеб и суп из моркови и диких корней, осмотрел ногу Франциска. Кто они, святой отец по-прежнему не расспрашивал, а его гости были достаточно деликатны, чтобы не потребовать от него тут же отправиться сообщить в Амбуаз, хотя и понимали, в каком волнении проведут все обитатели замка эту ночь. Однако молодые люди решили отложить сообщение до утра, и с охотой воспользовались гостеприимством отшельника в бедной хижине по соседству с козой, а сам хозяин крова удалился ночевать в молельню.
Спать им пришлось на подстилке из сухого папоротника, и глупая коза все время норовила приблизиться, а под конец таки улеглась под боком у Франциска. Он не отгонял её, так было теплее, хотя и отметил, что ему впервые приходится проводить ночь с козой. Подобное высказывание рассмешило обоих. Они ворочались на жестком ложе, то и дело стягивая один с другого узенькое одеяльце. Франциск вдруг спросил, что же обозначает слово «женамутье», которым при дворе называли Саффолка, и Брэндона опять рассмешило то, как произносит это слово француз. Франциск тоже рассмеялся. Вообще, после пережитого на них напало какое-то нервное веселье.
– Ну, я понимаю, что женамутье – это рыцарь, щеголь. Что ещё?
Брэндон задумался на миг.
– Джентльмен – это и рыцарь, и щеголь, и ещё... Нечто обязывающее, некое присущее человеку благородство, вежливость. Скажем, так: истинный джентльмен, если в темноте споткнется о кошку, только и скажет: «Кошка».
Франциск какой-то миг размышлял над услышанным, а потом щеки его стали раздуваться от сдерживаемого смеха. Видимо, герцог представил, что бы изрек в подобное ситуации он сам или кто-то из его приближенных. Брэндон покосился на него, увидел его гримасу и сам едва не прыснул. А через миг они так и залились от хохота. Даже коза испуганно шарахнулась прочь, а отшельник высунул из-за двери молельни всклокоченную сонную голову с круглыми, как у совы, глазами. Чем ещё больше рассмешил своих неугомонных постояльцев.
За окошком завывал ветер, слабо тлел торф в печурке, выли где-то волки, а эти двое хохотали, как сумасшедшие. И этот смех окончательно сблизил их. И, в конце концов, поделив одеяло, они заснули, тесно прижавшись спина к спине.
Но проспали они недолго. И двух часов не прошло, как к дому отшельника прибыли разыскивающие их в снег и пургу люди. Бониве с потемневшим, осунувшимся от тревоги и усталости лицом, в запорошенном, окончательно потерявшим свои лоск, колете, распахнул дверь хижины.
Осветив её факелом, он застыл от изумления, увидев мирно почивающих герцога и посла, которые, проснувшись от холода и сонно моргая, непонимающе смотрели на него, ещё туго соображая со сна. Появился разбуженный отшельник, чью тихую жизнь опять бесцеремонно потревожили, удивленно глядя на этого, едва не плачущего господина, который только и повторял: «Слава тебе, Господи! Слава тебе, Господи!», пока не шагнул вперед, налетел на козу и грубо выругался.
Отшельник истово перекрестился. А Франциск, подтолкнув локтем Брэндона и указав на ругающегося Бониве, сказал:
– Видал? Этот не женамутье.
И к удивлению Бониве, эти двое – наследник трона и посланник короля Англии, которых все уже считали едва ли не погибшими, вдруг громко расхохотались.
Луиза Савойская не отходила от сына.
– Ах, мой бесценный!.. Сокровище мое, как же я тревожилась о вас. Что я пережила, когда узнала, что ваш конь примчался без седока! И этот Брэндон... Я боялась, что он погубит вас в угоду своему королю.
– Это невозможно, мадам, – целовал ей руки Франциск, все ещё с пластырем на лбу, но уже легко передвигавшийся, разнежившийся от заботы, которую проявляли к нему. – Это невозможно, мадам, – вновь повторил он. – Шарль Брэндон, герцог Саффолкский – истинный женамутье, он не способен пойти на такое коварство. И он мой друг – он спас и заботился обо мне.
– Что, однако, не мешает ему оставаться вашим врагом, – резко прервала его мать.
Луизу раздражала установившаяся дружба меж сыном и англичанином, но Франциск снисходительно относился к её нападкам. Мать, как всегда, преувеличивает. Саффолк не предал его на турнире, спас во время охоты, не оставил, когда все остальные охотники затерялись и отстали. Пусть лучше его мать подумает, что случилось бы с ним, окажись он, раненый, один в лесу, да ещё подле разъяренного кабана! Луиза перевела разговор на иные темы. Она сообщила ему последние новости из Парижа: Людовик совсем плох, и Франциску следует вернуться, чтобы как наследнику находиться подле умирающего государя. Саффолка же следует удержать подальше, желательно оставить здесь, в Амбуазе, в обществе Жанны Лекок.
– Так и сделаем, – улыбнулся Франциск. – Кстати, Шарль Брэндон признался мне, что неравнодушен к чарам сией дамы. Нам следует только подтолкнуть их друг к другу.
И он велел устроить зажигательный бал-маскарад, посвященный любви. Сообщая о нем своей сестре Маргарите, герцог посоветовал ей быть поласковее с мсье де Бониве. Маргарита краснела и отворачивалась. Она любила флирт, галантные ухаживания, но одновременно и ценила свое целомудрие. Она словно своеобразно хранила верность брату, не решаясь дать волю иным чувствам, считая, что вокруг нет никого столь же яркого, блистательного и великолепного, как её восхитительный Франциск. Жанна же, проглотив обиду на Брэндона, просто пошла в наступление.
С неба, по-прежнему затянутого свинцовыми тучами, вновь пошел снег. В большом зале Амбуаза велели разжечь все шесть каминов, расставили столы с угощениями, придворные нарядились в экстравагантные маскарадные костюмы. Играла музыка и, несмотря на пронизывающий холод снаружи, в замке царило тепло и веселье. С дамских плеч соскальзывали лифы, при свете огней из-под масок сверкали лукавые глаза, вина кружили головы...
Брэндон то и дело танцевал с мадам Дизоме. На ней было малиновое платье (тоже цвет Мэри!), пухлые губы подкрашены в малиновый тон – под цвет платья и полумаски, а светлые волосы Жанна по манере королевы уложила в золотую сетку. Чарльз невольно отметил, что на Мэри она сегодня была похожа, как никогда. Но юная королева никогда не обладала столь соблазнительными манерами, как эта опытная охотница на мужчин.
– Сударь, – прошептала Жанна, – я должна попросить у вас прощения за свою навязчивость в прошлый раз. Я повела себя безрассудно, позволив чувствам взять верх над благоразумием. Умоляю, скажите, что больше не гневаетесь на меня!
Он медленно поднес её руку к губам, поцеловал, не сводя с её лица своих синих глаз.
– Это я должен просить у вас прощения, прекрасная дама, за свою холодность к вам. Милая Жанна, вы очень красивы, и на свете нет ничего проще, чем потерять от вас голову. Можете считать это моим признанием. А теперь я должен покинуть вас. Кажется, Маргарита Алансонская делает мне знак приблизиться.
Ничего подобного Маргарита не делала, но Брэндону было просто необходимо оставить Жанну. «Не такой уж я юнец, чтобы она так легко поймала меня», – раздраженно подумал он. Но тут же вспомнил, как сам дал понять Франциску, что влюблен в мадам Дизоме. Теперь ему придется переспать с ней! К тому же Жанна, что там говорить, и в самом деле нравилась ему. Но он тут же подумал о Мэри. Чарльз надеялся, что она поймет и простит его роман с этой... И он вновь пригласил Жанну на танец, не желая признаваться себе самому, что не прочь сойтись с ней.
– Ах, вино, кажется, ударило мне в голову, – лепетала Жанна. – Давайте больше не будем танцевать. Я устала.
Она увлекла его прочь от танцующих пар, и в полутемном переходе большой залы внезапно повернулась к Брэндону, обняла и страстно поцеловала. Её тело пылало, губы были сладкими, чувственными, и он пылко ответил на её поцелуй.
– О, мессир женамутье, – счастливо вздохнула Жанна, и тут же с невинностью маленькой девочки спросила. – Это не слишком опрометчиво с моей стороны?
Он не отвечал, улыбаясь в полумраке своей чуть кривой, насмешливой улыбкой. Жанна почувствовала, что теряется перед ним. Этот англичанин был непонятен ей, она даже побаивалась его холодности. А ведь, судя по тому, как он ответил на её поцелуй, – он опытный любовник. Она нежно провела ладонями по его лицу.
– О, мессир посол, я бы отдала двадцать лет жизни, чтобы стать вашей! И опять её испугала ирония в его глазах. Но его руки по-прежнему обнимали её.
– Зачем же такие жертвы, ангелочек? Думаю, в Амбуазе найдется укромное местечко, где мы сможем побыть вдвоем час, другой?
«Почему бы и нет? « – подумал он, следуя за ней. Всего одна интрижка, которая ничего не будет значить, когда он вернется к Мэри! Он объяснит, зачем он это делал. К тому же сия дама так соблазнительна...
Луиза в своем черном траурном наряде тоже бродила среди танцующих пар. От неё не укрылось, как Саффолк вместе с Жанной спешно покинули большую залу, и она обменялась с Франциском и Маргаритой многозначительными взглядами. По истечении часа они так и не появились, а к Луизе приблизилась горничная Жанны, что-то прошептав ей на ухо. Лицо герцогини осветила торжествующая улыбка. Она подошла к своим детям.
– Все в порядке. Саффолк у Жанны, и она после любовных игр угостила его специальным снадобьем. Теперь он проспит более суток, а там Жанна вновь утешит его, когда он узнает, что мы отбыли... Нам же надо прекращать веселье и готовиться к немедленному отъезду. Тебе, Франциск, необходимо находиться подле умирающего короля.
Ей не нравился взгляд сына. Он был явно удручен. В принципе, все вышло так, как они и рассчитывали, но он чувствовал себя виноватым перед Брэндоном, с которым подружился, и досадовал на потерю Жанны... Луиза слишком хорошо знала его, и вкрадчиво произнесла:
– Цезарь мой, не забывайте, вы нужны Франции. Она увидела, как вспыхнули глаза Франциска. Он тут же встал, велел прекратить веселье и собираться в путь.
Брэндон действительно проспал, как убитый, весь следующий день и ночь. Когда на утро следующего дня он очнулся, то долго не мог понять, что случилось. Отчего в замке так тихо? Чарльз решил, что двор герцога Ангулемского все ещё отсыпается после шумного веселья. Собрав разбросанные в пылу страсти вещи, он оделся, позевывая, подошел к окну и снял ставни. Мир вокруг был белым, но пасмурным. Черные вороны сидели на зубцах стены, жалобно каркая. Этот звук показался Брэндону необычайно громким в окружавшей тишине. Тишина!..
У Брэндона перехватило дыхание. Ну, пусть знать ещё почивает, но где же все эти многочисленные люди из свиты, вечно снующие пажи, слуги, переговаривающиеся со стражей горничные? Тихо и пусто! Со своего места он видел зависший на цепях подъемный мост, редких охранников, которые неторопливо бродили на зубчатых стенах с пиками на плече, похлопывая себя по плечам ладонями в рукавицах. Брэндон стремительно вышел и почти побежал по опустевшим переходам. Пустые залы, пустые покои, одиноко открытые двери нежилых комнат... В большом зале у слабо горевшего камина он увидел Бониве, уныло игравшего с самим собою в шахматы.
– Бониве! Что все это значит?
– Пат, – произнес тот, не отводя глаз от шахматных фигур. – Композиция, ничего не означающая. Хотя, скорее, это проигрыш.
Он повернулся к Брэндону, но прятал глаза.
– Вы долго спали, друг Шарль, и Ангулем не велел вас беспокоить. Зная мою дружбу с вами, он оставил меня здесь.
Брэндон бессильно опустился в кресло напротив, прищелкнув пальцами.
– Пат, – повторил он. – Безвыходное положение...
– Они уехали ещё вчера утром, – продолжал Бониве, по-прежнему стараясь не глядеть на Брэндона. – Вы спали, и вас не могли разбудить. А герцогу нужно было поспешить. Король Людовик совсем плох.
– Тогда и нам надо ехать! – встрепенулся Брэндон. – Куда?
– Черт возьми! Что означает ваше «куда»? В Париж, конечно.
Бониве сгреб фигуры с доски.
– У меня есть приказ, милорд. Я должен сопровождать вас куда угодно, только не в Париж. Ангулемы считают, что вам не следует видеться с королевой.
Брэндон машинально огладил обшлаг мехового рукава, глядя перед собой застывшим взором. Он все понял. Его увезли из Парижа, подставили другую женщину, сделали пленником, только чтобы держать подальше от Мэри. Но, кроме этого, имелось и другое – он провалил свою миссию с переговорами, и тайное поручение... с Мэри. Однако и это было не самым страшным. Главное, что он изменил своей любимой, о чем ей (в этом он не сомневался), несомненно, поспешат донести. Как она воспримет это известие? Чарльз ведь даже не имеет возможности оправдаться перед ней! А она, такая любящая, юная, неопытная... Для неё это будет ударом. Бедная малышка Мэри! Сейчас ему казалось невероятным, что он мог пойти на этот шаг. Он ведь так любил её, а теперь меж ними разверзлась пропасть. Брэндон понимал, что не имеет права показываться ей на глаза, да его и не допустят к Мэри. Как же тоскливо у него сжалось сердце... Нет, он должен найти какой-то выход!
Нервничая, Чарльз заговорил с особенно сильным акцентом.
– Бониве, вы сказали, что можете сопровождать меня куда угодно, кроме Парижа. Что ж, я желаю ехать в Кале.
Его расчет должен был оказаться верным. Кале – английский порт на территории Франции, и там он уже будет недосягаем для власти Ангулемов. Конечно, он провалил свою миссию, но, находясь в Кале, у него все же остается надежда оправдаться перед своим королем и выхлопотать новое поручение в Париже. Бониве также понимал это, но не мог отказать, и так чувствуя себя неуютно из-за того, что его назначили стражем Саффолка.
Но тут в зал вошла Жанна. Бониве очень надеялся, что ей удастся удержать посла. Ведь, что там ни говори, Жанна Лекок – восхитительная женщина, и Брэндон дал понять, что она ему нравится. Но Бониве тут же понял свою ошибку, увидев, как отшатнулся от неё англичанин. Брэндон и в самом деле не мог видеть эту женщину, и вышел из комнаты, едва ответив на её приветствие. Жанна поглядела на него с укором. Губы её задрожали, но, заметив сочувствующий взгляд Бониве, она гордо вскинула подбородок и тоже удалилась. Как этот женамутье смеет быть столь холодным с ней после того, что меж ними было? Воистину, эти англичане – сущие дикари! Им следует поучиться у её соотечественников обычной любезности. Хотя, что она для него? Обычная шлюха, хоть и немного выше по положению, – ведь на дворянство она уже может рассчитывать. И все же, как говорят, его любила сама королева Мария Английская... Ха! Пусть же теперь оправдается перед ней, если сможет.

Глава 7

Декабрь 1514 г. 
При дворе все говорили, что у короля очередной кризис. Но никто не сомневался, чем кончится этот приступ болезни. Понимал это и сам Людовик, и уже почти смирился с этой мыслью...
Королева сидела подле его кровати, читая больному мужу одну из его любимых книг – «Трактат о долге». Людовику было приятно слушать её голос – нежный, мелодичный, с легким акцентом. В смысл же слов он почти не вникал, отсутствующе глядя на бахрому балдахина над головой; и вся жизнь проплывала перед его мысленным взором. Картины сменялись, словно времена года. Вот его весна: дебоширства, военные походы, вереница лиц блестящих молодых людей, спутников его ветреной молодости, образы красивых женщин... Его лето принесло ему славу и власть. Корона Франции, корона Неаполя... правда, последнюю он потерял, но об этом сейчас не хотелось думать. Потом настала пора осени – нежной и мудрой, богатой плодами. Осень... Людовик вспоминал строгое и любимое лицо прежней жены Анны Бретонской. Он был счастлив с ней, очень любил её... но отчего-то в душе при этом всегда таилась частица одиночества. Любила ли она его? Он же любил – безнадежно и страстно, преклоняясь перед этим воплощением женского величия и добродетели. И вот пришла его зима. Пора засыпания, увядания, болезней. Но и в его холодной зиме был праздник – юная и удивительно красивая третья жена Мария Английская... Как жаль, что они встретились так поздно. Но иначе и быть не могло. Их разделяли годы... Годы... Он поглядел на неё. Даже в строгом темном чепце и покрывающей её дивные волосы вуали она выглядела совсем девочкой. Ей столько же, как и его дочери Клодии.
– Мари, ангел мой...
Она прекратила чтение, посмотрела на него, заложив пальцем страницу.
– Государь?
Что же он хотел сказать ей? У него сильно болел живот, это отвлекало от мыслей, и он никак не мог сосредоточиться.
– Мари, вы помните тот стих, что написал мой отец Карл Орлеанский?
Она поняла, о каком стихе идет речь, и тихо стала декламировать:
– Время потеряло свой плащ, Сшитый из ветра, холода и дождя. И одело новый, украшенный вышивкой из солнечной улыбки, светлой и прекрасной.
Людовик улыбнулся – её акцент был прелестен. Мари... Это её улыбка «светлая и прекрасная», а для него уже «время потеряло свой плащ». Все кончено. Он посмотрел на жену тем трогательным, добрым взглядом, который всегда волновал её и вызывал чувство вины.
– Государь, вам пора выпить лекарство. Лекарство... Он понимал, что оно его уже не спасет, но покорно проглотил отвратительную микстуру. Мэри промокнула его губы салфеткой. Как же она нежна с ним, как заботлива! Людовик пожал ей руку.
– Мари, я ведь все понимаю. Не такая старая развалина, как я, должен был стать мужем такой красавицы.
Он догадывался, как жалок в её глазах: морщинистый, иссохший, с темными пятнами на щеках, абсолютно облысевший. И она – его английская роза... Мэри умело скрывала свое отвращение. Она подсела к Людовику, поцеловала старика в лоб. Ей было жаль его – он всегда был очень добр с ней.
В дверь постучали. Вошла солидная и надменная Анна де Боже, поглядев с обычным недоверием на Мэри, сидящую подле короля. Она не верила в нежные чувства юной жены к старому королю, и открыто говорила об этом ему, чем обычно только сердила. Но сейчас, чувствуя близкую кончину, Людовик был добр со всеми, и протянул к своей бывшей воздыхательнице слабую руку.
Анна пришла сообщить, что прибыли члены его Совета. Людовик вздохнул и попросил женщин усадить его поудобнее. Он чувствовал себя слабым, но присущая ему добросовестность не позволяла отказываться от дел управления страной. Это было его бремя – бесконечное бремя власти, от которого никогда нельзя отказываться.
Мэри знала, что Людовику очень тяжело принимать государственных мужей, но молчала. Она замечала, как начинали блестеть выцветшие глаза короля, хотя по вискам струился пот. У него не было сил просматривать бумаги, и он велел читать их вслух, давая указания, настаивая, чтобы условием квалификации судей была минимум университетская степень; обсуждал правомерность сведений, полученных под пыткой, которой зачастую злоупотребляли и которая вела к ложным наветам. Мэри слушала его, испытывая уважение к супругу. Королева видела, как ему тяжело, как он раздражался, чувствуя свое бессилие. Порой Людовик как-то странно смотрел на неё, словно прося помощи, но она молчала. Была ли она подлинной королевой? За исключением нескольких случаев, когда она с мужем принимала послов, её жизнь ограничивалась лишь обустройством придворного быта. Основную же свою задачу – дать стране наследника, она так и не смогла выполнить... Мэри понимала, что её роль королевы подходила к концу.
Она возвратилась к себе. С болезнью Людовика все развлечения при дворе прекратились, и женщины из свиты королевы вынуждены были вместо прогулок и веселого времяпрепровождения скучать по углам. Казалось, жизнь при дворе замерла надолго. Старых порядков уже никто не придерживался – люди считали, что царствование Людовика XII подходило к своему завершению, и ждали восшествия на престол нового короля. Все ожидали приезда Франциска Ангулемского, и Мэри тоже невольно желала этого. Может, тогда хоть что-то наладится. А главное, с ним приедет Чарльз Брэндон!..
О приезде Франциска ей сообщила Клодия, вбежав в её покой и даже, кажется, прихрамывая сильнее обычного. – Он возвращается! Он уже в предместьях Парижа. Герцог Ангулем появился лишь ближе к вечеру: высокий, приветливый, легкий, красивый. Идя по длинным коридорам Ла Турнеля и принимая почести сбежавшихся придворных, этот молодой вельможа выглядел истинным королем, обворожительным и элегантным: пышные рукава его камзола были обшиты белоснежным атласом, на берете с белым свисающим пером цапли сверкали россыпи драгоценных каменьев.
Мэри хотелось спросить его о Брэндоне, которого она не заметила среди свиты, но рядом с Франциском находились Луиза, Маргарита, Гриньо – нет, сейчас не время спрашивать о Чарльзе. Вместо этого она послала свою маленькую Анну Болейн разузнать для неё все новости. Пока же, сидя подле Людовика, Мэри выслушивала приветствия Франциска, его соболезнования и обсуждения волнений в Бретани, герцогом которой он именовался благодаря браку с Клодией. Аудиенция у короля получилась недолгой, как из-за плохого самочувствия Людовика, так и из-за его испортившегося настроения при виде цветущего зятя. Людовик заметил, что Франциск почти не обращает внимания на притихшую Клодию, огорченную явным пренебрежением супруга. Король быстро выпроводил его и начал жаловаться Мэри, говоря, что когда его не будет, этот избалованный мальчишка перевернет все королевство с головы на ноги. Теперь он открыто называл Ангулема своим преемником.
Вечером Мэри вновь увидела герцога в приемной, веселого, окруженного духовенством и сановниками. Она искала глазами Брэндона, но его не было... Зато Франциск так и кинулся ней, упал на колено, стал целовать ей руки.
– Вы так рады видеть меня? – спросила она кокетливо. Вскинув голову, герцог выразительно посмотрел на неё, давая понять: сейчас никакие слова не нужны. Они находились в центре внимания и вынуждены были соблюдать этикет. Мэри велела «милому зятю» подняться, села в кресло у камина, указав место напротив.
– Я думала, что вы приедете раньше. Кажется, вас не было целую вечность.
Он просиял от её слов.
– Я спешил, как только мог, и никогда ещё дорога не казалась мне такой длинной.
«Еще бы. Наверняка надеялся, что по прибытии тебя уже ждет венец», – цинично подумала Мэри, вслух же спросила, удачна ли была его охота. Франциск не отвечал, лишь смотрел на неё, улыбаясь... Нет, совсем не так, как подданный на госпожу или «нежный зять» на тещу – он смотрел на неё, как мужчина на женщину, к которой его неудержимо влечет.
– Вы не ответили мне, Франциск. И так странно глядите...
– Это неудивительно. Вы так прекрасны.
– Смотрите, чтобы ваши слова не передали Клодии. Он отмахнулся. Что такое Клодия?
– Вы ещё прекраснее, чем в моих воспоминаниях. Она легко рассмеялась.
– Я рада, что нравлюсь вам, мой дорогой зять.
Она намеренно возводила родственные преграды меж ними. Но признания Франциска кружили ей голову. Ей вдруг стало казаться, что он и в самом деле влюблен, и ей придется быть очень мягкой, чтобы не обидеть его. Но она действительно рада ему! Ведь все вышло, как она и ожидала – он приехал, и в её жизни сразу появилось веселье, оживление, игра. Но все-таки что-то не давало ей покоя. Она не могла по-настоящему расслабиться, даже слушая комплименты Франциска. Где-то в глубине её нарастало напряженное ожидание. Где же Чарльз? Они поговорили о плохом самочувствии короля, о необычайно холодной погоде, ещё о чем-то... Потом Мэри не выдержала.
– Милый зять, скажите на милость, отчего я не вижу среди сопровождающих вас особ посланника моего брата-короля герцога Саффолка?
В его бездонных черных глазах промелькнуло что-то темное, гневное, но Мэри выдержала его взгляд с самой обворожительной улыбкой. В самом деле, было бы странным, если бы она не полюбопытствовала о своем соотечественнике. И Франциск первым отвел глаза, буркнув, что Саффолк был вынужден задержаться в Амбуазе.
– Что-нибудь случилось? – спросила королева, пряча за любопытством волнение. – Как долго он будет отсутствовать?
– О, это зависит только от мсье Саффолка, – хитро засмеялся Франциск.
Мэри не решилась расспрашивать дальше. В конце концов, её малышка Болейн все и так выведает. Но Анны не было довольно долго. Она явилась, когда её величество уже готовилась ко сну и, как ни в чем не бывало, присоединилась к раздевавшим королеву фрейлинам, расшнуровывая её рукава. В глубине души Анна была даже довольна. Будучи любительницей придворных скандалов и интриг, она представляла, какое впечатление на Мэри произведет её сообщение, и сознательно оттягивала разговор, делая вид, что не замечает вопрошающего взгляда королевы.
Наконец Мэри не выдержала, отослав своих дам и сказав, что ей вполне хватит одной мисс Болейн. – Ну, что ты узнала?
Королева старалась говорить спокойно, даже повернулась к Анне спиной, чтобы та развязала тесемки на её корсаже и подняла волосы, чтобы они не мешали фрейлине его расшнуровывать. Мэри не подозревала, конечно, что Анну проинструктировала сама Луиза, которой Гриньо представил свою поверенную. Анна была польщена, к тому же эта важная дама лично пообещала ей поддержку, заставив дважды повторить все, что она скажет королеве.
Итак, милорд Саффолк остался в Амбуазе из-за Жанны Лекок, то бишь мадам Дизоме, которую отбил у Франциска. Сия дама не сразу уступила ему, хотя ещё по пути в Амбуаз у неё с английским посланником завязались некоторые отношения. А по прибытии начался столь бурный роман, что даже герцог Ангулем ничего не мог поделать. К тому же Саффолк спас Франциска во время лова, и тот решил уступить спасителю свой «тюльпан Франции». А Брэндону и Жанне было так хорошо вдвоем, что они даже решили остаться в Амбуазе и вдали от двора свободно насладиться любовью.
Анна рассказывала все это с наивной восторженностью девочки, повествующей романтическую историю. И при этом не переставала расшнуровывать платье – ведь, по идее, она не должна догадываться, что её рассказ взволнует её величество. Королева стояла по-прежнему, удерживая наверху волосы, словно окаменев. В тишине слышалось лишь шуршание пальцев Анны, расстегивающих крючки. Наконец она стала стягивать с плеч Мэри длинные рукава.
– Миледи, я так не могу, опустите руки.
Королева повиновалась, как заведенная кукла. Её волосы упали, роскошной золотистой массой доставали до пояса. Анна как раз начала спускать рубашку, когда Мэри отстранила её руки.
– Иди, Анна, ты свободна.
– Но, моя госпожа...
– Иди! – почти крикнула королева.
Анна вышла, искоса поглядывая на Мэри, не забыв сделать в дверях реверанс. Королева словно не заметила её, оставшись стоять на месте, как каменное изваяние, полураздетая, с застывшим взором.
Мэри и не предполагала, что может существовать такая боль. Сердце её едва не разорвалось, бешено стуча в безмерно расширившейся и похолодевшей груди. Ноги, руки, все тело вдруг стало тяжелым, а сердце болело, болело... Чарльз... Как он мог? Она ведь так любила его... она отдала ему всю себя без остатка, так верила ему! Мэри зарыдала. Тяжело, спотыкаясь о ковер, она добралась до постели, легла ничком, зарывшись лицом в подушки, и плакала, плакала, плакала... Она чувствовала себя униженной, разбитой, брошенной. Чарльз оставил её, изменил, разлюбил! Она всегда ревновала его, но после того, как они были вместе, после того, как почувствовала его страсть, восхищение, осторожность... Нет, она и тогда подсознательно ревновала его, и почему-то именно к этому «тюльпану» Жанне. О, это была достойная соперница! Ничтожная, блудливая соблазнительница, и все же соперница, очень красивая. Ведь Чарльз сразу выделил её среди всех женщин двора, и позволил себя увлечь... Влюбился. Конечно, влюбился – как же иначе он мог предпочесть Жанну, когда его избрала сама королева. А эта Жанна... Мэри вспомнила, с каким восхищением глядели на неё все мужчины, и её Чарльз в том числе... Больше не её. В отчаянии Мэри забарабанила кулачками по подушке, представляя, что избивает эту противную Жанну. Будь она проклята! Но полноте, любил ли её вообще Брэндон? Хотя бы раз сказал он ей это волшебное слово, которое она у него почти вымаливала?
Королева проплакала всю ночь. Порой от слез на неё находило какое-то отупение, и она даже забывалась сном на время. Но снова просыпалась, ощущала свое одиночество и боль, и вновь начинала рыдать, гася стоны и всхлипывая в подушку.
Перед рассветом Мэри все же взяла себя в руки. Она все ещё была полуодета, её юбка вконец измялась... Найдя в себе силы встать, она переоделась в рубашку, даже расчесала взлохмаченные волосы. Поглядев на себя в зеркало, Мэри увидела жалкое, распухшее от слез лицо с искусанными губами.
– Я не буду больше плакать! – приказала она себе.
Королева вытерла глаза, припудрила щеки. Нет, следы слез скрыть невозможно. Как глупо, что она так поддалась чувствам! Ей не следовало забывать, что она у всех на виду, и за ней пристально следят...
Утром она пошла к мессе, потом навестила супруга. Но король, приняв лекарство, сразу уснул, и Мэри осталась сидеть подле него, стараясь не замечать Клодию и Анну де Боже, устроившихся напротив и не сводивших с неё настороженных глаз. В конце концов это стало невыносимо. Не выдержав, она сослалась на плохое самочувствие, пошла к себе и легла в постель. Но оказалось, что она совершила ошибку. Недомогание королевы сразу вызвало множество слухов. Что, если её величество беременна? Луиза Савойская первая поспешила нанести ей визит, делая вид, что заботится о Мэри и сокрушаясь по поводу болезни короля и плохого самочувствия его супруги. Но глаза у неё были настороженные, испытующие. Мэри отвернулась. Она не доверяла Луизе, как не доверяла теперь никому. Ведь даже Чарльз, единственный, кому она полностью верила, предал её, а Луиза – её враг.
Вечером королеву навестил Франциск. Он уже был наслышан о недомогании её величества, но, будучи более чутким, чем мать, понимал, чем оно вызвано. Ему стало больно из-за того, что Мэри так переживала из-за Саффолка, а, следовательно, действительно была к нему неравнодушна. Герцог понимал, что сам повинен в её беде, и был по настоящему добр.
– Вам не стоит так грустить, – произнес он. – Ваша грусть убивает в вас то дивное очарование, какое так восхищало двор. Ну же, моя королева, улыбнитесь. У вас такая обворожительная улыбка. Веселей! Жизнь – это не только печаль.
Его глаза были добрыми, участливыми, и Мэри неожиданно ощутила, что не одинока. Ей стало немного легче. Она радовалась, что у неё складываются такие отношения с этим привлекательным мужчиной, и даже протянула ему руку, которую он поцеловал. Не почтительно, а страстно и пылко. Мэри подумалось, как приятно, что такой блестящий вельможа так влюблен в неё, смотрит на неё с таким обожанием...
– О, вы и грусть несовместимы, – говорил Франциск, не сводя с неё глаз и нежно целуя каждый палец её слабой руки. – Для кого же тогда любовь и радость, как не для той, которая словно создана для этого?
Его сильные, благоухающие духами, пальцы погладили её волосы. Он склонился над ней, и Мэри показалось, что он сейчас её поцелует. Неожиданно она ощутила волнение, ничем не напоминающее предшествовавшую печаль. Королева видела, как он смотрит на её губы, и почти хотела, чтобы он приник к ним. Но Франциск не сделал этого – они были не одни в покое. Он грустно сказал, что ему надо уходить, и тут же весело добавил, что принес ей кое-что, чтобы поднять её настроение. «Кое-чем» оказался большой белый попугай, который бегал по жердочке в золоченой клетке, выкрикивая хриплым голосом: «О, как прекрасна королева! Королева прекрасна!». Мэри развеселилась.
Уходя, Франциск послал ей воздушный поцелуй. И Мэри, глядя на него, подумала, почему именно он, а не тот, другой, так заботится о ней, не страшась пересудов, утешает и жалеет, даже добивается её? Оказывается, приятно не только завоевывать, но и уступать... Мучительная любовь к Брэндону в её душе слилась с ожесточением и гневом. Франциск один служил ей утешением. Нет, никто больше не увидит её страданий, она победит свою слабость! Она гордая женщина и не должна идти на поводу чувств, она должна вести себя как королева. Ведь что такое её любовь к Брэндону? Краткое удовольствие, постоянный страх, унижение и муки ревности. Ей не нужна такая любовь!
На другой день она велела одеть себя в самый лучший наряд и подать самые дорогие украшения. Людовик снова сегодня вел беседы со своими советниками, а значит, утомился и заснул, и королеве не обязательно находиться подле него. Ей же надо развеяться! Она велела ехать в особняк Ангулемов, где всегда было весело и где её ждал Франциск. Как же она была обворожительна и жизнерадостна! Мэри беззаботно кокетничала то с одним знатным придворным, то с другим, все её манящие и вызывающие взгляды, которые до этого предназначались одному Брэндону, теперь расточались налево и направо. Она не хотела показать Франциску, что сразу ответит на его немой призыв – это было бы уж слишком легко. И она улыбалась ему, поддразнивала, и тут же шла танцевать с Флеранжем, играла в карты в паре с Монморанси, шепталась о чем-то с Бурбоном. Её взгляды сегодня обещали многое, и многим она вскружила голову. Однако после того как она вернулась к себе и фрейлины и камеристки раздели свою госпожу, она молча легла в постель и горько зарыдала.
А на следующий день опять была очаровательна и весела. Многих шокировало такое поведение королевы, когда её супруг находится при смерти. Конечно же, она ежедневно посещала Людовика, ухаживала за ним, говорила, с каким нетерпением ждет его выздоровления... и этим вселяла в него надежду. Ведь остальные явно давали ему понять, что его дни сочтены. И никто не решался сказать, какие веселые вечера проводит его молодая жена в особняке Ангулемов.
Луиза тоже указывала на странность поведения Мэри сыну, но он лишь смеялся.
– Она такое непредсказуемое существо, эта маленькая королева!
Луиза же боялась блеска в её глазах и чувств сына к королеве. Это была уже не просто любовная интрижка – это была политика. И она вновь велела своим дамам следить за королевой, а Клодии и Маргарите не оставлять её ни на миг, не допускать к Франциску. И все же они продолжали встречаться. Франциск сам искал встреч: он преследовал королеву сумасбродными предложениями и признаниями, она получала от него записочки в стихах, в которых он писал о своей страсти к ней, о своей несчастной женитьбе, о надеждах на будущее, если она будет благосклонна к нему. И Мэри ощущала удовольствие от его внимания, не позволявшего ей сосредоточиться на своей боли... тоске по Брэндону. Да, она была одинока и несчастна, но от природы кокетлива и сентиментальна, и обожала, когда ею восхищались. К тому же Мэри вела себя практично. Ведь если она овдовеет, а Франциск разведется с нелюбимой женой... Мэри ведь сестра английского короля, а Франция заинтересована в связи с Тюдорами. И мечты её отнюдь не беспочвенны – ведь нынешний её супруг развелся с Жанной Французской ради брака с любимой Бретонкой! Ситуация может повториться, и она останется королевой, если выйдет за Франциска. И отомстит этим Брэндону!..
Скоро повалил снег. В тот день Франциск узнал, что Мэри в одиночестве прогуливается в саду Ла Турнеля, и, отослав свиту, кинулся к ней. Вот она, долгожданная встреча наедине! Он едва не задохнулся от восторга, увидев её кормящей лебедей у канала. Королева повернулась к нему. Какое нежное у неё лицо в обрамлении светлого меха капюшона! Как красиво блестят снежинки на темном бархате её плаща! Герцог начал без церемоний. Он торопился, опасаясь, что кто-то появится, и им опять помешают.
– Мэри... Моя восхитительная королева... Боюсь, вы сочтете меня излишне смелым, но я ничего не могу с собой поделать. О, помогите мне! Я ведь не могу ни есть, ни спать, и все время только и думаю о вас.
Он говорил с пылом, и почти верил в то, что говорил. В этот миг Франциск забыл, как спокойно утешал себя в объятиях Жанны и других любовниц, – сейчас он видел только её, любил только эту женщину. Для Мэри же его слова звучали слаще меда. Оказывается, для него она не только королева, но и желанная женщина, которая может заставить его забыть обо всем на свете. Франциск признался ей в своих чувствах, не прячась за доводами рассудка... как тот, другой. Она никак не могла себя заставить забыть Чарльза, не перестав сравнивать их.
– Так вы любите меня?
– Люблю. Люблю всем сердцем.
Какие сладкие слова...
Она протянула ему руки, и Франциск, упав перед ней на колени, стал покрывать их поцелуями. Мэри даже испугалась его страсти, но по-прежнему испытывала горделивое чувство победы. Это был настоящий, упорный, нетерпеливый возлюбленный. Его губы горячи, а руки пылают огнем. Вот его пальцы заскользили к её запястьями и выше, он поднял глаза, Мэри увидела в них страсть, и тут же сама ощутила ошеломляющее волнение, почти желание... Колени её стали слабыми, сердце забилось.
Невдалеке раздались голоса, зовущие её. Опомнившись, она вырвалась и убежала. Баронесса д’Омон, подозрительно косясь туда, где за кустами маячила мужская фигура, сообщила её величеству, что её хочет видеть король. После холодной свежести парка воздух в комнате больного показался Мэри на редкость тяжелым. Людовик был худ, лыс, жалок, на его морщинистом, исхудавшем лице словно уже лежал отпечаток смерти.
– Побудь со мной, – попросил он жену.
Она покосилась на сидевшую по другую сторону ложа Клодию. У той были красные от слез глаза. Мэри же чувствовала себя возбужденной и до, кончиков ногтей неверной, лживой! Она даже не могла играть на лютне, постоянно сбивалась. Пришлось королеве попросить Клодию что-нибудь почитать королю, например его любимый «Трактат о долге». Сама же она застыла, глядя на языки пламени в камине.
Такое же пламя горело в ней. Она была уже женщиной, тело которой хотело ласк... а душа отомстить. О больном, старом муже она не могла даже думать, постоянно вздрагивая, когда он к ней обращался, и, вымучено улыбаясь ему, поправляла подушки, подносила питье.
Снег все шел. Людовик вскоре заснул под монотонное чтение дочери, а Мэри пошла к себе, но не так и не смогла успокоиться. Она пыталась молиться, но слова молитвы не шли на ум. Память все возвращала её в заснеженный сад, где Франциск так смотрел на неё, так целовал...
– Ваше величество, мы не поедем сегодня к Ангулемам? – спросила Анна Болейн.
– Поедем! – сразу оживилась Мэри, не понимая, что этим просто выдает свою полную капитуляцию.
Франциск это понял, и глаза его так и вспыхнули, едва она вошла в зал. И когда начались танцы, он незаметно увлек её прочь... Если это можно было назвать незаметным – слишком много глаз следило за ними.
В небольшой прихожей он сразу прижал её к покрытой ковром стене. Слова были не нужны. Он целовал её губы до тех пор, пока Мэри не застонала и не приоткрыла их. Её охватило бешеное возбуждение. Она и не подозревала, что страсть может быть такой неукротимой! Франциск крепко обнимал её, нежными губами целуя шею, и у Мэри не осталось сил даже притворно оказывать сопротивление. Наоборот, она сама страстно прижалась к Франциску, обняла, сбив с него берет и, ощутив его напрягшееся естество, поняла, что не может противостоять, что все её тело отвечает на его страсть.
– Какое... безумие... – прошептала она меж поцелуями.
– Какое сладкое безумие, – тут же ответил он. Поцелуев им уже было мало. Все острее ощущалась жгучая потребность тела, одежда казалась до невозможности тяжелой, неудобной, мешающей.
– Мэри... я не могу, – застонал герцог. – Я бы жизнь отдал за обладание тобой. Ради самого неба, где мы можем встретиться?
И она назвала место. Пустое крыло в Ла Турнеле. Уединенная комнатка в галерее с окном на Сену, вторая от окна. Там, где она была с Чарльзом... Это будет её месть, последняя точка в отношениях с тем, другим! Где-то в глубине души шевельнулся отголосок прежней боли, и это словно отрезвило её. Оттолкнув Франциска, королева стала поправлять одежду и волосы. Теперь она говорила почти спокойно. Время сейчас приближается к Рождеству, многие разъехались по домам, поскольку совсем не весело отмечать Рождество там, где умирает король, так что дворец почти обезлюдел. Пусть только Франциск оставит подле себя в Ангулемском особняке её стражей – Маргариту и Клодию. Франциск был возбужден, счастлив. О да, он оставит, оставит! И он придет.
Они присоединились к танцующим, улыбаясь друг другу улыбками заговорщиков и игнорируя колкие замечания Луизы Савойской. Потом Мэри ушла.
Гриньо давно понял, что, убрав от королевы герцога Саффолка, они только сблизили её с Франциском. Теперь эти двое были неразлучны, и в их общении, в куртуазных речах и манерах он явственно чувствовал нечто, чего следовало опасаться, – какое-то ненормальное, страстное напряжение. Гриньо был в гневе, не столько на Франциска, которого знал с детства и искренне любил, – он был зол на королеву. «Этой английской девке все едино, кого уложить себе между ног. Все, чего она хочет – это забеременеть, удержаться на троне и тем самым лишить законной короны моего легкомысленного Франсуа». Не раз и не два Гриньо пытался переговорить об этом со своим воспитанником, но молодой герцог только отмахивался.
– Ты просто несносная усатая дуэнья, Гриньо! Но я требую, чтобы ты почтительно отзывался об её величестве.
Того же он требовал и от матери, даже стал избегать её. И Луиза часто жаловалась дочери, что рыжая королева крадет у неё любовь сына. Маргарита брала руки матери в свои:
– Успокойтесь, мадам. Ждать осталось совсем недолго. Людовик умирает, и скоро Мария Английская не будет больше опасна для нас.
– Если до того Франциск не наделает глупостей и не сделает ей бастарда!
– О нет, матушка. Франциск не столь опрометчив. Он понимает, чем рискует.
– Понимает? Хотелось бы мне в это верить.
Ей оставалось надеяться на Гриньо, который неотступно находился при её сыне, следя за каждым его шагом. И он первый понял, что случилось, когда Франциск велел приготовить ему ванну с ароматной розовой водой, надушенное белье и наряд с минимальным количеством шнуровок, который легко было скинуть. Ясное дело – Франциск собирался на свидание. В этом не было ничего необычного, ибо молодой герцог довольно часто отправлялся на ночные рандеву. Вопрос только в том, с кем запланирована его нынешняя встреча? Гриньо опасался, что знает, с кем.
Начисто вытерев худощавое сильное тело Франциска и подав ему шелковую рубаху, Гриньо между делом заметил, что, видимо, у Франсуа сегодня приятное свидание.
– Не то слово! – белозубо улыбнулся Франциск.
Гриньо, который мрачнел все больше, помог герцогу облачиться в темного атласа чулки и подал широкие короткие штаны с прорезями.
– Ваше свидание состоится вне стен Ангулемского особняка? – спросил он.
Франсуа, заправляя в штаны рубаху и опоясываясь, лишь насвистывал мелодию, но согласно кивнул.
Гриньо подергал ус.
– И, надеюсь, путь вашей светлости лежит как можно далее дворца Ла Турнель?
Не отвечая, Франциск потребовал подать ему колет. Теперь Гриньо стало по-настоящему тревожно. Итак, Франциск идет к королеве. Заманила-таки английская сучка!
– Позвольте, я угадаю, мессир. Итак, особняк Ла Турнель, пустующее крыло дворца, там, где крайнее окно галереи выходит на Сену. Вторая левая комната от окна.
– Ты шпионил... подслушивал!.. – рассердился Франциск. Гриньо холодно поглядел на него.
– В этом не было нужды, мессир. Мне и так ведомо место тайных свиданий королевы. И поверьте, вы не первый, кого она принимает там.
Ему пришлось вытерпеть вспышку гнева Франциска, когда тот грубо сгреб своего гувернера за грудки и тряхнул, почти оторвав от пола.
– Как ты смеешь! Ты негодяй, предатель! Кому ты служишь?
– Вам, Франциск. И утверждаю – вас хотят заманить в западню.
– Западню?
– Да, мессир. О, поверьте, королева будет там, страстная и обворожительная. Сладкая приманка для такого глупца, как вы, Франсуа. Чего вы думаете, хочет эта женщина? Она хочет остаться королевой Франции! У неё не получилось зачать ребенка от Людовика и от её распрекрасного Саффолка, с которым она встречалась именно там, куда сегодня позвала вас. О, это место... Когда-то я сам выследил её в окружении Мари, и она указала мне, где они встречаются. И вот теперь эта английская шлюха заманивает вас, как обычного самца, который может сделать ей ребенка. Да, вы молоды, у вас горячая кровь, немало незаконнорожденных детей, но какой вам резон, если один из них окажется на престоле? Вы-то никогда не сможете открыто признать его своим, зато вынуждены будете сказать: «Адью, мое прекрасное королевство!». Англичанка же, добившись своего, забудет о вас.
Он говорил спокойно, убедительно, твердо, и герцог не-вольно поник.
– Ты обманываешь меня, – сдавленно произнес он.
– В чем? В том, что вы не будете первым любовником рыжей Марии? Или в том, что она вас не любит? Ах, мессир, эта женщина порочна и корыстна. Она – Тюдор, а у этих Тюдоров одно желание – повелевать. Черт возьми, вспомните хоть старую пословицу: «Ловкая женщина никогда не останется без наследника». Будьте же благоразумны, мой мальчик, и помните – для вас главное, чтобы за Людовиком XII пришло время Франциска I.
Франциск I! Глаза герцога блеснули. Он уже свыкся с мыслью, что корона теперь, когда Людовик при смерти, почти у него на голове. Но Мари... Ни одну женщину он не желал так страстно и не добивался так долго. Неужели же он, который никогда особенно не утруждал себя, соблазняя любую женщину, был для прекрасной Мари всего лишь подходящей заменой после Саффолка? Его мужское самолюбие было задето, и хотя в душе он был согласен с Гриньо, что свидание опасно для его будущего, он не хотел верить, что его светлые чувства к Мари были приняты ею, лишь как новый повод удержаться на троне. Он ведь помнил, как она отвечала на его поцелуи, как дрожала от страсти в его руках...
И позвала туда, где отдавалась своему предшествующему мужчине. Его обуяла тоска.
– Скажи, Гриньо... Мари и Саффолк, они действительно?.. Как это могло быть, если за королевой следят шпионки моей матери?
– Значит, плохо следят, мессир.
– А ты, значит, хорошо? Эта твоя осведомительница – кто она? Она может подтвердить твои слова?
– Весьма прискорбно, ваша светлость, что вы не верите мне на слово. Кажется, я никогда ранее не давал вам повода усомниться в моей преданности. Однако если вам так угодно, я приведу её немедленно. Только дайте слово, что не воспользуетесь моим отсутствием и не улизнете к Мари.
Гриньо и в самом деле опасался, что Франциск способен на подобное. А там эта шлюха в короне заставит его разувериться в словах гувернера, увлечет, соблазнит... Нет, это свидание не должно состояться! И Гриньо перед уходом предусмотрительно зашел к Луизе, объяснив ситуацию.
Луиза явилась к нему очень сердитая, хотя и старалась сдерживаться, разговаривая с сыном спокойно, едва разжимая губы.
– Франсуа, вы глупы. Вы влюбляетесь во всякую красивую женщину, не думая о последствиях. И это мой Цезарь? Нет, это похотливый сатир, который вдруг возомнил себя рыцарем коронованной шлюхи, которая наставляла рога Людовику со своим любовником-англичанином! Который, отмечу, оставил её ради смазливой мордашки и стройных бедер мадам Дизоме. Ваши же чувства к ней, которые вы величаво называете любовью... О, любовь! Это изысканный плод, который хорош, пока не утратил свежести. И посмотрим, где будет ваше благородное чувство, когда вы заметите, сколько красивых француженок готовы развеять вашу тоску. Я ведь знаю вас, Франсуа. Вас привлекает королева лишь потому, что эта связь так опасна.
Франциск слушал её, опустив голову на руки. Луиза, ощутив жалость к сыну, тут же сменила тему, сказав, что по всем предсказаниям астрологов, в скором времени он должен оказаться на вершине власти. Если, конечно, ради недостойного увлечения не откажется от самого ценного, что его ждет. В конце концов, она задела честолюбивые струны в его душе, и Франциск воспрял, даже заулыбался. Когда появился Гриньо со своей спутницей, был почти спокоен.
– О, да это малышка Болейн!
Очаровательная девочка. Вид смазливого личика всегда приводил Франциска в хорошее расположение духа. Он мягко улыбнулся ей, заметив, как Анна переживает, взял её руки в свои, назвал себя её другом и просил ничего не утаивать от него. Хотя Анна была напугана, она оттаяла от теплой улыбки обворожительного мсье Ангулема и без утайки рассказала ему, о чем знала. Исключив, правда, лишь имя своего отца и то, что Брэндон действовал по повелению Генриха VIII. На это у неё хватило ума, ибо, несмотря на обещанные Франциском защиту и покровительство, она не желала сокрушать за собой все мосты.
Мэри была удивлена и раздосадована тем, что Франциск не пришел на свидание, но одновременно с удивлением почувствовала и некоторое облегчение. Фактически она почти заставила себя увлечься «милым зятем», считая, что таким образом забудет Чарльза. Теперь же она могла расслабиться и предаться своей тоске. Она понимала, что по-прежнему любит Брэндона и помимо воли ждет его, хочет, чтобы он оправдался. Ибо, как всякая женщина, она скорее была готова винить в измене соперницу, а не возлюбленного. А эта Жанна, все говорят, опытная соблазнительница.
Позднее она узнала, что Франциск приезжал навестить больного дядюшку-короля как раз в то время, когда Мэри была на богослужении в часовне. Значит, он избегает встреч с ней! Это немного отвлекло Мэри от её мыслей о Брэндоне, даже взволновало. Почему Франциск, почти добившись своего, спешит теперь уклониться от встреч с ней? Было слишком много ответов на это «почему», но Мэри чувствовала себя задетой, и ей хотелось услышать объяснение из уст самого Франциска. Она решила перехватить его на выходе, но он, словно опасаясь подобной возможности, покинул Ла Турнель через боковой выход. Мэри ощутила гнев и стыд. Комкая кружева широких манжет, она долго бродила по пустым переходам дворца, и постепенно успокоилась, даже ощутила равнодушие. Бог с ним, с Франсуа. Уехал и уехал. Ему теперь не до того, чтобы отдавать визиты вежливости королеве. Долго ли она ещё будет оставаться королевой? Людовик умирает. Теперь он почти все время спит, а просыпаясь, находится словно в полубреду, разговаривая со своей умершей Анной Бретонской.
Как тихо стало в Ла Турнеле! Те придворные, которые не разъехались, спешили уже сейчас выказать свою приверженность Франциску, увиваясь вокруг него, и дворец совсем опустел. А через два дня Рождество... Мэри вспомнила прошлое свое Рождество в Хогли: веселье, игры, состязания, свои надежды на будущее... О, как ей хотелось домой! Она чувствовала себя неуверенно, была печальна. С ней оставалась только её английская свита да те, кто не был в чести у Ангулемов. Лонгвиль, например. И королева велела позвать его.
– Господин де Лонгвиль, как там поживает наша дражайшая мисс Попинкорт?
Лонгвиль отвел глаза. К удивлению Мэри, он сказал, что не знает, где Джейн. Ей, мол, пришла охота замолить грехи и уйти в монастырь. Мэри не поверила своим ушам. Жизнелюбивая, страстная, легкомысленная Джейн... и в монастырь? В какую же обитель она удалилась? Лонгвиль мог лишь сказать, что его любовница выбрала один из монастырей Парижа. Узнавал ли о ней Лонгвиль? Нет, это сложно. Она не сказала, в какой обители хочет принять постриг, а во французской столице и в её окрестностях слишком много монастырей, чтобы его поиски увенчались успехом.
Мэри холодно поглядела на него. Она поняла, что он не только не искал Джейн, но, возможно, сам подтолкнул к этому шагу. Почему? Исчезли его чувства к девушке, или он просто счел их невыгодными? Скорее второе... Лонгвилю не светили великие милости при Франциске, а вот то, что он женат на побочной дочери Людовика, могло сыграть определенную роль, если супруга похлопочет за него и король перед смертью распорядится обеспечить зятя подходящим местом. Поэтому ради налаживания отношений с мадам де Лонгвиль герцог и услал Джейн. Вот и вся любовь. Где эта любовь? Существует ли она вообще?
К вечеру сильно похолодало, снег прекратился. Помолившись перед сном, королева легла в постель.
– В чем дело? – спросила она у мадам д’Омон, продолжавшей стоять подле её изголовья.
– Простите, ваше величество, я лишь хотела осведомиться, как вы себя чувствуете?
– Лучше некуда. Что ещё?
Тонкие губы мадам д’Омон задергались.
– О, моя королева, я только хотела напомнить, что уже четвертый день, как должны начаться ваши женские дни. У меня уже все приготовлено.
Под толстым стеганым одеялом Мэри вдруг обдало холодом, словно стальной обруч сжал сердце...
– Думаю, это чистое недоразумение, и не сегодня завтра все будет в порядке.
Она сама удивилась, как спокойно звучал её голос, хотя ей хотелось взвыть от отчаяния.
– Вот что, мадам д’Омон. Я хочу яблок. Поставьте их на столик подле кровати.
Баронесса выполнила указание. Все ещё подозрительно поглядывая на королеву, дама задернула полог на её постели. Мэри лежала, не шевелясь, не сводя глаз с крохотной светящейся точки ночника высоко над головой.
Это ужасно. Это тупик. Она поняла, что беременна.
Та их последняя ночь с Чарльзом! Они забыли обо всем в пылу страсти, и Брэндон был сердит на себя. Она же, разнеженная, счастливая, смеющаяся, лишь уверяла, что их пронесет и на этот раз. А потом он уехал, бросил её ради Жанны Лекок... Но семя, что он оставил в её лоне, дало свои ростки. И, помоги Боже, что ей теперь делать?
Мэри отчетливо понимала весь ужас ситуации. Она уже была готова к тому, что после смерти Людовика вернется в Англию. Что же теперь? Её брат хотел, чтобы она забеременела, рассчитывая, что так она удержит за собой трон. Но она уже больше месяца не спала с мужем, и если заявит, что находится в положении, Ангулемы не смирятся с этим, назначат расследование... Выяснится, когда у неё были последние месячные, и все поймут, что это произошло уже после того, как она перестала спать с королем!
От ужаса и страха Мэри не находила себе места: то садилась, то вновь ложилась, мечась по кровати. Пока она видела лишь один выход – симулировать месячные. Эта мысль мелькнула у неё, когда она велела баронессе д’Омон подать ей яблок. К яблокам полагался ножичек для разделки плодов.
Мэри осторожно выглянула из-за занавесок полога. Баронесса д’Омон мирно похрапывала в углу. Мэри осторожно взяла одно из яблок, разрезала... Убедившись, что шпионка Луизы не наблюдает за ней, королева взяла ножичек в кровать. Подумав немного, она надрезала себе пятку...
На другой день, увидев пятна крови, баронесса просто просияла. Мэри поняла, что на время ей ничего не угрожает. Но как долго она сможет таиться? О, как ей нужен был совет! И как нужен был тот, кто сумеет её поддержать. Ей необходимо увидеться с Брэндоном. Он повинен в том, что с ней случилось, пусть же подскажет, что делать!
Мэри велела позвать посла Томаса Болейна. Ожидая его, стояла, глядя в окно. Париж шумел в преддверии Рождества. Простые люди жили своей обыденной жизнью, радовались предстоящим праздникам. Здесь же, в Ла Турнеле, было тихо и мрачно. И так холодно! Несмотря на то, чтобы хоть немного согреть замок, в каминах пылали целые деревья. Но все равно было промозгло, и поэтому всюду виднелись дрожащие силуэты, особенно много было карликов, шутов, горбунов.
Мэри увидела любимого шута Людовика – большеголового горбуна Трибуле. Он стоял на коленях перед распятием и жарко молился.
– Господи, пожалей короля... Помилуй и сохрани ему жизнь.
О, если бы Людовик выжил! Мэри бы смогла убелить старика, что понесла от него, а таилась, только чтобы избежать преследований клана Ангулемов.
Она пошла в часовню, долго и пылко молилась, а когда вышла, увидела строгого и элегантного Томаса Болейна.
– О миледи... Вы так бледны. Могу ли я чем-либо помочь?
– Можете. Мне необходимо, чтобы вы отослали гонца в замок Амбуаз и велели милорду Саффолку немедленно ехать ко мне.
– Но, миледи, герцог Саффолк уже давно покинул Амбуаз. Он в Кале.
В душе Мэри шевельнулась надежда. Брэндон уехал... Оставил Жанну! Она едва смогла скрыть свою радость.
– В Кале? О, это даже лучше. Вызовите его ко мне, и чем скорее, тем лучше.
Болейн нервно затеребил подвесок на своей посольской цепи.
– Ваше величество, это трудно выполнить. Кале – это уже английская территория, ваши приказы на неё не распространяются, а король Генрих вряд ли отпустит Саффолка, даже несмотря на ваше желание. Он ведь сердит на него за то, что Брэндон порвал с вами ради мадам Дизоме, не выполнив его повеления...
– Какого повеления? И при чем тут роман Саффолка с этой девкой Жанной?
– Ну как же, ваше величество?
Он засмущался, но королева пристально смотрела на него, требуя ответа. И Болейн понял, что она ничего не знала о тайной миссии посла короля. Может, не стоит ей говорить? Но Болейн недолюбливал Брэндона и понял, что сейчас у него есть шанс опорочить его в глазах Мэри. Оглядевшись вокруг и убедившись, что их никто не подслушивает, посол сказал свистящим шепотом:
– Король Генрих, видя, что старому Людовику не под силу сделать вам дофина, велел, чтобы Брэндон тайно помог ему в этом.
Мэри вскочила так стремительно, что опрокинула стул, на котором сидела.
– О миледи! – участливо поддержал её Болейн. Она оттолкнула его руку и гордо выпрямилась.
– Все в порядке, сэр Томас. Можете идти.
Новый удар, новое предательство! Новое унижение. Так вот почему Чарльз, который так избегал её в Англии, здесь, во Франции, пожелал стать её любовником! Это было сделано по приказу её брата-короля. Брэндон всегда оставался его верным слугой, преданным псом, которому и дела нет до неё самой, до её чувств. Она кусала губы, боясь, что вновь разрыдается. Как стыдно, как больно, как страшно! И как же она ненавидит Брэндона! Но ей надо взять себя в руки. К кому теперь обратиться? Она ведь совсем одна. Одинокая иноземка-королева. Королева! Она особенно ощутила свою уязвимость и одиночество. А ведь ещё недавно ей было достаточно выразить любое, пусть даже самое сумасбродное желание, и тотчас же множество людей бросались исполнять его, польщенные её вниманием...
Итак, все, что ей остается – это по-прежнему симулировать месячные. Может, тогда она сможет обмануть своих стражей. Как долго ей придется притворяться? Месяц, два, три? Сможет ли она продержаться так долго? А потом? Если она вернется в Англию, то её брат Генрих вполне в состоянии объявить, что в её лоне подлинный сын Людовика XII, даже начать войну за права её бастарда... Но нет! Хватит с неё королевских интриг и повелений, в которых она – всего лишь пешка. Она хочет, чтобы её оставили в покое. Она хочет просто жить, и она восстанет против воли власть имущих, даже против приказа брата. Она скорее сообщит всему миру, что нагуляла дитя по приказу самого Генриха. О, какой стыд!
Неожиданно взгляд Мэри натолкнулся на кутающуюся в пелерину Лизи Грэй. Фрейлина присела в реверансе.
– Ваше величество, время обеда. Велите накрывать в большом зале или в ваших апартаментах? О миледи, что с вами? Вы так странно смотрите на меня...
Лизи Грэй удалось избавиться от плода. Может, стоит и ей рискнуть? Но это так ужасно! И если что-то откроется... Королева вдруг разрыдалась. И была благодарна Лизи, что та так добра с ней, утешает и ни о чем не спрашивает.
В покоях королевы было сумрачно и уныло. Постные лица дам, позвякивание посуды, редкие фразы. Только попугай, подаренный Франциском, метался по жердочке, выкрикивая:
– О прекрасная королева! Как прекрасна королева!
Мэри вдруг оживилась. Франциск! Он избегает её, но разве он смог так быстро избавиться от своей любви к ней? Что если она все же сможет завлечь его? Тогда, если она скажет, что её дитя от него, то Ангулемы вынуждены будут смириться.
Мэри послала за герцогом. Оживившись, она велела принарядить себя во что-нибудь не очень броское, но соблазнительное и роскошное. Платье из темного гранатово– красного бархата, которая она выбрала, было почти совсем без вышивки, но квадратное декольте украшали жемчуг и серебряные бусины, а широкие рукава оторочены роскошным мехом черно-бурой лисы. Волосы королева разделила на пробор и спрятала под полукруглый чепец, обшитый двойным рядом жемчужин, с ниспадающей сзади темной шелковистой вуалью, прошитой серебряной нитью. Такого же цвета была нижняя юбка, видная спереди в разрезе верхней. Мэри велела подкрасить себе губы. В Англии она привыкла чопорно поджимать их, здесь же, во Франции, её пухлый рот считался идеальным. Франциск не раз говорил, что он напоминает ему сладкий восхитительный плод, и Мэри велела поярче навести контур губ – получилось даже нет сколько вызывающе, но на это она и рассчитывала.
– Вы передали герцогу мой приказ явиться? – справилась она у дворецкого.
Конечно, но герцог сейчас очень занят и сказал, что прибудет ближе к вечеру. Она ждала. За окном темнело, Мэри нервно ходила по покою, подметая пышными юбками широкие половицы. Вдруг Ангулем найдет предлог, чтобы не явиться? Она гнала эту мысль, вновь и вновь придумывая, что скажет, как будет себя вести. Наконец, когда уже совсем стемнело, доложили о прибытии герцога Ангулемского. Мэри оживилась: на её резкий голос сбежались пажи, начали зажигать свечи, расставлять пяльцы, а придворные дамы принялись перебирать шелковые нитки.
Когда появился Франциск, она сидела за вышиванием и встретила его самой нежной улыбкой... которая так и замерла у неё на устах. Франциск явился не один. С ним прибыли его мать, жена и сестра. Дамы расселись полукругом, а за спиной Франциска, как тень, вырос Гриньо, не сводя с королевы подозрительного взгляда.
Мэри, собрав всю свою силу воли, заставила себя быть кокетливой.
– Ах, милый зять, здесь, в Ла Турнеле, такая скука. Вы же всегда умели развлечь меня.
– Сейчас не до развлечений, – возразила Луиза, – ведь его величество так болен.
– Но ведь именно это должно было развеселить вас? – не удержавшись, съязвила Мэри. Но тут же спохватилась и, улыбаясь, повернулась к Франциску и предложила сесть подле себя. Обычно он всегда повиновался, садясь столь близко, что его бедро касалось её бедра, сейчас же он лишь слегка придвинул высокий резной стул.
Мадам королева скучает? Что ж, он готов развлечь её беседой. Читала ли она Боккаччо? Да, читала, и ей понравилось. А какая из историй ей понравилась больше всего? Они погрузились в обсуждение новелл легкомысленного итальянца. Коснувшись наиболее игривых мест из произведения, глаза обоих заблестели, и в разговор тут же, по знаку Луизы, вступила Маргарита. Она вновь упомянула, что хочет написать нечто в том же духе. Ведь пишет же Витториа Колонна стихи в стиле Петрарки, отчего же не попробовать и Маргарите? И она пустилась в обсуждения достоинств этой дамы, с которой состояла в переписке.
Вечер прошел, казалось бы, в приятных интеллектуальных речах, но Мэри сделала из поведения Франциска вывод – ей не стоит больше возлагать на него надежд. Ей стало грустно, и она не задерживала его, когда они собрались уходить. Пусть уходит. Ей как-то надо самой справляться со своей бедой. Но как?
Перед сном она опять попросила принести яблок.
Наступил Сочельник. Париж бурлил – белый, заснеженный город в праздничном наряде. По улицам тянулись длинные шествия религиозных братств с песнопениями и хоругвями, на площадях давали представления фигляры, хозяйки готовили праздничный ужин, и тысячи голубых дымков уплывали в безветренное морозное небо. Все были веселы и довольны в преддверии Светлого Рождества Христова. Люди спешили прямо по скованной льдом Сене друг к другу в гости, и никто не вспоминал, сколько замерзших нищих находят на улицах и что волки от голода выходят из лесу и воют у дверей домов.
Не вспоминали и об умирающем короле. Во дворце же по-прежнему было тихо, сновали, как тени, притихшие придворные, лишь на хозяйственных дворах царило оживление. Когда королева шла навестить супруга, она даже слышала веселый напев колядующих:
Агиньет, агиньон,
Отрежьте нам маленькую горбушку!
Если не хотите отрезать,
Дайте нам весь хлеб целиком.
Агиньет, агиньон!
У Людовика она застала Франциска с женой. Клодия всхлипывала, Франциск стоял у ложа короля на коленях.
– Я провел это королевство через все беды, – говорил Людовик, – приняв его с опустевшей казной, терзаемое смутами и окруженное внешними врагами. Вам же в наследство Франция достается уже в полном порядке. Берегите его, цените. Советую вам также облегчить бремя налогов...
Людовик уже совсем смирился.
«О, если бы я могла заявить, что жду ребенка! – думала Мэри, стоя в стороне. – Как бы тогда они все забегали, заволновались!» Она перевела взгляд на высокое окно, за мелкими ромбами стекол которого угадывался мрачный силуэт Бастилии. Нет, она ничего не скажет. У неё нет ни малейшего желания сменить апартаменты в Ла Турнеле на застенок в этом замке-тюрьме. И ей было так страшно... Почувствовав взгляд Людовика, она подошла, взяв его за руку.
– Государь...
Слабая тень улыбки появилась на его губах.
– Моя английская роза... мой ангел... Франциск, после моей смерти позаботьтесь о...
Он увидел, каким взглядом молодой герцог глядит на королеву, и умирающему королю стало страшно. Ни для кого не секрет, что Франциск открыто выражает восхищение Марией Английской. Не поступит ли он со своей женой Клодией точно так же, как когда-то сам Людовик поступил с другой французской принцессой ради любви к вдове своего предшественника? И он докончил:
– Позаботьтесь о Клодии. Не оставляйте её. Она моя плоть и кровь, и так любит вас...
Принцесса расплакалась, а король закончил неожиданно твердо:
– И помните, что Клодия – герцогиня Бретани!
Это был решающий аргумент. Франциск ни за что не пожелает потерять добытую таким трудом провинцию. Герцог Ангулем вздохнул.
– Не волнуйтесь, государь. Вы же понимаете, теперь я ни за что не разведусь с Клодией.
Мэри не поняла, зачем он сказал «теперь», но увидела, как король опять улыбнулся.
– Благодарю, Франсуа. Моя плоть и кровь... Клодия, дитя мое, подойди. И Рене! Велите принести мою маленькую обезьянку Рене.
Он повелел позвать и свою незаконнорожденную дочь, мадам де Лонгвиль, и своего бастарда Мишеля, кардинала Буржского. Окружающие испуганно переглядывались. Этот сын короля умер три года назад, но никто не решался ему об этом напомнить. Придворные видели, что мысли Людовика путаются. Он что-то бормотал, разговаривая с покойной королевой Анной. У короля начался бред.
Перед уходом Мэри поцеловала мужа в лоб. Ей пришлось задержать дыхание, чтобы не вдохнуть уже явственный запах смерти... Ночью она отстояла торжественную мессу в часовне дворца, во время которой слезы лились и лились из её глаз. Вернувшись в её апартаменты, свита попыталась развеселить её. Зажгли множество свечей, стены были украшены веточками остролиста с красными ягодами, подали святочную кашу, приготовленную на английский манер, а на французский – множество кровяных колбас и ритуальный хлеб с орехами. В камине пылало святочное полено... И все же королева была печальна. Она вспомнила прошлое Рождество и вновь начала плакать. Её английские фрейлины пытались её успокоить.
– О, миледи, утешьтесь. Ведь такая ночь, весь мир объят радостью.
– Не спеть ли нам песенку святочного полена? – предложила Анна Болейн.
И, усевшись подле камина на разостланной медвежьей шкуре, дерзко ударила по струнам:
Ну-ка, милые девицы,
Коль хотите веселиться,
Руки чище отмывайте,
Пламя ярче раздувайте.
Если руки не отмыть,
Можно пламя погубить.
С Мэри вдруг случилась истерика – она рассмеялась громко и нехорошо, раскачиваясь на стуле.
– Что вы так смотрите на меня? Ведь сегодня праздник. Давайте веселиться! Пусть играет музыка!
Лютня, ребек, клавесин – она заставила звучать все. Королева играла на клавесине с Нанеттой Дакр в четыре руки, заставила плясать пажей, камеристок, стражников, шутов, выволокла плясать карроль даже тучную мадам де Нэвэр. Пусть потом ябедничает Луизе!
– Будем веселиться! А там – хоть Судный день!..
Ее неестественная веселость пугала. А потом она велела принести все перины и подушки, которые оказались поблизости и свалить все в кучу, а сверху под наклоном уложить крышку от клавесина. Мэри первая залезла наверх и, подобрав юбки, съехала с этой импровизированной горки, за ней – Анна Болейн, следом Нанетта, пажи, стражники... Визг, смех, крики, развевающиеся юбки, съехавшие на затылок чепцы, жаркие быстрые объятия, ползание по полу, куча мала! Мэри, расталкивая всех, влезла наверх. «Хоть бы я так выкинула то, что ношу в себе!» – с ненавистью подумала она. И снова смех, крики, шум...
В самый разгар веселья дверь распахнулась, и в дверном проеме появилась бывшая регентша Анна де Боже. На её лице с грубыми, по-мужски крупными чертами, возникла гримаса отвращения.
– Стыд и срам! Король при смерти, а его жена!..
Мэри убрала с лица растрепавшиеся волосы.
– Успокойтесь, мадам де Боже. Сегодня рождественская ночь. И кто знает, может, король ещё выздоровеет. У него просто очередной приступ. Вспомните, у него уже бывали подобные одиннадцать лет назад, тогда тоже думали, что он умрет, а король выжил. И даже женился на мне.
Анна де Боже стояла, как каменное изваяние.
– Когда ранее Людовик XII болел, его супруга, достойная королева Анна, не распутничала с пажами, а совершала паломничество к самым почитаемым святыням Бретани. И король выздоровел. Вы же... Вы же порочите своим поведением титул королевы Франции!
Она надменно удалилась, не преминув сообщить о неподобающем поведении королевы кому следовало. Теперь даже те, кто поддерживал Мэри – граф де Тремуйль, герцог Лонгвиль, кардинал Прие, отвернулись от неё. Ей даже не позволяли оставаться одной с королем, видимо, опасаясь, что она вытворит что-то такое, что огорчит его величество. Напрасно. Людовик попросту не замечал её, постоянно находясь в беспамятстве. Зато Мэри посетила Клодия. Они вместе молились, но, вставая с колен, Мэри заметила, что принцесса улыбается. Вообще, она была как-то странно оживлена.
– Скоро родится маленький принц, – сообщила она, и Мэри едва не подскочила от страха, посмотрев на Клодию, не в силах вздохнуть.
Та же по-своему истолковала её замешательство.
– По воле Провидения, я жду ребенка, – улыбаясь, сказала Клодия. И добавила гордо: – Ведь мы с Франсуа станем королями, а, следовательно, наш сын будет признан дофином.
Для себя она уже похоронила отца, а к Мэри пришла специально, чтобы дать понять, что теперь ничто и никто не разлучит её с Франциском. Даже её красивая мачеха. Когда Клодия уходила, глаза её светились откровенным злорадством, а Мэри ещё острее осознала весь ужас своего положения. Ведь и у неё под сердцем тоже был тот, кто мог бы называться дофином!
«Боже, что же они сделают со мной?» – в страхе подумала она. Легла в постель и, задернув полог, расплакалась в подушку. Пусть думают, что она рыдает по утраченной короне! Теперь Мэри опасалась за свою жизнь. Она даже не могла написать брату, чтобы он защитил её! Генрих и Англия далеко... и Брэндон тоже. «Чарльз, спаси меня!» – шептала она, в страхе понимая, что спасти её невозможно. Ребенок Клодии... и её дитя. Нетрудно догадаться, чей окажется предпочтительнее.
Через день после Рождества над Францией пронеслась настоящая буря. Ветер выл и стонал, неся снежную колкую пыль, вырывая с корнем деревья, снося крыши с домов и колокола с колоколен. В Ла Турнеле грохотали ставни, с крыш летела черепица, из всех щелей дуло, холодный ветер гасил пламя факелов и вздымал обивку стен. Чтобы согреться, в каминах сжигали целые леса, но ветер вгонял обратно в камины клубы дыма, и все покои были полны им, словно удушливой темной мглой.
Король Людовик находился при смерти.
В последний день декабря у постели умирающего собрались самые близкие ему люди: его дочь Клодия, герцог и герцогиня де Лонгвиль, граф Тремуйль, Анна де Боже и духовник короля Гийом Парви. Королеву не пригласили, лишь в дальнем углу топтался в качестве её представителя робкий Томас Болейн. Людовик тусклым взглядом глядел из-под опущенных век, дыша со слабыми хрипами. Он был сильно измучен и хотел умереть. Над ним склонился его духовник:
– Молитесь, сир, и повторяйте за мной: Господи, прости мне грехи и не суди меня, твоего верного раба, за те грехи, которые другие совершали от имени моего...
Людовик лишь слабо пошевелил губам, словно попытался приподняться, но голова его бессильно упала на подушки. В покое наступило молчание, прерываемое лишь воем ветра за окном да всхлипываниями женщин.

Глава 8

Январь 1515 г. 
Королева проснулась от тишины.
Буря прекратилась, весь мир казался засыпан снегом. Камин остыл, в спальне было нестерпимо холодно, и она еле докричалась, чтобы пришел истопник и развел огонь. Одеваясь, Мэри стучала зубами от холода.
Ей не спешили сообщать о смерти мужа. А так как в последнее время её фактически не допускали к нему, то и сама она не сразу узнала. Но стала догадываться: во дворце было непривычно тихо. Редкие придворные сновали по переходам, похожие на мышей, ищущих щель, куда можно юркнуть. Мэри сотрясала дрожь – то ли от холода, то ли от потаенного страха. Только тишина часовни немного успокоила её. Она на коленях доползла к подножию статуи Святой Девы и, обхватив её, замерла, словно ища у неё защиты. Когда появилась баронесса д’Омон с сообщением, что Людовик Двенадцатый, милостью Божьей король Франции, скончался, Мэри какое-то время смотрела на неё расширившимися серыми глазами, а потом потеряла сознание.
– Вот как не хочет расстаться с короной, – процедила д’Омон сквозь зубы.
Забальзамированное тело короля Людовика Двенадцатого положили в свинцовый гроб, и третьего января самые знатные вельможи Франции в скорбной тишине перенесли его в собор Нотр-Дам. Над заснеженными улицами Парижа слышались рыдания народа. Людовик XII Валуа был добрым королем, многое сделавшим для Франции, и воистину не зря назывался «отцом народа».
Траурно гудели колокола. На панихиде вдовствующая королева Мария, вся в черном, стояла у изголовья гроба. Людовик, маленький, лысый, словно истаявший, покоился в гробу на парчовых подушках. Мэри смотрела на него, думая, что бы ожидало её, если бы он не умер, и она объявила бы всем, что беременна. Как бы тогда сложилась её жизнь... и судьба королевства? Но короля не стало, её короткое трехмесячное царствование подошло к концу, и ей очень хотелось верить, что теперь она не окажется в ещё большей беде, чем когда выходила за Людовика. Но то, что её тело таило в себе, путало до дрожи. Её ребенок... Она не испытывала к нему ни нежности, ни чувства материнства, только страх и неприязнь.
– Король умер! Да здравствует король!
Франциск стоял недалеко от Мэри. Порой она ловила на себе его взволнованные взгляды. Он услышала, как его друг Флеранж громко сказал кому-то:
– Для Франсуа первый день года всегда решающий. Он родился первого января, первого января потерял отца, и именно в первый день года стал королем.
Герцог Лонгвиль резко повернулся к нему:
– Это ещё окончательно не решено. Герцог Ангулемский может быть признан королем не раньше, чем истечет шесть недель, и если за это время королева Мария не объявит, что ждет ребенка.
Мэри почувствовала, как все глядят на неё. Все понимали, что она не может быть беременной. Но все же это было так!..
Вернувшись к себе, она, ни с кем не разговаривая, легла в одежде на кровать и долго лежала так, уставившись в балдахин. Вокруг неё тихонечко всхлипывали прислуживавшие ей женщины. Она же не плакала. Сегодня она вдруг поняла, что означает быть королевой. Это случилось, когда она увидела, что при дворе есть люди, которым невыгодно воцарение Франциска и которые безнадёжно хотят верить, что благодаря ей он может не стать королем.
Простая формальность, когда наследник трона, преклонив колена, спросил её: «Мадам, могу ли я считать себя королем?» – заставила её похолодеть от страха. И так же формально она ответила: «Сир, я не могу пока ответить на ваш вопрос». Свой ответ она даст позже, когда истекут шесть недель её траура и когда она открыто объявит, что не беременна. Но она беременна, и её ребенок имеет все шансы быть признанным королем! О Боже, это невозможно. Королем должен стать Франциск из рода Валуа-Ангулемов, это его законное право. Её же дитя, появившееся благодаря интригам её брата Генриха и её собственной похоти. Его не должно было быть! О Брэндоне она предпочитала сейчас не думать, понимая, что по-прежнему любит его и даже готова простить. Вот если бы она могла увидеться с ним, уехать, тогда этот ребенок, плод их греха, имел бы право на существование. А пока... Сколько же людей будет ожидать её окончательного ответа по истечении срока траура! Шесть недель... За этот срок её ответ может повергнуть королевство, оставленное Людовиком в мире и благоденствии, в пучину войн, ибо всегда найдутся те, кто захочет отстаивать права «его ребенка» и те, кто встанет на сторону Франциска. Имеет ли она право стать яблоком раздора? Но это был второй вопрос. А первый был личным. Что станется с ней? Позволит ли ей партия Ангулемов остаться в живых? Не проще ли для них тайно избавиться от неё? Ей было страшно, и надеяться она могла только на одну себя. Помоги ей, Боже!
На следующий день её препроводили из Ла Турнеля в особняк Клюни на улице Матюрень-Сен-Жак. Начался период её траурного заточения.
По обычаю, вдовствующая королева должна была провести шесть недель в уединенных покоях, где все стены и окна завешаны черным сукном, полог, покрывало и ковры – все траурного черного цвета, освещенного лишь пламенем в камине да двумя-тремя свечами. Ранее траурный наряд королев был белым, но со времени Анны Бретонской стал темным, как ночь. И вот юная королева должна была одеть глухое черное платье, спрятать лицо под черную вуаль, лежать в черной постели... Это напоминало могилу, давило на психику. Но Мэри держалась, была молчалива, и никто не видел её плачущей. При ней находились только две дамы – баронесса д’Омон и мадам де Нэвэр. По просьбе Мэри ей дали лютню, книги, принадлежности для вышивания. Но Луиза, которая обрела наконец неограниченные полномочия, настояла, чтобы к королеве никого не допускали, окна её всегда были закрыты и зашторены, и чтобы её не выпускали на прогулку, даже в крохотный дворик особняка.
Так Мэри проводила часы в одиночестве. Отель Клюни был маленькой крепостью на левом берегу Сены в так называемом Латинском квартале Парижа, окруженной глухой стеной и замкнутой от остального мира. Построенный пятнадцать лет назад аббатом Жаком д’Амбуазом, отель считался относительно новым зданием со всеми условиями современного комфорта и роскоши. Камины в нём не дымили, сквозняки не гуляли по коридорам, потолки украшали лепные орнаменты, а полы были выложены паркетом. Для вдовствующей королевы предназначались апартаменты в восьмигранной башенке с небольшой прихожей, обставленной удобной, обтянутой черным плюшем, мебелью и красивым камином с изображенными на барельефе охотничьими сценами. Все это выглядело роскошно, если бы не было столь мрачно, и если бы Мэри не чувствовала себя здесь словно заживо замурованной. Правда, когда её стражницы оставляли одну, она порой открывала окно, Глядя сквозь узорчатую решетку в небольшой прямоугольный садик с голыми деревьями и черными от сырого мха каменными скамьями. Сад с трех сторон окружали стены особняка с изящной балюстрадой, сводчатой галереей и острыми фронтонами. С четвертой стороны он примыкал к решетке обители сестер-бернардинок. Построивший этот ансамбль аббат с самого начала проектировал его как нечто среднее между крепостью и монастырем, поэтому из отеля имелся свободный доступ в соседнюю обитель, но последнее время сообщение с монахинями полностью прекратилось, и там, где небольшая аллея сада примыкала к решетке, давно разрослись кусты и плющ. Сейчас, когда листья облетели, Мэри могла из своего окна видеть, как в положенные часы благочестивые сестры попарно двигались от здания дормитория в молельню. Звук их песнопений был единственным отзвуком человеческого голоса, который слышала королева. Все остальное время её окружала полная тишина, капель тающего на скатах крыш снега и редкие переклички часовых в Клюни.
А двор тем временем уже спешил выразить свое почтение новому королю.
Франциск и в самом деле чувствовал себя королем. Он принимал посольства, получал дары, строил планы. Молодой герцог уже владел государственной печатью, отдавал приказы; у него возник проект привести в порядок старую резиденцию французских королей Лувр, где сейчас располагался его двор, и в котором он заказал полностью сменить обстановку. Одновременно Франциск занимался формированием армии, обсуждал свои права на троны Милана и Неаполя, вовсю готовясь к итальянской кампании. Обо всем этом Мэри оповещала Луиза Савойская. Вот уж кто навещал её почти ежедневно! Эта женщина являлась откуда-то, словно из другого мира, и говорила, говорила, говорила, при этом не спуская с вдовствующей королевы пытливого взора. На вопрос Мэри, не собирается ли навестить её Франциск, она вновь начинала перечислять его дела – дескать, у её дражайшего сына нет ни единой свободной минуты.
Мэри кусала губы. Слава Богу, под вдовьей вуалью Луиза не смогла видеть её лица и написанного на нем страха. Ибо сейчас, когда её попросту убрали в сторону, Мэри оказалась один на один с этой женщиной, в её власти. Вдовствующей королеве полагается только молиться и исповедоваться, но Мэри ни на миг не сомневалась, что приходивший к ней священник – человек Луизы Савойской. Её английского духовника к ней не допускали, как не допускали никого из её свиты. Только два этих цербера в юбках – баронесса д’Омон и мадам Нэвэр! Им необходимо было выяснить, не в тягости ли вдова Людовика. Ох, это их назойливое внимание, намеки, расспросы!.. – Мадам, во Франции, если король умер, и неведомо, в тягости ли его супруга, она должна какое-то время находиться в изоляции. Ибо считается, что любая беременность, объявленная в первые шесть недель со дня кончины короля, может быть приписана усопшему.
Мэри в упор глядела на них: как бы вытянулись их ненавистные физиономии, если бы однажды она объявила, что беременна! Но, нет, нельзя. Мэри даже в этом затхлом отеля воздухе чувствовала нависшую над ней угрозу. Франциск почти король, и его мать первая сделает все возможное, чтобы насильно лишить её ребенка, В той изоляции, в которой Мэри находилась, это нетрудно осуществить, более того, Луиза не остановится даже перед тем, чтобы лишить её жизни. Эта прекрасная мать попросту избавится от неё, изобретя какой-нибудь благовидный предлог, объясняющий кончину королевы! И когда появлялась Луиза, когда Мэри видела её зеленые бесстрастные глаза, она почти осязала исходящую от неё опасность.
А Луиза и в самом деле боялась, что королева окажется беременной. Она молились, чтобы это не произошло, и донимала своих астрологов. Те, стремясь ей угодить, хором предсказывали, что созвездия сошлись так, что ничто не мешает её сыну подняться на вершину власти. Им нетрудно было делать предсказания – ведь Франциск уже фактически считался королем. Луиза придирчиво изучала составленные гороскопы. Да, все верно, однако звезды только предполагают, ей же нужно знать наверняка. А тут ещё сам Франциск все никак не избавится от своего нелепого чувства к Мэри Тюдор, и то и дело проявляет желание навестить вдовствующую королеву. Её сын по-прежнему хочет эту женщину, а уж та явно не упустит случая затащить его себе в постель! И Луизе требовалась вся её находчивость, весь такт и смекалка, чтобы не допустить их встречи. Она всегда изыскивала способы, чтобы отвлечь Франциска, даже призвала в Париж тех женщин, которых когда-либо отмечал своим вниманием её сын. Мадам Савойская велела явиться бывшей фрейлине Анны Бретонской, Анне де Роган – поэтессе и художнице, роскошной блондинке с черными глазами. Вызвала и небезызвестный тюльпан Франции, Жанну Дизоме, которую её сын принял с радостью и распростертыми объятиями. Герцогиня Луиза с охотой потакала этим прихотям сына. Она специально стремилась собрать вокруг него самых красивых женщин страны, Франциск же не переставал повторять:
– Королевский двор без красивых женщин – все равно, что год без весны и весна без роз.
Но Франциск легко мог быть влюбленным в несколько женщин сразу, а Мэри Тюдор все ещё была для него недосягаема... Более того, в то время, пока вдовствующая королева проводила дни в траурном затворничестве, вся Европа полнилась слухами, кому же теперь достанется рука прекрасной Марии Английской. Почти все европейские принцы, не связанные на тот период супружескими узами, забрасывали Лондон и Париж письмами с предложениями руки и сердца Мэри Тюдор. Ведь она считалась не только очаровательной молодой женщиной – она приходилась сестрой Генриху VIII, у которого все ещё не было наследника, и случае, если он останется бездетным, Мэри Тюдор имела законные права на английский престол. Ходили, правда, слухи, что королева Катерина опять в тягости, но это уже воспринималось как анекдот – никто не верил, чтобы испанка смогла выносить до положенного срока хоть одного ребенка. Поэтому Мэри сразу стала объектом политических брачных расчетов. Одним из первых на руку Мэри стал претендовать её отвергнутый прежде жених Карл Австрийский. Он просто атаковал Генриха и Франциска письмами, требуя вернуть ему ту, на которой он был обязан жениться ещё по решению их отцов. Не менее настойчиво сватались к Мэри и принцы неаполитанский и португальский. Стало известно, что и герцог Баварский начал переписку с Генрихом VIII по тому же вопросу. Даже престарелый император Максимилиан, уже трижды вдовец, поклявшийся не обременять себя больше брачными узами, и тот вдруг размечтался о красоте юной французской королевы и её немалом вдовьем пансионе.
В Париже Франциск с изумлением читал то одно, то другое послание со свадебными проектами.
– Эта женщина свела с ума весь христианский мир!
– Не она, а её положение, – уточняла его мать.
Она видела, как начинали сиять глаза её сына, и хмурилась.
– Франсуа, не забывайте о Клодии, Вы её венчанный супруг, и она носит вашего ребенка.
– Но врачи говорят, что плод будет крупным... у Клодии искривленный таз. Кто знает...
– Даже думать об этом не смейте! Потеря наследника трона – величайшее горе для монарха.
Мать отвлекла его, сообщив, что получила весть, будто брат Мэри весьма благосклонно отнесся к предложению герцога Баварского. А его королева Катерина, которая опять беременна и потому снова в милости, подбивает Генриха вернуться к проекту брака Мэри с её племянником эрцгерцогом Карлом. Они с Франциском не должны этого допустить! Союз Англии с исконными врагами Франции, Габсбургами, невыгоден для них. Поэтому, пока вдовствующая королева ещё является подданной Франции, им следует приготовить для неё союз, отвечающий интересам королевства. Что скажет Франциск, если они обсудят брачный проект королевы с Карлом Савойским?
– О, нет. Карл слишком хорош собой. Мари может им увлечься, – поспешно отказывал Франциск.
Луиза понимала, куда клонит сын, и предложила союз молодой вдовы с кузеном Франциска Антуаном, герцогом Лоранским. Ведь Мари тогда останется подданной Франциска, хотя и будет женой другого. Вот тогда Луиза не препятствовала бы любовной интрижке сына с рыжей англичанкой! Она положила руки на плечи сына. Он был такой высокий, сильный, красивый... Луиза понимала трепет тех женщин, которые теряли голову от её Цезаря.
– Мой дорогой Франсуа, я ведь хорошо понимаю, что вам по-прежнему мила эта Тюдор. И не желаю вам ничего, кроме счастья.
Он поцеловал её руку и прижал к своей щеке. Так он делал, когда был совсем маленьким мальчиком. Луиза улыбнулась до слез.
– Матушка, – начала он. – Не считаете ли вы, что мне пришло время нанести визит вдовствующей королеве?
Улыбка исчезла из глаз Луизы. Теперь улыбались лишь губы. Хорошо, что сын все ещё в её власти, даже советуется с ней. Плохо другое – он не успокоится, пока не получит то, что хочет. И случись это...
– Сударь, сын мой, я понимаю ваше желание, как верного рыцаря, навестить прекрасную вдову в месте её заточения. Но вы не только рыцарь, сир, вы король Франции. Долгие годы я воспитывала вас как будущего монарха, и посему попридержите ваш пыл. А пока, не лучше ли вам встретиться с коннетаблем Шарлем Бурбоном и обсудить с ним план! предстоящей итальянской кампании?
Она действовала наверняка. Ибо, как бы ни увлекался Франциск прекрасным полом, не менее он желал и стяжать славу на военном поприще. Как и Людовик XII, он происходил из старого миланского рода Висконти и жаждал отвоевать герцогство Миланское, на которое имел династические права. В его планы также входило взять реванш за поражение своего предшественника в итальянских войнах. Молодой Франциск грезил лаврами полководца, и его матери ничего не стоило отвлечь сына от мыслей о вдовствующей королеве.
К себе Луиза вернулась в самом благостном расположении духа. Но там её уже ждала дама Нэвэр, которая тут же затараторила, просто захлебываясь слюной:
– С ней явно что-то происходит! Сегодня, когда англичанка встала, у неё закружилась голова, она покачнулась и несколько минут стояла, ухватившись за столбик, поддерживающий полог. Эта дрянь была так бледна, что я испугалась. А ещё вчера, когда д’Омон по её просьбе принесла блюдо моченых яблок, она съела их почти все, даже отказалась от ужина!
Луиза нахмурилась, нервно теребя четки у пояса. Что это? Обычное недомогание и причуды, или проявление того нездорового состояния, которое наблюдается у женщин в первую пору беременности?
Она решила разузнать все сама, нанеся королеве в полдень положенный визит.
– Мне сообщили, что по утрам с вами бывают головокружения? – с самой сочувствующей улыбкой осведомилась она.
Мэри вдруг вспылила.
– Было бы удивительно, если бы их не было! О, великий Боже, кто я – пленница или королева? Меня держат в башне, не позволяют и носа высунуть на волю, окна мои зарешечены, на двери засовы, кругом стража. Целыми неделями я сижу в темноте, дышу дымом от камина, не вижу света Божьего... Да любой бы на моем месте расхворался!
С ней просто случилась истерика. Она металась по комнате, заламывала руки, и рыдала. Постоянный страх, тоска и одиночество нашли выход в потоках слез.
Луиза спокойно наблюдала за ней. Королева, одетая в траурное платье с тугим лифом и узкими, плотно зашнурованными рукавами, казалась особенно худенькой. Беременна ли она? И что это за истерика? Вызвана ли она заключением и одиночеством, или это вспышка раздражительности, часто случающаяся у беременных женщин? Луизе трудно было судить. Сама она в пору своих беременностей не испытывала никаких присущих большинству женщин в положении неудобств. Её материнство было ей в радость, а не в тягость.
– К чему эти рыдания, мадам? Вы ведь королева, и должны понимать, что ваше вынужденное заточение объясняется соображениями не только церемониального, но и практического характера: ведь, если вы беременны, крайне важно установить, что отец ребенка именно король.
– О, тогда вы можете быть спокойны – последний раз я находилась в опочивальне с покойным государем полтора месяца назад.
Мари лгала, назвав срок, когда была с Чарльзом. Она тут же увидела, как изумленно взметнулись тонкие брови герцогини.
– Ошибаетесь, ваше величество. Последний раз вы провели ночь с Людовиком Валуа четырнадцатого октября, то есть более двух месяцев назад.
– Тогда, если вам все так хорошо ведомо, зачем этот фарс, это заточение? Не лучше ли отпустить меня домой, в Англию? Я ведь неустанно пишу об этом моему брату-королю!
Она знала, что её корреспонденция тщательно изучается. Мэри посмотрела на Луизу, и со страхом увидела, что лицо той вдруг стало откровенно злым. Резко обозначились морщины у искривленного рта, и вмиг она превратилась в старую злобную фурию – словно душа этой-женщины отпечаталась на лице, проступив из-за благопристойной маски-улыбки.
– Вы лжете! Все, чего вы хотите, моя красавица, это остаться королевой Франции! Вы клянчите меня выпустить вас раньше срока, чтобы на свободе объявить о своей беременности, и ваш брат-король начал с нами войну за права вашего так называемого наследника, посеял раздоры среди французской знати, и чтобы к военной интервенции во Франции прибавилась гражданская смута среди сторонников и противников моего Франциска!
– О нет! Я на такое не способна! Все, чего я хочу – это спокойно жить, выйти замуж и там, вдали от всех, спокойно...
Она осеклась, чуть не вымолвив «родить ребенка», и с леденящим ужасом поняла, что обе они разговаривают так, словно с её беременностью и так все ясно. Мэри заметила, что и Луиза поняла это. Её красивые руки заходили ходуном, на щеках выступил багровый румянец. Зубы сверкнули в улыбке, как оскал зверя.
– Я загрызу тебя!.. – почти задыхаясь, вымолвила она. – Загрызу, если ты, шлюха, станешь на пути моего сына.
Какого труда стоило юной вдове взять себя в руки! Ведь она всегда знала, на что способна эта женщина.
– Мадам Луиза, я могу поклясться на Библии, что не беременна от Людовика.
– От Людовика – да. Но если вас обрюхатил твой смазливый выскочка Саффолк, или кто-либо ещё: паж, швейцарец, конюх? Слишком прыткая вы особа, чтобы не подставиться кому угодно, только бы остаться на троне. Анна де Боже рассказывала, в каком беспутстве вы проводили ночи, когда Людовик умирал. И я скорее сгною вас заживо или велю скрутить вам шею и объявлю, что вы свалились с лестницы, чем позволю заявить о беременности!
Теперь Луиза говорила откровенно. Слишком долго она таила в себе ненависть к рыжей англичанке. И эта тварь осмелилась едва ли не намекать, что ждет ребенка!
– Берегись, рыжая сучка! Ты в моих руках. Англия далеко и...
– Довольно! – резко прикрикнула Мэри.
Она с отвращением видела злую улыбку её тонкого рта, холодный блеск широко поставленных зеленых глаз, испарину на бледных впалых щеках. Луиза казалась ей безобразной и опасной. Ядовитой...
– Убирайтесь вон, вы, старая скользкая ящерица, и не смейте больше появляться у меня! Иначе я запущу вам в голову первым, что попадет мне под руку. Кто же тогда будет так опекать права вашего ненаглядного Цезаря?
Мэри была в ярости, и от сознания своей беспомощности действительно могла выполнить угрозу. Луиза это поняла, отшатнувшись от королевы, но, подойдя к двери, все же взяла себя в руки и оглянулась с холодной улыбкой.
– Эти угрозы только осложнят ваше положение. Ящерица, гм!.. – Луиза была задета. – Смею заметить, что мой символ не ящерица, а саламандра – животное, не боящееся огня. И спешу сообщить вам, что у меня есть ещё один символ – сова, птица мудрости и ночной охоты. Теперь я буду охотиться на певчую птичку Мари. И молите Бога, чтобы мои когти не истерзали вас в кровь!
Благородная дама вышла, хлопнув дверью. Мэри без сил опустилась в кресло. Она была измучена и напугана, чувствуя себя и в самом деле маленькой птицей в когтях совы: ни рвануться, ни освободиться... Она огляделась. Черная комната, черная кровать, черные шторы. Могила, в которой она погребена заживо. Она и то, что зреет в ней. Новая жизнь и, возможно, её смерть. Ибо эта женщина-ящерица ни перед чем не остановится.
Вошла баронесса д’Омон, глядя на юную вдову недобрым взглядом. Не подходя к Мэри, она уселась на постель в углу, где обычно ночевала, чтобы и ночью следить за королевой Благородная дама, служившая ещё Анне Бретонской, а на самом деле, шпионка и поверенная Луизы. Мэри не могла видеть. Подойдя к узкому окну и чуть приоткрыв его, она вдыхала сырой зимний воздух, словно миазмы, оставшиеся в комнате после Луизы, отравляли её. Вскоре, после звона колокола, королева увидела за решеткой сада вереницу бернардинок, прошествовавших в часовню: монахини в темных одеждах шли вереницей за своей настоятельницей, за ними, опустив на головы куколи, двигались послушницы в сером.
«Святые сестры, молитесь за меня!» – мысленно попросила Мэри. Не раздеваясь, она легла на кровать. Сколько ещё она сможет таиться, сколько выдержит? Брэндон... Во всем виноват он, и её безмерная, глупая любовь, её неудержимая страсть к его ласкам, заставлявшая её бегать к Чарльзу по переходам дворца. Пока он не уехал к другой... Но ведь он оставил Жанну! И где он сейчас? Наверное вернулся в Англию и ни о чем не догадывается. Но что бы Брэндон мог сделать, если бы даже знал? Мэри заставляла себя сердиться на него, хотя понимала, что в случившемся виноваты они оба. И ещё бывали минуты, когда она смутно осознавала, что ей ничего так не хочется, как вновь оказаться рядом с ним. Она по-прежнему любила, ждала и скучала по нему.
На следующий день её неожиданно навестил Франциск.
Это случилось уже ближе к вечеру. Мэри молилась, стоя; на коленях, когда услышала на лестнице какой-то шум, шаги, властный, приказывающий голос. Дверь неожиданно распахнулась, и в проеме появилась высокая фигура в роскошном, сверкающем каменьями одеянии. Находившаяся в комнате де Нэвэр лишь слабо ахнула, присев в реверансе. Франциск мельком глянул на тучную даму, кивком велев ей удалиться.
– Мари!..
Он смотрел на неё сияющим взором, и Мэри медленно поднялась с колен, как всегда ощутив радость и волнение от его восхищения, откровенной влюбленности.
Королева показалась ему такой же красивой, как и ранее. Несколько бледная, похудевшая, но от этого ещё более хрупкая и большеглазая... И вся в черном. Франциск нашел, что темные тона придают ей некую драматическую трогательность. К тому же Мари по-прежнему так элегантна – длинная креповая вуаль, ниспадающая с её чепца до пола, придавала ей торжественный вид, а руки в узких рукавах, такие тоненькие, казались особенно беззащитными. Но под черным бархатом грудь по-прежнему восхищает своей пышностью... вызывает желание коснуться её. Франциск шагнул вперед, протянув руки, словно собираясь обнять королеву... но удержал себя. Сняв широкий берет, будущий король Франции церемонно поклонился. Королева присела в низком реверансе, погружаясь в пышные юбки на каркасе.
– Мсье племянник...
– Моя королева!
Эта церемония позабавила обоих. Они улыбнулись друг другу, и Франциск все же взял её руки в свои. Они сели на скамью у огня – юная девочка-вдова, вся в черном, и блистательный молодой мужчина в мехах и отсвечивающих пламенем камина драгоценностях.
– Я приехал проститься, – тихо начал он. – Завтра я еду в Реймс готовить все к коронации.
Он пытливо и встревожено заглянул ей в глаза, словно боясь услышать нечто такое, что нарушит его планы. Но Мэри лишь улыбнулась.
– Почему вы говорите шепотом, Франсуа? Будущему королю Франции надлежит говорить во весь голос.
Хотя она понимала, отчего он таится. Маменькин сын прибыл в Клюни своевольно, не спросясь разрешения мамаши. Франциск несколько смутился и одновременно обрадовался её словам.
– Так вы не видите причин, по которым я мог бы не стать королем?
– Ни единой.
Мэри улыбалась. Она добровольно отдавала ему то, что могла попытаться оспорить. И опять Франциск чуть не обнял её. Ей было забавно видеть его сдержанность, и одновременно грустно.
– Ваши глаза так печальны, Мари. Хотя это и неудивительно, – герцог обвел взглядом её покой. – Ужасно! Черный цвет, черные драпировки, занавеси, кресла... Прости меня, Мари, тут я бессилен. Это этикет, обычай, закон, это надо вынести. Положение обязывает. Я ведь тоже живу с нелюбимой женой, вместо того...
Франциск умолк. Он ведь уже не помнил, когда последний раз посещал Клодию в опочивальне. А Мэри... Даже жалея её, он хотел, чтобы она осталась там, где находится.
– Так должно быть, Мари. Никто не сожалеет об этом больше меня, но с этим надо мириться. Я уеду, а вы останетесь. Мы оба должны поступать так, как от нас требует титул, все же остальное...
– Траур окончится, и я уеду, – холодно прервала его Мэри. – Это все, чего я хочу.
– Все?
Он вдруг склонился над ней.
– Зачем вам уезжать, Мари? Останьтесь во Франции, останьтесь со мной! Как король, я поддержу вас в этом решении. Генрих Тюдор не имеет над вами власти, пока вы находитесь в моей стране. Вы будете жить как королева, не нуждаясь ни в чем, в роскоши и почете, пользоваться даже большей властью, чем при Людовике! Вы станете подлинной королевой Франции, а не Клодия. И тогда мы сможем быть вместе! Если хотите, я подыщу вам для прикрытия богатого и родовитого супруга – моего кузена герцога Лоренского, например...
Она отшатнулась, и Франциск умолк, поняв, что сказал не то. Закрыв глаза, он тряхнул головой.
– Простите, Мари. Я просто не знаю, что вам предложить, лишь бы вы остались. Знаете, один итальянский прелат прислал ко двору на ваше имя дифирамб, уговаривая не выходить повторно замуж и жить в покое, наслаждаясь обществом ученых людей, и проявить себя как покровительница наук и искусства. Вы могли бы прославиться.
– Итальянский прелат? – переспросила Мэри. – Так мной ещё интересуются?
Ею интересовались, даже более, чем она могла предположить. В Европе эту вдовствующую королеву называли даже новой Пенелопой, руки которой добиваются множество правителей. Но ей не стоило пока об этом знать, и Франциск лишь повторил:
– Останьтесь со мной, Мари! Во Франции. Кто знает, может, Клодия не переживет родов, кое-кто предполагает и такой исход. И тогда... Если же вы уедете, то заберете с собой радость моего сердца... Мир померкнет для меня.
Как он говорил! Как лгал! Но Мэри уже достаточно знала его, чтобы понять это. И, главное, герцог сам верит в свою ложь. Ей даже стало жаль его. К тому же она понимала, что, если не поспешит уехать, если останется и станет известно, что она беременна...
– Я хочу, чтобы вы стали королем, Франсуа! – горячо и твердо сказала она.
Он поглядел на неё удивленно.
– Я благодарен, но...
Он вдруг умолк, прислушиваясь. Теперь и Мэри различила за дверью голоса, топот, и отдающий приказания голос Луизы. Она почти вбежала, запыхавшаяся, растрепанная, причем не одна: с ней были Монморанси, Бурбон, Тремуйль, даже престарелого кардинала Прие она привела с собой.
– Сын мой, Франциск, весьма похвально, что вы навещаете её величество в дни её траура. Однако вы забыли правила этикета – ни один мужчина, будь то даже король, не смеет навещать мадам Мари в одиночестве!
Конечно же, она поспешила привести с собой целую свиту, наверняка опасаясь, что застанет молодую вдову уже полураздетой, соблазняющей «невинного» Франсуа на ложе порока. Мэри едва смогла подавить улыбку. Царственно кивнув вновь прибывшим, она сделала знак, позволяющий им сесть, и повернулась к Франциску.
– Я внимательно слушаю вас, сир.
Он растерянно теребил подвески на нагрудной цепи.
– Так что я вам говорил?
Мэри решила воспользоваться ситуацией.
– Вы изволили дать согласие на мою просьбу, чтоб в штат вошли члены моей английской свиты. И сказали, что не против, если мне позволят гулять в саду внутреннего двора Клюни.
Он кивнул.
– Да, конечно. Я распоряжусь насчет вашей свиты. Всего две дамы – это мало для королевы. И, конечно, сад! Вам нужен воздух, Мари, вы так бледны.
– Но этикет... – начала Луиза.
– Мадам королева не будет общаться ни с кем, – прервал её сын, взглянув на мать почти сердито. Франциск был недоволен, что Луиза вмешалась в их свидание. – Она будет, как и прежде, жить в уединении, но воздух и прогулки просто необходимы для её здоровья. Она ведь не узница.
Потом они ещё немного поговорили о погоде и о коронации Франциска. Мэри спросила, не прибыло ли в Париж посольство от её брата. Нет, но Генрих Тюдор уже неоднократно писал, справляясь о сестре. Когда темы были исчерпаны, Франциск распрощался с ней, раскланялись и остальные.
Однако после ухода Франциска настроение Мэри несколько улучшилось. Она даже напевала что-то, перебирая струны лютни. Франциск по-прежнему добр к ней, по-прежнему влюблен, и он не даст её в обиду. Конечно, если она не станет мешать исполнению его честолюбивых планов. Но разве она не дала ему понять, что не желает стоять у него на пути? Да, она уедет, и... её рука замерла на струнах. Королева позволила себе расслабиться и помечтать. Да, она уедет, вернется в Англию, в Саффолкшир... Конечно, жизнь при дворе – это почести, блеск, развлечения, но также и интриги, слежка, предательство... Двор хорош лишь в небольших дозах. А в Саффолкшире она будет ездить верхом, принимать гостей, удить рыбу, выращивать травы, будет разгуливать в простой юбке и без корсажа – так удобнее бегать. О, какое бегать! Бегать она не сможет – она будет вынашивать беременность. И, конечно же, она выйдет замуж за Чарльза Брэндона. Ведь иначе и быть не могло, раз она ждет его ребенка! В эту минуту она не думала о ребенке, как о неприятности и обузе, а как о сыне Чарльза, и впервые ощутила мягкую нежность. Ребенок, маленькое дитя – о, это прелестно!..
На другой день к штату королевы прибавилась Анна Болейн.
– Остальная ваша свита уехала в Англию, – сообщила девочка, оглядывая мрачную обстановку королевы. – Я задержалась лишь потому, что мой отец все ещё посол при французском дворе, и жила у него.
Мэри поначалу страшно обрадовалась Анне. Как приятно слышать родную речь, как приятно увидеть хоть кого-то из своих! Она и не предполагала, что Анну к ней приставили как ещё одну шпионку: Луиза надеялась, что королева будет откровенна со своей соотечественницей, откроется перед ней. И перед девочкой Анной опять предстала задача не по летам – ей приходилось угождать своим новым покровителям, доносить о королеве, и в то же время сделать так, чтобы Мэри осталась расположена к ней и ничем не смогла опорочить её перед королем Англии, подданными которого были Болейны.
А Мэри так и забросала её вопросами. Что говорят о ней при дворе? Все ли уже признали Франциска королем, и когда прибудет посольство от Генриха? Знают ли уже, кто войдет в него? В конце концов, Мэри не сдержалась и в упор спросила её о Саффолке.
– Мне известно только, что герцог Саффолк по-прежнему пребывает в Кале, – потупясь, сказала девочка.
– В Кале? Значит, он на континенте? И значит, мой брат может именно его прислать во главе посольства?
Анна по-прежнему не глядела в глаза королеве. Она уже знала, что Генрих, узнав, что Франциск милостиво относится к Чарльзу Брэндону, решил, что именно он должен возглавить делегацию о заключении договора меж Англией и новым королем, а Франциск уже даже послал за Брэндоном своего верного Бониве. Но она не имела права пока говорить об этом. Её дед по матери герцог Норфолк не желал, чтобы Саффолк первым предстал перед Мэри Тюдор, вновь возродив тем самым слухи, будто Чарльз добивается сестру своего короля, а Генрих смотрит на это сквозь пальцы. Поэтому Норфолк при посредничестве королевы Катерины прислал в Париж другого посланника к Марии, некоего францисканского монаха Лэнгли. Об этом Анна и сообщила её величеству.
Мэри пожала плечами.
– Монах францисканец? Не понимаю, зачем, – и рассмеялась. – Думаю, щепетильная мадам Луиза не допустит его ко мне. Ведь пусть он и монах, но все же мужчина, а этой ящерице только и мерещится, что я соблазню любого, лишь бы забеременеть.
А пока она наслаждалась болтовней с Анной, пела с ней, прогуливалась по саду, с наслаждением вдыхая сырой зимний воздух. Анна ныла, что из-за сырого снега совсем промокли её башмачки и кайма на юбках, но Мэри лишь рассмеялась, запустив во фрейлину снежком. А так как Анна была бойкой девочкой и ответила тем же, то какое-то время, они весело бросались снегом, пока их не отвлекла вереница чинно идущих в часовню бернандинок. Мэри даже показалось, что затворницы тоже наблюдают за ними – по крайней мере, одна из послушниц далее приотстала, словно бы сделав попытку подойти. Заинтригованная, Анна сделала ей ободряющий жест и засмеялась, когда послушница, наоборот, ускорила шаги, удаляясь в молельню.
– Ни за что не хотела бы стать монахиней, – заметила фрейлина королеве. – Уйти из мира, лишиться внимания мужчин... какая, должно быть, скука!
По сути, Анна при королеве тоже вела жизнь затворницы. Конечно, Анна была свободнее, могла покидать Клюни, бегая за покупками для королевы. После смерти супруга Мэри осталось немалое состояние, и она могла позволить себе купить все, что угодно. А ещё ей остались драгоценности, множество сверкающих украшений, которыми Людовик так любил баловать юную жену. Порой Мэри перебирала их. Огромный бриллиант «Неаполитанское зеркало» – мерцающий, темно-серый, с бликами на изящных гранях... Он был как раз под цвет её глаз. А прекрасные жемчуга – совершенно круглые, отборные, с нежным лунным оттенком! Рубины, темные, но с огненным сиянием изнутри, а ещё сапфиры и изумруды в тонкой золотой филиграни, драгоценные колье, диадемы, кольца, броши. Их отблеск развлекал Мэри, она любовалась ими, порой даже забывая о мраке черной комнаты, о своем узилище. Казалось бы, за эти сокровища она могла купить все на свете. Но нет. Был ещё спорным вопрос, имеет ли она на них права, не заберут ли их у неё под предлогом, что они принадлежат французской короне.
Складывая украшения, Мэри краем глаза увидела Анну Болейн. Девочка, кажется, не дышала, не сводя глаз с этого великолепия. Сейчас, не видя, что королева наблюдает за ней, захваченная зрелищем отблеска драгоценностей, она не контролировала выражение своего лица. Без обычной игривой веселости, оно и не напоминало лицо подростка: напряженное, алчное, глаза так и горят.
Анна все же заметила, что королева смотрит на неё, и словно испугалась. Но тут же, очаровательно пожав плечами, улыбнулась.
– Какая роскошь! На что бы я только не решилась, чтобы иметь такие же.
И, спохватившись, склонилась к вышиванию. Мэри задумчиво смотрела на неё. Прелестная девичья головка, длинные ресницы, черные волосы, разделенные на аккуратный прямой пробор – сама невинность! Но у невинности имелась роскошная шапочка из бесценного китайского шелка, расшитая золотом и мелкими алмазами, с бархатки на шее свисала большая жемчужина в форме сердца, а в ушах мерцали гранаты, и такой же, но более крупный гранат сиял на броши в форме звезды, приколотой на корсаже. Мэри знала, что Анна Болейн очень любила украшать себя. Даже в замкнутом мире Клюни она то и дело наряжалась, украшая себя дорогими каменьями. Мэри как-то заметила, что драгоценностей у этой девочки поболее, чем у её прочих фрейлин, хотя по знатности рода и богатству Болейны уступали Дакрам и Греям. Откуда же все это? Мэри нравилась Анна, но её опасное положение и постоянная настороженность сделали её подозрительной. Ведь жалование Анны было не так уж велико, чтобы покупать столь ценные вещи, а её отец деньги тратил на коллекцию мебели, и Анна даже как-то жаловалась, что Томас Болейн совсем не помогает ей материально. И тем не менее она ежедневно меняла наряды и драгоценности.
– Откуда у вас сия дивная вещица? – как бы между прочим спросила Мэри, указывая на украшавшую корсаж фрейлины брошь с гранатом в форме звезды. – Дорогое украшение. Девочка смутилась и выронила моток пряжи, который скатывала в клубок.
– Мне лестно, что миледи заметила сию безделицу. Конечно, она не идет ни в какое сравнение с вашим бриллиантом «Неаполитанское зеркало», или с вашими жемчугами. А ваши рубины, такие алые, крупные...
Она словно тянула время, подыскивая ответ. Заметив испытующий взгляд королевы, Анна как можно беспечнее ответила, что получила брошь в подарок от некоего поклонника. Мэри отвернулась к огню в камине и задумалась. Кто, интересно, мог быть этим щедрым поклонником девочки-фрейлины? Флиртовать-то Анна умела, как взрослая, но, перебирая в уме тех, кого она видела в обществе мисс Болейн, Мэри неожиданно отметила, что эту девочку чаще всего замечала в обществе Гриньо. И это её настораживало. Гриньо слишком много знал. Откуда, интересно? Выследил ли он их с Брэндоном сам или ему помогли? Давнишняя история с Курносым, маленькой собачкой, которая, кроме королевы, признавала только Анну Болейн... Мэри зябко поежилась. И почему к ней приставили только Анну? В самом ли деле только потому, что на момент её просьбы видеть в своем окружении соотечественников только она одна осталась в Париже?
– Миледи, вы чем-то огорчены? – заискивающе заглядывала ей в глаза Анна. – Давайте я вам почитаю, это развлечет вас. Принесли новые книги – «Святой Грааль», «Изольда Печальная», «Галльские иллюстрации».
Мэри отказалась от чтения и попросила принести ей яблок. Сейчас это куда важнее. Настало время её месячных, и Мэри с надеждой посмотрела на серебряный ножичек, подававшийся к плодам. Ночью, как и раньше, спрятавшись за пологом, королева сделала на ноге надрез. Нервничая, она несколько переусердствовала – ранка болела и сильно кровоточила. И, хотя поначалу ей удалось всех провести, но именно глазастая Анна Болейн с недоумением спросила, отчего у миледи чулок в крови? Мэри как можно равнодушнее ответила, что просто ей сильно натерла туфелька. Мягкий башмачок из черной лайки на шнурках! Она увидела, что Анна поглядела на неё несколько странно, но ничего другого придумать не могла.
Однако дамы Нэвэр и д’Омон были просто счастливы. Похоже, пока ей удается их обманывать... Но Анна сделалась непривычно молчалива и задумчива. Мэри стала бояться её, не отпуская от себя ни на миг, боясь, что та поделится своими догадками с Луизой. Она ведь все примечает, эта маленькая интриганка! Мэри вдруг вспомнила, как её предостерегала против Анны Джейн Попинкорт. «Не очень доверяйте ей, – говорила она тогда. – Она слишком хорошо знает, в чем заключается её выгода». Что могли пообещать Анне Ангулемы? Да все что угодно! Неужели они переманили её на свою сторону? Анна ведь не дурочка, понимает, что зависит не только от Ангулемов, но и от Англии. Может, это только страхи? Анна Болейн... Что-то подсказывало Мэри, что эта малышка опасна.
– У вас ведь есть брат, Анна? – неожиданно спросила королева.
– Да, миледи. Его зовут Джордж. Он блестящий молодой придворный, и король Генрих приблизил его к себе.
– Вот-вот, Анна. Помните, что будущее вашей семьи зависит от благосклонности моего брата.
Анна так и подскочила, глаза её забегали.
– Миледи... Моя всемилостивейшая повелительница... Я не совсем поняла вас... Хотите, я принесу вам яблок? Белых и крупных нормандских яблок!
Теперь чуть не подскочила Мэри. Но все было гораздо проще: просто Анна, зная, что королева предпочитает эти плоды, хотела угодить ей.
Вечером Мэри повторила то, что и прошлой ночью. Благо почтенная д’Омон всегда засыпала, едва её голова касалась подушки. Мэри, вслушиваясь в её храп, осторожно положила на место нож и слизнула кровь на предплечье – она боялась, что кровь на чулке будет видна. Боже, от каких же мелочей она теперь зависела! Мэри чувствовала, как налилась и отяжелела грудь, по утрам у неё все чаще кружится голова и подташнивает. Пока ей удается это скрывать, но ведь за ней так следят. Обычно женщины сразу замечают, когда с какой-либо согрешившей случается беременность. Может, потому, что за ней так следят, они и просмотрели?
– Вы так бледны, мадам, – постоянно говорят обе её стражницы, опытные женщины, родившие на своем веку не одного ребенка.
Но они не хотят верить, что их худшим подозрениям суждено сбыться. Да они ни о чем и не догадываются. А вот Анна, скорее всего, знает. Собачка Курносый, который выдал её! Что стоило Анне пойти за псом? И сколько ещё Анна будет молчать? Мэри очень хотелось, чтобы неопытность девочки сыграла ей на руку, но ведь именно она, даже несмотря на свою неосведомленность в этом вопросе, первая заметила, что происходило с Лизи Грей. О Лизи королеве вспоминать не хотелось. Она помнила, чем все это закончилось, и боялась, что её принудят к тому же. Но пойти на такую мучительную и опасную операцию, как Лизи, она бы ни за что бы не смогла! Лежа в темноте, она под одеялом ощупывала себя. На первый взгляд, Мэри оставалась такой же тоненькой и стройной. Чуть больше, чем два месяца – она точно знала свой срок. Сколько же ей притворяться, затягиваться в корсет, бояться что-нибудь съесть из страха, что взбунтуется её желудок? Теперь она старалась принимать мало пищи, попросту боялась есть. Мэри выдержала почти месяц в заточении, а впереди ещё две долгих недели. Больше, чем две недели, чтоб скрывать это... это... это! О, Пречистая Дева, помоги ей справиться с испытанием, помоги встретиться с Брэндоном! Тогда все станет по-другому.
К ней наконец допустили присланного из Англии францисканца. Этот священник смотрел на королеву горящим взором фанатика. И какую же чепуху он нес! Якобы ей следует опасаться герцога Саффолка, что Саффолк вместе с канцлером Булей сатанисты, поклоняются Люциферу, с помощью темного покровителя навязывая свою волю доброму королю Генриху. Поэтому Марии Тюдор всячески следует остерегаться их, особенно Саффолка, который добивается свидания с её величеством. Францисканец говорил с гневом и уверенностью, но опешил, когда королева вдруг зашлась звонким счастливым смехом. Чарльз добивается встречи с ней! Он придет, он спасет её! И Мэри вдруг закружилась по комнате, приплясывая моррис-данс. Священник ушел, смерив её негодующим взглядом. А Мэри смеялась и пела. Ей давно не было так хорошо.
Но потом случилась беда. Бедой стал рыбный суп, с которого с торжественным видом сняла крышку над супницей баронесса д’Омон. Мэри ощутила запахи специй, жира, разваренной рыбы... и животе её что-то сошлось в ком, рванулось. Она еле успела зажать рот салфеткой. Несколько бесконечно долгих минут она боролась с приступом тошноты, потом, словно сквозь туман, увидела испуганные лица д’Омон и Анны. Наконец она смогла с трудом вздохнуть.
– Какая гадость! Как это можно есть? Принесите мне что-нибудь не столь дурно пахнущее. Анна, вы что забыли, что я не переношу запах вареной рыбы?
Напрасно она притворялась. Мэри понимала, что сегодня же обо всем донесут Луизе. Вечером она вышла в сад и, стоя в талом снегу, почти с наслаждением ощущая холод. Вот она и попалась. Что теперь ей делать? Оставалось по-прежнему все отрицать, притворяться. Поверят ли ей? Теперь она в этом сомневалась.
Вечерело. Мэри смутно видела силуэт тучной Нэвэр, наблюдающей за ней из-за колонны сводчатой галереи. Анны и д’Омон не было – обе исчезли сразу после обеда. Она знала, куда они ушли, и с минуты на минуту ожидала появления Луизы Савойской. Под ногами хлюпала вода. От её холода не спасали даже деревянные сабо, которые Мэри одевала поверх башмачков. Сыро, туманно, серо... безнадежно. Ударил колокол, и в тусклой вечерней мгле она увидела вереницу бернандинок, попарно шествовавших в молельню. Ей тоже следовало бы молить небо о помощи, но она уже не надеялась на помощь. Её обследуют и все узнают. И, спасите святые угодники, что с ней сделают? Почти машинально королева приблизилась к железной решетке и взялась за её холодные прутья. Они были высокие, из кованого железа с остриями наверху. Не перелезть, не сбежать. Уныло бил колокол.
Она не заметила, когда последняя послушница отделилась от вереницы и, скользнув за кустами, приблизилась к ней. И только когда та предстала перед королевой, и её теплые ладони легли на её обхватывающие решетку пальцы, Мэри увидела вблизи знакомое улыбающееся лицо под светлым клобуком и родинку в уголке губ.
– Мэри! Я давно знала, что ты здесь. Потом несколько раз видела с этой Болейн. О Матерь Пречистая!.. Мэри, что с тобой?
Джейн Попинкорт! Послушница в монастыре бернандинок! Мэри вдруг зарыдала. Джейн говорила что-то, ласковое, утешительное, оглядываясь, видимо опасаясь, что её хватятся. Это движение словно заставило Мэри очнуться. Она тоже быстро оглянулась туда, где за стволами деревьев на возвышении маячила объемистая фигура дамы Нэвэр. Заметила ли та что-нибудь?
– О, Джейн! Беги! Беги ради меня! Найди Брэндона... найди хоть кого-нибудь. Я беременна от Чарльза! Они уже знают, они убьют меня, что-нибудь сделают со мной! Спаси меня, Джейн!
Мэри бормотала признания быстрым, срывающимся шепотом.
– Спаси меня, Джейн. Пока не поздно... Молю тебя!
Увидев, как расширились глаза подруги, королева стала ловить её руки, сжимая их и орошая слезами.
– Ваше величество! – раздался издали голос Нэвэр. Мэри отшатнулась от решетки. Почувствовав, что Джейн все ещё стоит на месте, она оглянулась.
– Ради самого неба, Джейн!.. Помоги мне!
Королева медленно пошла прочь. Заметила ли что-нибудь надзирательница? Оглянувшись ещё раз, она увидела, что Джейн уже нет на месте.
Мадам де Нэвэр спешила к ней, хлюпая по лужам среди снега, подозрительно оглядываясь.
– Вы с кем-нибудь разговаривали, мадам?
Мэри ответила достаточно ровно:
– С деревьями и камнями. Что вы несете, почтеннейшая?
Та, похоже, поверила, согласно кивнув огромным капюшоном.
– Не угодно ли вашему величеству вернуться? Прибыла госпожа Луиза. Она желает переговорить с вами.
Шлейф плаща Мэри вдруг показался ей на удивление тяжелым. Медленно, как старуха, она стала подниматься по винтовой лестнице.

Глава 9

Февраль 1515 г. 
Из Реймса Франциск поехал в Найон, где принял послов из Австрии, Нидерландов и Англии. Посольство из Англии возглавлял герцог Саффолк, и Франциск приветливо встретил его.
– Вы-то никогда не сомневались, что я стану наследником Людовика? А, женамутье? – игриво спросил он у Брэндона.
О том, как оставил его в Амбуазе, будущий король предпочел не упоминать, однако встрече, похоже, был искренне рад. Именно это расположение Франциска к Саффолку и повлияло на то, что последнего выбрали главой делегации. Сам Вулси настоял на этом, указав Генриху, какие можно извлечь преимущества из добрых отношений, установившихся меж Чарльзом Брэндоном и Франциском I, как уже вся Европа именовала нового короля. Хотя в одну из обязанностей посла входило договориться о возвращении на родину Марии Английской, и находились те, кто указывал королю на щекотливость подобного поручения Брэндону. Но Генрих VIII все же пошел на это. Ведь, кроме того, что герцогу Саффолку надлежало обсудить тему возвращения вдовствующей королевы, ему также вменялось в обязанности решить и целый ряд других дипломатических вопросов: возобновить договор меж Англией и Францией, заключенный ещё Людовиком XII, и уговорить Франциска поддержать претензии Генриха на Кастильское наследство Катерины. Наиболее же щекотливым в переговорах считался вопрос об огромном вдовьем пансионе Мэри, возвращении Англии её приданого и драгоценностей. Как Брэндон и опасался, именно по этому вопросу возникли трения. И, хотя Франциск твердил, что на многое готов для своего дорогого друга «женамутье», однако отдавать Англии такое богатство явно не собирался. Однако, не желая сразу ответить отказом, герцог предпочел отложить разговор на будущее, вместо этого предложив Чарльзу поехать с ним в Компьен, куда прибыли представители эрцгерцога Карла Австрийского.
– Этот Габсбург страстно жаждет заполучить руку нашей красавицы Мари, – доверительно произнес он, наблюдая, как застыла улыбка на лице Брэндона. – И хотя, как король Франции, я имею право распоряжаться судьбой моей «милой тёщи», смею заверить, что её брак с Габсбургом не входит в наши планы. Даже наоборот, я решил предложить Карлу руку моей свояченицы, малышки Рене де Валуа. Принцессе, конечно, всего четыре года, но что стоит Карлу обождать, пока она подрастет? Ведь известно, что сей герцог совсем не интересуется прекрасным полом, а куда охотнее проводит время со своими монахами и советниками. Но Рене я ему все же предложу. Надо же устраивать судьбу этой обезьянки! Так что, милый женамутье, отложим все дела до приезда в Компьен. А уж мы там повеселимся! Будут балы, маскарады, фейерверки. Сколько красивых женщин мы там встретим! Смею заметить, что и ваша красавица Жанна будет там.
Франциск хитро подмигнул ему. Но Брэндона совсем не интересовала встреча со случайной любовницей. Куда более его волновала участь Мэри, и он просил Франциска устроить ему встречу с вдовствующей королевой. Но тот даже руками замахал: куда там! Мадам Мэри должна провести в уединении все дни положенного траура. К ней никого не допускают, он сам только раз осмелился потревожить её, но это сразу же вызвало кривотолки и нарекания. Нет, нет и ещё раз нет! И Брэндон был вынужден сопровождать нового короля в Компьен.
А там уж действительно веселились! Франциск хотел показать всем, с каким размахом он будет править. В его распоряжении имелась целая страна, полная казна, блестящий двор...
Длинный готический зал Компьенского замка блистал огнями, на всей его протяженности были расставлены накрытые столы. Вокруг них уже томились в ожидании придворные, силуэты которых, казалось, множились из-за вытканных ярких фигур на гобеленах за ними. Слуги, одетые в ливреи дома Франции, начали разносить кушанья, а с верхней галереи раздавалась приятная негромкая музыка.
Брэндон стоял подле Бониве, усиленно делая вид, что с интересом слушает его. Бониве указывал ему на очень красивую брюнетку с яркими синими глазами:
– Её зовут Франсуаза де Фуа, мадам де Шатобриан. Она только недавно прибыла с супругом из Бретани и сразу же очаровала короля. Но у красавицы весьма ревнивый супруг, да ещё трое неотесанных братьев, мало расположенных помочь Франциску сблизиться с мадам Франсуазой. Но Франциска эти преграды только распаляют. Знаете, что говорит один из законов любви: «Если любовник добился с трудом успеха у женщины, это ценнее, чем добиться успеха с легкостью». О, эти законы любви старых времен странствующих трубадуров и прекрасных дам! Наш молодой король хочет возродить это славное время. Настоящий вельможа теперь должен быть веселым, щедрым, одаренным; совершая подвиги на турнире и полях сражений, он должен оставаться утонченным кавалером, играть на лютне и писать сонеты даме сердца. А главное, быть искусным любовником, постигшим все тонкости науки нежной. Поэтому наш король так и стремится, чтобы при его дворе блистали прекрасные дамы. Женщины, как можно больше прекрасных женщин – вот кто может любовью возвысить рыцаря!
Мысли Брэндона витали далеко, но все же он заставлял себя отвечать, поддерживать эту светскую болтовню.
– Но как же тогда быть с утверждением, что «глупец тот, кто спешит и поминутно меняет свои привязанности»?
Это уже был камень в огород Франциска, но Бониве не принял это к сведению, легко рассмеявшись.
– О, милорд Саффолк так хорошо осведомлен в науке нежных законов! Тогда, сударь, я напоминаю вам ещё одно предписание: «Ничто не запрещает мужчине быть возлюбленным двух женщин, как и женщине – любить двух мужчин».
– И этот закон, несомненно, станет при дворе Франции главенствующим, – лукаво ответил Брэндон.
Какая скука! Он едва переносил эти светские рауты. И это он, опытнейший царедворец и интриган!.. Но сейчас его волновало другое: как поскорей уладить переговоры и увезти свою Мэри.
Зазвучали фанфары. Появился Франциск – блестящий вельможа в черном (при дворе ещё носили траур по Людовику XII). Но на роскошном одеянии Франциска было нашито столько жемчуга и драгоценных камней, что ткань напоминала собой звездное небо. Черный плоский берет был украшен полоской нежного лебяжьего пуха, а в прорезях широких рукавов и штанов виднелось тонкое полотно белья столь ослепительно белого цвета, что оно казалось голубоватым. Держался Франциск как истинный король, величаво и изящно; его узкие темные глаза сверкали. Поравнявшись с мадам Шатобриан, он замедлил шаги. Красавица скромно потупилась и присела в реверансе.
– Ставлю свою голову против одного су, что Франциск переспит с ней ещё до коронации, – шепотом заметил Бониве.
Прием тянулся бесконечно. Франциск пару раз подзывал Брэндона, заговаривая с ним о Генрихе VIII. Он давно наблюдал за блистательным двором молодого короля из-за Ла-Манша, и теперь подробно расспрашивал его об обычаях, царящих там. Чарльз тут же воспользовался предлогом, чтобы коснуться важной темы. Ведь его Генрих завоевал Турнэ, и необходимо, чтобы новый король подтвердил право владения англичанами города во Франции.
Но Франциск не хотел сегодня говорить о политике. Он поднял руку.
– Все, никаких дел! Мы будем говорить о любви, ибо она одна вечна и чего-то стоит. Руки прочь от любви! Несчастливы только дураки. А что такое счастье, как не удовлетворение любовной страсти?
Брэндону все это стало надоедать. В последнее время он, острослов и бахвал, умевший всегда оказаться одной из центральных фигур, был замкнут и печален, отнесясь к услужливо подосланным к нему красивым леди с вежливым равнодушием. Чарльз был благодарен чуткости Бониве, который, видя настроение своего английского приятеля, увел их от него. Он стоял одиноко в нише окна, наблюдал, как двор веселят остроты любимого шута Людовика XII, а теперь Франциска I, горбуна Трибуле. Потом придворный поэт продекламировал свою поэму на религиозную тематику, но с модными сочетаниями христианских и языческих мотивов: так, Диана, Юнона и Эол оказывали услуги Божьей Матери, а Меркурий присутствовал на проповеди Иоанна Крестителя. Когда начались танцы, Брэндон незаметно ушел. У дверей в свои покои увидел, как его оруженосец Гэмфри Вингфрильд беседовал с каким-то молодым человеком в одежде торговца, но сразу оставил его, увидев герцога.
– Это мой друг из Саффолкшира Боб Пейкок, – объяснил он, помогая Брэндону снять золотую цепь и пояс и укладывая их в шкатулку. – Его отец – известный торговец шерстью. Правда, сейчас они расширяются и решили приторговывать ещё и французским винам. Боб возвращается от отца, который недавно купил себе дом в Париже. Когда-то мой приятель был безумно влюблен во фрейлину леди Мэри Джейн Попинкорт... Он и сейчас ещё сохнет по ней, и спрашивал, не известно ли мне, где она сейчас. Ведь её роман с герцогом Лонгвилем уже в прошлом.
Брэндон тоже припомнил Боба Пейкока. Гэмфри, Боб и «гусенок» Илайджа когда-то были бессменными поклонниками Мэри в период её пребывания в Хогли Кастл. Потом Боб увлекся Джейн, Гэмфри при помощи Брэндона стал делать карьеру, а Илайджа... Гусенок погиб. Из всей троицы он оказался самым влюбленным в Мэри, поэтому и погиб.
Брэндон отпустил Гэмфри, и лег, не раздеваясь, на кровать. В небольшой полутемной комнате, затянутой голубым сукном с французскими лилиями было тихо. Мягко светились угли в жаровнях, пахло воском... Закинув руки за голову, Брэндон глядел на толстую восковую свечу на коварной подставке, которая для определения времени была поделена на равные промежутки черными черточками с изображением латинских цифр, обозначающих часы. Сейчас свеча догорела у цифры X. Достаточно поздно, чтобы он мог позволить себе не возвращаться в банкетный зал. Оттуда порой долетали звуки музыки, смех. Новый король веселился. Он был счастлив, он достиг того, чего хотел, и вновь был влюблен, выставляя свое увлечение напоказ, и никто не считал это предосудительным. После нудного царствования Людовика XII все с головой кинулись в развлечения и любовные похождения, тем более что сам Франциск задавал этому тон. Хотя, может, это просто тактика – показать себя этаким беспечным юнцом, в то время как сам, не покладая рук, готовит армию к походу на Италию. Брэндон смог разузнать, что приготовления в самом разгаре и, поскольку Франциск готовится к новому походу на юг, то будет крайне заинтересован подстраховать себя с севера, то есть со стороны Англии. Значит, он примет все условия мирного договора с Генрихом VIII, и ему, Брэндону, не следует уступать ни по единому пункту соглашения. Но из-за этого опять выйдет задержка! А все, чего сейчас хотел Чарльз, – это скорее забрать Мэри. Он писал об этом Вулси, но тот прежде всего беспокоился о сохранности вдовьего наследства королевы, которое должно вернулось в казну Англии. Брэндону приходилось ждать и мечтать о встрече с Мэри. Только о встрече... Он понимал, что будущего у них нет, но хотел хотя бы увидеть её. Королеву же по-прежнему держали в полной изоляции. Таков обычай – отвечали ему, но Чарльз все равно беспокоился о ней. Хорошо ещё, что Франциск столь увлекся этой дамой из Бретани. По крайней мере, теперь он оставит Мэри в покое. Хотя, зная любвеобильную натуру молодого короля, можно было предположить, что его хватит на всех, и от этой мысли Брэндону становилось совсем не по себе. Мэри там одна – маленькая девочка на попечении людей, откровенно враждебных ей. И если только Франциск изъявит желание, она окажется перед ним беззащитна. Но с другой стороны...
Брэндон тяжело вздохнул и накрыл лицо согнутой рукой. С другой стороны, кто знает, может, Мэри и сама не против ухаживаний молодого короля? Он ведь не раз замечал, какой оживленной и кокетливой становилась Мэри в присутствии Франциска. Но тогда его с Мэри связывала их любовь, их близость. Брэндон чувствовал, что имеет на неё право, словно являлся едва ли не её мужем. Впрочем, в библейском смысле он и был ей мужем, и чувствовал её полную и безоговорочную преданность. Но теперь он опорочен в глазах Мэри, ей наверняка все известно о его отношениях с Жанной. Как она восприняла это? Не послужило ли её горе тому, что она с охотой приняла внимание Франциска? Что было между ними? Почему у Франциска так загораются глаза, когда кто-то при нем упоминает Мэри Английскую?
Брэндон ревновал. Он знал, как чувственна и жадна до ласк Мэри Тюдор – ведь он сам разжег в ней это пламя. А Франциск слыл лучшим любовником при дворе... И вновь Брэндон ощущал смятение и боль. А тут ещё наказ от Генриха: узнать, какие планы у нового короля Франции относительно его сестры. Если Франциск так затягивает вопрос с её приданым, то нет ли у него видов на Мэри? Конечно, он женат, и Клодия ждет ребенка... Но у Клодии слабое здоровье, говорят, что беременность она переносит крайне тяжело, а смерть женщины во время родов не самая неожиданная вещь на свете. Кто знает, не пожелает ли тогда Франциск вновь одеть корону Франции на хорошенькую головку Мэри Английской? «И будет ли она противиться этому?» – спрашивал себя Брэндон. Но зачем ему так изводить себя? Мэри для него потеряна в любом случае. Не Франциск, так Карл Габсбург, не Карл Габсбург, так император Максимилиан. Мэри всегда была недосягаема для него, а он просто глуп, что не может заставить себя не думать о ней. Просто глуп, что так тоскует... так волнуется. Похоже, он не заметил, когда заснул. Очнулся Чарльз оттого, что Гэмфри сильно тряс его за плечо.
– Милорд, очнитесь! Выслушайте меня, милорд.
Брэндон протер глаза. Свеча с делением часов почти догорела – расплавленный воск уже подходил к отметке XII. Скоро полночь. Откуда-то по-прежнему долетали звуки разудалой музыки.
– Милорд, мне необходимо вам кое-что сообщить, – взволнованно произнес Гэмфри.
С чего бы это этот беспечный шутник так волновался? Брэндон поглядел на него с интересом.
– Я слушаю.
– К вам прибыла монахиня... Господи, что я говорю... Послушница... О, нет. Это Джейн Попинкорт. Та самая, о которой справлялся Боб Пейкок, и она в одеянии послушницы ордена бернандинок. Но не это главное. Она прибыла к вам тайно и спешно. Видели бы вы её: вся в грязи, растрепанная, говорит, что ехала верхом и загнала лошадь. Да и сама она еле держится на ногах. Джейн умоляет меня провести её к вам и утверждает, что у неё дело чрезвычайной важности, хотя я и сам это понял. С чего бы это щеголиха Джейн вдруг довела себя до такого состояния? Не иначе как что-то стряслось. Его волнение передалось и Брэндону. Неожиданное появление Джейн было необычно, когда же Брэндон увидел её, то заволновался ещё сильнее. Джейн явно очень утомилась – она заснула, сидя в кресле, не услышав даже, как они вошли. Выглядела она и в самом деле странно: подол платья разорван в двух местах, башмаки, плащ, даже пояс были забрызганы грязью. Обычно кокетливо уложенные волосы сейчас растрепались и кое-как свисали вдоль бледных, тоже испачканных, щек, от одежды разило конским потом, полы плаща были в рыжих пятнах пены...
Брэндон удивленно переглянулся с Гэмфри. Тот, словно поняв вопрос, кивнул.
– Её лошадь пала где-то в паре лье от города. Остаток пути она проделала пешком. Гм... Ночью, одна. Прислуга в Компьенском дворце приняла её за нищенку и не впускала. К счастью, я выходил поболтать с одним приятелем из свиты сэра Бониве, и она окликнула меня на саффолкширском диалекте. Знаете, когда вас во Франции кто-то зовет на наречии родины... Короче, я вышел и сначала ушам своим не поверил, когда она назвала себя. От усталости Джейн едва не плакала, и все молила препроводить её к вам. Ну, я и привел, через чёрный ход. Через главный меня с ней не пропустили бы, а так никто и не заметил. Ишь, уснула. А до этого торопила меня, едва не ударила, когда я сам начал расспрашивать её. Похоже, дело и в самом деле важное.
Брэндон сам понимал, что Джейн ни с того ни с сего не совершила бы ночью такое путешествие, доведя себя до полного изнеможения. Он осторожно потряс её за плечо, назвав по имени. Она вздрогнула, тут же очнувшись. В первый миг девушка смотрела на него, словно не узнавая, а потом, подскочив, затараторила, что ей надо сообщить ему нечто важное и секретное, осторожно косясь на Гэмфри. Тот почувствовал себя задетым, с независимым видом скрестив руки на груди. Разве он ей не друг, разве не он привел её? Но оруженосец вынужден был подчиниться, когда Брэндон попросил оставить их одних.
– Ну, мисс Попинкорт... гм, не знаю, вправе ли я величать вас этим именем теперь, когда вы решили удалиться в монастырь. Но, в любом случае, я к вашим услугам.
– Милорд Саффолк, ради всего святого, помогите Мэри. Она в беде. Она беременна... От вас, сэр.
Мучительно долгую минуту он не мог вникнуть в смысл её слов. А потом все понял и замер. Такого ужаса он не испытывал ни разу в жизни. Глаза его вдруг словно утратили силу видеть, вся кровь прилила к сердцу, а тело стало холодным, как у мертвеца. Но постепенно он стал приходить в себя, различив взволнованное лицо Джейн.
– Сэр, ради Бога! Она ведь надеется на вас, она послала меня к вам.
– Что я могу?! Я не в силах помочь, – выдавил он из себя. Глаза его наполнились такой болью и страхом, что Джейн в первый миг попятилась. Но потом кинулась к нему и, схватив за меховые отвороты камзола, сильно тряхнула.
– Что вы можете?.. По крайней мере, вы нашли способ, как переспать с ней. О, эти мужчины!.. Напакостят – и в сторону. Что он может? Что могла я, когда она рыдала и просила меня помочь ей? А я, в отличие от вас, была затворницей в монастыре, но все же нашла предлог, как покинуть его. Более того, чего мне стоило пойти к мадам Лонгвиль и, унижаясь, просить её дать мне лошадь и средства, чтобы покинуть Францию? Боже, что я ей только не плела! В конце концов, я уломала её, и я здесь. А он только – что я могу! Не будьте же последним негодяем, Чарльз Брэндон! Делайте что-нибудь! Сообщите её брату-королю, учините скандал при дворе, объявите, что Франциск не король, раз Мэри Английская в тягости. Ведь всегда найдутся такие, кто пожелает поверить в это.
– Ангулемы могут доказать, что её ребенок не от Людовика, – вяло произнес Брэндон. – Ведь тут и так ясно, что он не от старого короля. Более того, они попросту погубят её, если станет что-то известно.
– Но они ведь и так уже знают...
Брэндон резко повернулся к ней.
– Знают?!
И опять этот безграничный ужас в его глазах! Джейн молча кивнула. Непроизвольно страх Брэндона передался и ей. Её решимость куда-то делась, и ей тоже стало казаться, что выхода нет. Она расплакалась. Брэндон какое-то время стоял, сжав кулаками виски, и слегка покачиваясь.
– Мне надо... надо подумать.
Джейн жестко взглянула на него.
– Только не слишком долго думайте, сэр. Помните, что Мэри Тюдор в их руках. Луиза Савойская держит её под присмотром, а она не та женщина, чтобы долго тянуть там, где дело касается её сына.
Спотыкаясь, Брэндон вышел. Он заметался по своему покою, по привычке машинально щелкая пальцами. В голове проносились отрывочные, путаные мысли. Он заставил себя собраться.
За ромбами оконного переплета виднелись огни продолжающегося празднества. Франциск I веселился, и вся Франция ликовала вместе с ним. Знает ли он, что из-за Мэри его права на трон могут пошатнуться? В любом случае, он уже почувствовал себя королем, к его коронации все готово, и он ни за что не решился пойти на попятную. Даже ради красавицы Мэри Тюдор, в которую якобы влюблен... как и во многих других красивых женщин. Более того, когда он поймет, что она может стать угрозой его положению... Об этом было страшно подумать. У Франциска в руках сейчас реальная власть, и он может попросту велеть избавиться от Мэри. Придумать какой-либо благовидный предлог, несчастный случай. Даже не столько он, сколько его мать. О, мадам Луиза – вот уж настоящая волчица! Брэндон вновь зашагал по комнате. Свеча догорела, помещение освещалось только отсветом угольев жаровен по углам, но и они постепенно стали меркнуть. Похолодало, но Брэндон словно не замечал холода и мрака. Мрак гнездился только в душе. Итак...
Конечно, он мог сообщить Генриху и другим европейским дворам, что вдова Людовика XII в тягости, но спасет ли это её? Он понимал, что вряд ли. Франциск – уже признанный король и, даже если откроется положение дел, даже если предположить, что это повлечет за собой смуту, то сила всегда у того, кто у власти. Что же до иноземных держав, то вряд ли они захотят начинать вооруженное вторжение ради сомнительной беременности вдовы Людовика. Даже Англия трижды подумает, прежде чем объявлять войну. Что же за это время будет с Мэри? Скорей всего, от неё избавятся, чтобы прекратить все сомнения.
Брэндон растерялся. Был, правда, ещё один шанс. Он может во всеуслышание сказать, что был любовником королевы Франции и она беременна от него. Конечно, это позор, и он лишится всего, чего достиг. Но спасет ли он этим Мэри? Он отчетливо вспомнил, о чем говорила с ним когда-то Луиза Савойская: прелюбодеев такого уровня не ждет ничего, кроме смертной казни. Но допустит ли это Луиза? Зачем ей начинать царствование сына с подобного прецедента, если все можно сделать тихо и пристойно? Никто и не узнает ничего. Может, стоит попробовать договориться с Луизой и принять на себя позор в обмен на жизнь Мэри? Пока он видел в этом единственный выход. Но, правда, существовал ещё один. Безрассудный, нелепый, рискованный. И все же Брэндон решился именно на него. Тайно собрав всех членов своей свиты, он заявил, что немедленно должен отбыть, они же должны отвечать всем, что герцог Саффолк срочно уехал в Кале, очень спеша в Англию. А они пока пусть начнут распространять слух, что Франциск не сможет быть королем, ибо Мэри Тюдор ждет ребенка. Брэндон не обращал внимания на то, как вытянулись их физиономии, и говорил, говорил, говорил... Чарльз объяснял, что необходимо, дабы слух шел снизу и распространился как можно шире. Чем больше людей будут знать об этом, тем более спорными окажутся права Франциска на престол, и тем меньше шансов незаметно убрать королеву. Ведь по закону Франциск не может короноваться, пока Мэри во всеуслышание не заявит, что не носит под сердцем будущего дофина.
– Зачем вам это нужно, сэр? – удивленно спросил один из членов свиты. – Неужели Мэри Тюдор и в самом деле...
Брэндон жестом остановил его.
– Делайте, как велено. Я же немедленно уезжаю. И если через какое-то время не вернусь с её величеством... то не вернусь больше никогда.
Все были взволнованы и заинтригованы, Чарльз вышел, не давая никаких пояснений. Во дворе его уже ожидал Гэмфри Винтфильд с несколькими вооруженными людьми из английской охраны. Было решено, что из Компьена они выедут в направлении моря, но затем свёрнут и, объезжая город, поскачут в Париж. В Париже им необходимо будет где-то остановиться, не вызывая подозрений и, возможно, придется скрываться несколько дней. Гэмфри, уже знавший, что им предстоит, и скорее возбужденный, чем встревоженный, напомнил своему господину, что отец его друга Боба Пейкока недавно купил дом на окраине Парижа, в предместье Сен-Сюплис. Этот вариант вполне подходил.
Брэндон увидел, как его слуга Льюис вывел через боковой вход Джейн. Выплакавшись, девушка немного поспала. Это было хорошо – ей требовалось набраться сил.
– Как вы себя чувствуете мисс Попинкорт? Сможете выдержать ещё одну скачку? Мы едем в Париж.
Во мраке она несколько минут вглядывалась в его лицо.
– Что вы задумали, Брэндон?
И также в темноте, в которой не было видно его лица, глухо прозвучал его ответ:
– Хочу попробовать совершить невозможное. Похитить вдовствующую королеву. Отель Клюни со стороны улицы Сен-Жак казался неприступным. На ночь на воротах опускалась решетка, на зубчатой стене через равные промежутки времени сменялась стража. Другое дело – монастырь бернандинок. Его тоже окружала стена, но он фактически не охранялся. Обо всем этом Чарльзу Брэндону сообщили его люди, тщательно обследовавшие каждую пядь вокруг Клюни и его окрестностей. И Брэндон пришел к выводу, что если и можно будет проникнуть в особняк, то только через монастырь.
Вечером он разбудил Джейн, которая после обратной дорога в Париж чувствовала себя совсем разбитой и проспала целый день. Правда, к вечеру она чувствовала себя лучше, а то, что она находилась под кровом Пейкоков, и отец Боба оказал ей теплый прием, привело её даже в возбужденное состояние. Брэндон более подробно посвятил Джейн в свой план. Правда, план был несколько спонтанным, сумбурным, но, зная, в какой опасности Мэри, он не мог откладывать это дело в долгий ящик. Чарльз утешал себя тем, что в истории уже бывали прецеденты с похищениями королев. В двенадцатом столетии королева Матильда Анжуйская совершила побег из замка в Оксфорде, и в том же веке королева Элеонора Аквитанская сбежала от своего мужа Генриха П... И все же Брэндон понимал, как опасно то, что он задумал, и чем это может обернуться как для него, так и для Мэри. Но хуже, чем сейчас, быть уже не могло – по крайней мере, для Мэри. Поэтому он решил рискнуть, ведь в том, что Мэри оказалась в беде, была и его вина. Как, впрочем, и короля Генриха, и канцлера Булей. Но они находились далеко, а Мэри помощь необходима прямо сейчас! К тому же Брэндон во всем случившемся больше всего винил себя и свою неуемную страсть к Мэри... свою похоть, поэтому и возложил на себя самую опасную и трудную работу. Он понимал, что столько раз предавал Мэри, столько отказывался от неё, что сейчас, когда ей угрожала опасность, просто не мог поступить иначе. Его план был крайне прост: им надо постараться похитить её из Клюни, спрятать на время в Новом доме Пейкока, а когда первый шум утихнет, пробираться посуху во владения Маргариты Австрийской в Нидерланды, откуда уже не составит труда переплыть по морю в Англию. Он даже подумывал обратиться за помощью к Томасу Болейну, но это было опасно. За послом наверняка следят. И хотя его дочь сейчас состоит при Мэри, и Брэндон даже подумывал выйти на Анну, чтобы заручиться её поддержкой, но он понимал, что та слишком молода, чтобы впутывать её в это дело. К тому же Джейн недолюбливала Анну, попросту не доверяя ей, да и у Брэндона остались не самые приятные воспоминания о «маленькой ябеде».
Поэтому они решили более никого не вмешивать в это дело и рассчитывать только на собственные силы. Брэндон попросил Джейн поточнее обрисовать ему внутреннее расположение особняка Клюни, а также провести его тайно в сад монастыря и показать, где содержат вдовствующую королеву. Если им повезет и они смогут выбраться оттуда, то у Сорбонны их будут ожидать его люди, и они укроются в Париже, где среди его миллионного населения не так-то просто будет обнаружить беглецов. Джейн понимала, что многое в этом плане несовершенно, многое рассчитано на удачу, но она уже ввязалась в эту историю и не могла отказаться. К тому же ей требовалось только провести Брэндона в монастырь, а дальше вся ответственность лежала на нем одном.
Вечером, когда от резкого потепления Париж окутался дымкой тумана, они с Брэндоном, миновав лабиринт узких улочек со стороны холма Святой Женевьевы и обходя ограды городских аббатств, подошли к обители бернандинок. Заходить они решили не с главного входа, а через боковую калитку, выходившую в тупик. Этим входом пользовались редко, и обычно здесь дежурила одна из послушниц, которая дремала, перебирая четки, или вязала носки для бедных. Именно сюда и подошла туманной февральской ночью послушница Джейн. Брэндон в мягкой обуви и черной одежде почти слился с темнотой, прижавшись к поросшей плющом стене подле двери. Издали за ними наблюдали его люди, придерживающие лошадей в поводу.
На стук Джейн в тяжелой двери приоткрылось зарешеченное окошко, мелькнул слабый свет.
– Кто здесь, во имя Пречистой Девы? – раздался старческий голос.
Джейн назвала себя. Послышался лязг открываемых нескольких засовов, и дверь слегка приоткрылась, чтобы пропустить послушницу.
– Долго же ты отсутствовала, сестра, – заворчала старушка-привратница. – Мать-настоятельница будет недовольна. Говорила на денек уйдешь, а сама... Э, что ты наделала, девушка! Как ты неосторожна! Ты погасила сквозняком мою свечу. Да дверь-то закрой!
Джейн повиновалась, но пока старая послушница искала кресало и трут, чтобы зажечь свечу, Брэндон быстрее тени проскользнул внутрь и, прокравшись по коридору до поворота, под лестницей обождал мисс Попинкорт, отвлекавшую привратницу. Потом он услышал голос Джейн, которая просила, чтобы привратница не беспокоилась и не провожала её, дескать, она сама пойдет с объяснениями к настоятельнице. Дойдя до лестницы, девушка в темноте нащупала руку Брэндона и увлекла егоза собой. Он только дивился, как она хорошо ориентируется во мраке среди этих путаных переходов. Дверь налево, лестница, поворот, дверь направо, опять лестница... Брэндон старался запомнить расположение переходов, надеясь возвращаться здесь же, но уже с Мэри. Наконец Джейн отворила очередную дверь, и они оказались в сыром туманном дворике со спуском в сад. Джейн подвела своего спутника к небольшому сарайчику у стены, в котором хранились садовые принадлежности. Буквально в нескольких шагах от него высилась высокая кованая решетка, отделявшая монастырь от сада Клюни. Брэндон с сомнением оглядел эту преграду: железные прутья с остриями наверху наподобие пик, высотой примерно пятнадцать футов; прутья решетки гладкие, лишь наверху, подле самых остриев, соединенные кованым узором. По таким трудно взобраться. Но у пояса Брэндона висел тройной железный крюк с длинной веревкой, и с помощью этого приспособления он намеревался перебраться на другую сторону.
Джейн указала ему на восьмигранную башенку особняка Клюни, в которой, как она знала, содержали вдовствующую королеву. Сквозь ставни на верхнем этаже проступали полоски света. В тумане особняк был плохо виден, однако во мгле можно было различить стражника, мерной поступью шагавшего по галерее внутреннего двора.
– Окна моей кельи выходят в эту сторону, – шепотом пояснила Джейн. – Так я узнала, что Мэри здесь, и где её содержат. А страж... Обычно ближе к утру он уходит. Особняк старательно охраняют извне, но не очень-то опасаются, что кто-то проникнет внутрь, и поэтому охрана здесь не столь строга. Да и кому придет в голову, что кто-то решится... Она умолкла. Похитить королеву Франции! Она даже не решилась произнести эти слова вслух.
– Вам страшно, Чарльз? – спросила Джейн совсем по-детски, коснувшись в темноте его запястья дрожащей рукой.
Он уловил её страх и ласково пожал девушке пальцы. Нет, ему уже было не страшно. Он испугался в самом начале, когда только узнал о случившемся, а сейчас он зашел уже слишком далеко, чтобы бояться.
– Идите, Джейн. Спасибо вам за все! Я больше не имею права впутывать вас в это дело.
– Я буду молиться за вас, – шепнула она, прежде чем её светлое покрывало послушницы растворилось в пелене тумана.
Брэндон укрылся в сарайчике. Теперь ему оставалось только ждать. Усевшись подле лопат и грабель, он который раз ощупал свое снаряжение: крюк с веревкой, веревочная лестница, кошель с деньгами, если понадобится кого-то подкупить, и пара кинжалов. Под темной курткой на нем был стеганый жилет, который покрывала тончайшая кольчуга. Чарльз вполне мог предположить, что она ему понадобиться, если придется отбиваться. Хотя, конечно, лучше бы все прошло тихо... В полночь он увидел, как монахини попарно проследовали в молельню, откуда доносились звуки нежной литании. Эти прекрасные песнопения настроили его на религиозный лад: сложив ладони, он жарко молился, прося Всевышнего, его Пречистую Матерь и всех святых не оставить его, помочь спасти любимую. Редко он молился с подобным пылом.
Потом наступила тишина, столь оглушающая, что звуки шагов часового на галерее Клюни казались единственными в этом мире, да ещё порой откуда-то издали долетали редкие звуки колоколов, отсчитывающих часы. Весь мир пребывал в покое. Но Брэндон был напряжен до предела. В какой-то миг ему показалось, что он слышит отдаленные крики, плач и голоса со стороны особняка. Он вскочил, задев в темноте садовые инструменты, и еле успел их подхватить, когда те стали падать. Пока Чарльз укладывал их на прежнее место и размышлял, не появится ли кто-нибудь, привлеченный устроенным им шумом, звуки со стороны Клюни совсем стихли. Он даже не мог теперь поручиться, не померещились ли они ему. Вглядываясь сквозь туман в свет за окошком Мэри, он с волнением отсчитывал удары колокола: три, четыре…
Свет в окне Мэри все не гас. Что там происходит? Мэри просила Джейн о помощи двое суток назад. Что случилось с ней за это время? После четвертого часа туман стал особенно плотным. Теперь Брэндон не мог различить и решетку в трех ярдах от себя, зато услышал, как где-то слабо стукнула дверь, и звука шагов стражника более не стало слышно.
Какое-то время Брэндон ещё выжидал. Тишина давила на уши. Он осторожно вышел и, подойдя к решетке, прислушивался какое-то время. Потом снял с пояса крюк. Держа один конец веревки в левой руке, правой он раскрутил его и, измерив приблизительное расстояние, сделал бросок. Железные крючья с лязгом ударили о решетку с противоположной стороны. У Брэндона кровь прилила к сердцу – звук показался ему оглушающим, и он в страхе ожидал, что сейчас где-то захлопают двери, послышатся шаги, голоса... Но все было тихо. Брэндон стал медленно тянуть за веревку. Крюк слабо лязгал, скользя по железу решетки. Наконец он замер, зацепившись за верхнее перекрытие. Брэндон дернул раз, потом ещё сильнее. Крюк держался. Тогда Чарльз, натянув веревку и вверив себя милости Провидения, уперся ногами в скользкие от влаги прутья решетки и стал взбираться по ним. Это оказалось делом нелегким. Его нога то и дело проскальзывала в проем решетки, веревка впивалась в ладони, крюк звякал и скрежетал... Брэндон в страхе подумал, как он будет выбираться, когда с ним будет Мэри. Но это второй вопрос. Главное – увидеться с ней, убедиться, что с ней ничего не произошло!
Наконец он добрался до верха решетки, схватился за перекладины с остриями и, подтянувшись в последний раз, оказался наверху. Перебравшись через ограду, он отцепил крюк и сбросил его вниз, затем, скользя по стволам решетки, спустился сам. Оглядевшись, Чарльз различил уходящую вдаль аллею тополей и медленно двинулся вперед. Под ногами слабо хлюпала грязь. Наконец, прижавшись к одному из деревьев, он оказался среди окружавших его буквой «П» строений. Особняк Клюни! Тюрьма его Мэри... В туманной ночи слабо темнели проемы окон, окруженных готической лепниной, выступали статуи, высились своды окружавшей сад галереи. Роскошное здание, мало напоминавшее тюрьму. Брэндон осторожно пробрался туда, где высилась башня, в которой, как он знал, заключена Мэри.
Не могло быть и речи о том, чтобы попытаться проникнуть внутрь через охраняемый вход. Но к башне почти на уровне с небольшим окошком, за которым по-прежнему маячил свет, вплотную примыкала балюстрада крыши. Если по скату крыши он доберется до зубьев башни и зацепит за них петли веревочной лестницы, то при спуске окажется как раз возле окна. Чарльз Брэндон обладал сильным, натренированным телом. Все, о чем он молил Бога, это чтобы звуки, которые он будет издавать, не привлекли чье-либо внимание. К счастью, ему сопутствовала удача, и крюк за балюстраду удалось забросить сразу. И хотя грохот, который издавали металлические крючья, сползая по черепице, пока прочно не засели в резьбе балюстрады, вновь заставил его заледенеть, но похоже, все было спокойно. Похоже... Примкнув к темной стене, он услышал, как где-то хлопнуло окошко, раздался негромкий мужской голос, даже мелькнул свет. Но, видимо, тишина ночи, сырость и холод не вызывали у охранников желания проверять, что случилось, и вскоре окошко вновь закрылось. Брэндон перевел дыхание, видя, как за окнами верхнего этажа мелькал свет, словно кто-то удалялся с лампой. Потом особняк опять погрузился во мрак, и Чарльз, поплевав на ладони и посильнее подергав крюк наверху, стал подтягиваться на руках, упираясь ногами в стену.
Пока он оказался на крыше, ему стало жарко. Руки молодого человека дрожали от напряжения, суставы болели. Брэндон с трудом отдышался, опасливо косясь на темное окошко мансарды неподалеку, но решил не тянуть время. Итак, он был у самой башенки! Стараясь ступать как можно легче, Чарльз начал взбираться по крутому наклону крыши. Черепица скрежетала под ногами, один раз одна даже поползла вниз, но застряла там, где скат крыши стыковался с узорчатой решеткой балюстрады. Находясь у самых зубьев башни, Брэндон уже не видел ничего, кроме тумана – ни двора, ни шпилей города, ни силуэтов охранников на внешней стене. Все было скрыто за густой сероватой мглой, заполнявшей все вокруг и скрадывавшей все звуки. Брэндон благословлял небо, пославшее ему такую ночь.
Поплотнее закрепив за зубьями башни петли веревочной лестницы и пристроив у пояса моток веревки с крюком, он медленно начал спускаться вниз, пока не оказался у окошка. Одной рукой держась за лестницу, другой за лепку, украшавшую окно, он приблизился к стене настолько, что смог упереться ногами о карниз, проходивший чуть ниже окна. Не самое удобное положение, но, тем не менее, так Чарльз смог хоть немного передохнуть. Поначалу, увидев, что окошко забрано решеткой, он даже растерялся, но уже в следующий миг облегченно перевел дыхание. Это была не тюремная решетка, вмонтированная в стену, а узорчатая, задвигавшаяся изнутри на задвижку. Его даже пот прошиб, когда он понял это. Подобной преграды, когда он почти достиг цели, он бы не перенес. Но тут Брэндон услышал нечто, что вновь заставило кровь заледенеть у него в жилах: Мэри была не одна. Он явственно слышал внутри приглушенные голоса! Чарльз был так сражен этим, что лишь через несколько минут разобрал, что речь звучит на английском. Удивившись, он прислушался – один из голосов явно принадлежал Мэри, а другой Анне Болейн. Мэри говорила совсем тихо, и он разобрал только конец фразы:
– ... как же мне это назвать, если не предательством?
Голос Анны звучал более громко, даже словно бы с вызовом:
– Вы не должны винить меня, миледи. Я сейчас завишу не только от вас, но и от Ангулемов, от матери короля Франции мадам Луизы. И я могу напомнить её слова: в ваших несчастьях никто не повинен более вас самой!
Брэндон более не вслушивался в разговор. Он ощутил сильнейшую досаду, почти отчаяние. Присутствие в комнате с Мэри постороннего лица рушило все его планы! Так, значит, малышка Болейн – одна из тех, кто следит за королевой? И все же хорошо, что это она, ибо тогда у Чарльза осталась последняя надежда. Болейны – все же подданные Англии, Анна не сможет не считаться с этим. А у него с собой мешочек с деньгами. Деньгами, которые он предложит ей для начала, пообещав что угодно в дальнейшем, если она их не предаст. И Брэндон решился. Он осторожно постучал в окошко. Потом, когда в комнате воцарилась тишина, постучал ещё раз.
Ставень медленно открылся. Наконец при свете свечи Брэндон увидел лицо Анны. «Счастье ещё, что она не позвала перво-наперво стражу», – подумал Брэндон. В следующий миг он протянул ей мешочек с золотом.
– Получишь втрое больше, если будешь молчать. Анна стояла, открывая и закрывая рот. Наконец выдохнула:
– Герцог Саффолк!..
Но в следующий миг цепко схватила золото. Тяжесть мешочка, его мелодичное позвякивание окончательно привели её в чувство. Анна даже улыбнулась, пряча деньги в широкий рукав, но тут же опасливо оглянулась вглубь комнаты. Брэндон тоже поглядел туда и рядом увидел Мэри, полулежавшую в кресле. Выглядела она как-то странно: неподвижная, как сломанная механическая кукла, с каким-то усталым бесцветным взором, с рассыпанными по плечам спутанными волосами. Черное платье делало её худенькой, почти бесплотной. Наконец королева встала, медленно приблизившись к нему. Но он не разглядел ни удивления, ни радости на её лице.
– Чарльз?
Анна заволновалась, оглянувшись на дверь.
– Это безумие, милорд!
– Знаю. Поэтому будь умницей и уйди, сделав вид, что собираешься спать.
Какое-то время маленькая фрейлина глядела то на него, то на Мэри. Потом, присев в реверансе и медленно пятясь к двери, вышла.
– Мэри, скорее, ради Бога!.. Открой решетку! Я пришел за тобой.
Его пугало её вялое равнодушие. В лице ни кровинки, глаза сонные, пустые...
– Зачем, Чарльз? Они и так все уже знают, – и всхлипнула: – Чего мне все это стоило! Луиза кричала на меня. Потом сказала, что пришлет повитуху, чтобы та сделала со мной это... Это так ужасно! Я сопротивлялась, как могла. Они держали меня, но я вырывалась. Повитуха сказала, что не станет ничего делать, что боится, если я не буду лежать спокойно, она лишь порежет меня. А эта ящерица... Она настаивала и сказала, что скорее пусть я умру... Что убьет меня, нежели я рожу от тебя.
У неё был бесцветный, глухой голос. В полумраке Брэндон не мог различить её лица, но чувствовал, что с ней не все ладно.
– Мэри, чудесная моя, что они сделали с тобой? Чарльз понимал, что сейчас не время для расспросов.
Им надо спешить, каждое мгновение на счету.
– Мэри, опомнись! Нам надо бежать.
Она словно не слышала, прислонилась плечом к створке окна. Девушка находилась так близко, что он почти мог к ней прикоснуться.
– Мэри!..
Королева потерла кулаками глаза и, чуть покачиваясь, пробормотала:
– Главное – не спать... Они не заставят меня спать! Сколько она не спала? Что с ней?
– Повитуха боялась и плакала, – вяло продолжала Мэри. – Я тоже плакала, клялась Луизе, что буду все скрывать, не стану оспаривать права её сына. Они ушли...
– Ради самого неба, Мэри!..
– А сегодня Луиза пришла со стражей. Огромными, такими страшными стражниками. Они схватили меня, держали, закидывали мне голову, заставляли открыть рот, пытаясь что-то залить мне в горло. Я стала кричать, вырывалась... У них ничего не вышло.
Брэндон вдруг понял, что за крики он слышал: Мэри пытались чем-то опоить. И, похоже, им это удалось лучше, чем они думали.
– Я не буду спать, Чарльз, – бормотала она, – они ничего не сделают со мной.
Брэндон понял, что она на грани сил. Может, Анна потому и оставалась с ней, чтобы дать сигнал, когда королева заснет! Мало ли, что вообще может сообщить малышка Болейн? Например, о его появлении...
– Мэри, – твердо начал Брэндон, – нам надо спешить. Сейчас ты скрестишь руки вот так, а я свяжу их платком. После этого ты закинешь их мне за шею, я спущу тебя вниз, и мы бежим. Луиза больше никогда не станет угрожать тебе.
Слышала ли она его? Когда он, опершись о подоконник, притянул её к себе, она словно очнулась и напряглась.
– Не трогай меня! Чарльз?
Теперь она наконец посмотрела на него более осмысленно.
– Ты здесь? Что ты надумал?
– Я заберу тебя. Мы сбежим. Твой брат защитит тебя.
– Мой брат?.. – она негромко рассмеялась.
– Братец Хэл! Ты здесь по его приказу? Ты ведь верный слуга, Чарльз, все делаешь, как они велят. Даже любил меня по их повелению – Хэла и канцлера Вулси. Кто же из них теперь велел тебе пробраться в Клюни?
Не будь положение столь критическим, Брэндон даже рассердился бы. Хотя, с другой стороны, у неё были все причины говорить так...
– Мэри! Не надо так. О том, что я в Клюни, никто не знает. Я здесь только потому, что боюсь за тебя. Я люблю тебя...
Он никогда не говорил ей этих слов. Не говорил никогда и никому... Любовь – это слишком глубоко, об этом не надо говорить. Это значит – раскрыть свою душу без утайки, до конца... Но сейчас эти слова сами собой сорвались с его губ, ещё до того, как он понял, что говорит.
Но Мэри их услышала. Она словно очнулась, подалась вперед...
– Ты любишь меня? О Чарльз!
Быстро распахнув решетку, королева села на подоконник.
– Как мне нужно скрестить руки?
Когда он завязал узел на сцепленных запястьях Мэри, она закинула их ему на шею, и он осторожно помог ей выбраться наружу. Самое страшное сейчас – не потерять равновесия. Брэндон это особенно почувствовал, когда Мэри выбралась из окна, повисла на нем и ахнула, глянув вниз.
– Не смотри. Держись за меня.
Она прильнула к нему, и они оказались между небом и землей. Такая легенькая и хрупкая Мэри Тюдор вдруг показалась Чарльзу удивительно тяжелой. Он ещё слегка опирался о карниз, но в следующий миг оттолкнулся от него, и веревки лестницы жестко врезались ему в ладони. Брэндон медленно начал спускаться, ища на ощупь ступеньки лестницы. Мэри за его спиной замерла, только глухо застонала, когда при спуске они ударились о стену, потом ещё раз... Мэри оказалась ближе к стене, и при толчках именно её тело ударялось сильнее, но тут Брэндон уже ничего не мог поделать.
Они уже почти достигли середины второго этажа, когда сверху на них обрушился яркий свет. Брэндон вскинул голову и беззвучно ахнул. Наверху, высунув фонарь из окна, на них смотрела Луиза Савойская. Её взгляд был спокойным, даже равнодушным, и Брэндон нервно улыбнулся. Его прошиб липкий холодный пот.
– Прекрасная ночь, мадам, не так ли? – сказал он, сам не зная почему.
Возможно, Чарльз шутил от сознания своей обреченности, ибо в следующий миг в руках у Луизы появился нож и, поставив на подоконник фонарь, она стала перерезать веревку лестницы.
– Ч-черт! – выругался Брэндон.
Он успел спуститься ещё на пару ступеней, когда лестница оборвалась, и они рухнули вниз. Земля во дворе особняка была вымощена круглым булыжником, при падении Мэри оказалась внизу, упав на бок. Брэндон почти не пострадал, свалившись сверху. И, хотя они упали не с такой уж и большой высоты, но от того, как вскрикнула Мэри и потеряла сознание, он пришел в ужас.
– Мэри!
Он обнял, её, приподнимая. Она не подавала никаких признаков жизни.
– О, святые угодники! Мэри, чудесная моя!
Он тряс её, совсем забыв об опасности, угрожавшей ему самому, и с ужасом почувствовал, как его рука ощутила что-то теплое и липкое. Кровь! Платье Мэри было в крови. В первый миг он подумал, что она разбилась, и лишь через мучительно долгую минуту сообразил, что она потеряла ребенка... Слабо застонав, Чарльз прижал её к себе, пряча лицо у неё на груди. Он оглянулся лишь тогда, когда почувствовал рядом присутствие людей, даже не сообразив в первую минуту, что это охранники.
– Ради всего святого... Помогите!
Его грубо оторвали от неё. Он видел, как один из стражников уносил бесчувственное тело Мэри. Потом ему скрутили руки и поволокли куда-то...

Глава 10

Февраль 1515 г. 
Франциск прибыл через четыре дня.
Стремительно пройдя по переходам Луврского дворца и минуя один зал за другим, он буквально ворвался к матери. Её сын прибыл столь неожиданно, что Луизе Савойской не успели доложить о его визите. Она как раз трапезничала в своих апартаментах. Настало время поста, и Луиза с отвращением ела вареную рыбу, отделяя маленьким ножом мясо от костей, как вдруг вбежавшая придворная дама сообщила, что к ним идет король. Луиза в первый миг даже опешила, но быстро взяла себя в руки и, когда Франциск, все ещё в сапогах для верховой езды и плаще, вошел к ней в апартаменты, она уже, улыбаясь, поспешила к нему навстречу, грациозно присев в реверансе.
– О, мой Цезарь!
Она сразу поняла, что Франциск чем-то расстроен. Действительно, он сказал, что им необходимо переговорить наедине. Луиза, выставив своих дам, с тайной гордостью глядела, как её высокий, стройный сын меряет шагами покой. Порой ей не верилось, что это она, маленькая, хрупкая женщина, смогла породить такого видного мужчину... Короля Франции! С мокрых сапог Франциска стекала вода, оставляя следы на ковре. Плащ, тоже мокрый, Луиза приняла у сына и собственноручно развесила его на экране перед камином.
– Говорите, Франсуа. Я вас внимательно слушаю.
Он явно выглядел озабоченным, и Луизе льстило, что Франциск прежде всего поспешил к ней со своими проблемами. Это говорило о том, как она много значит для него, что он по-прежнему оставался её послушным сыном, даже будучи королем. Ибо теперь он воистину король, она это знала. Но, похоже, сам он сомневался именно в этом.
– Мадам, скажите, ради самого неба, что происходит? Что это за слухи, дескать, Мария Английская ждет ребенка и, следовательно, мои права на корону Франции более чем спорны?
Луизу несколько удивило, что слухи настигли его даже в Компьене.
– Кто об этом говорит?
Он сделал неопределенный жест рукой.
– Матушка, ради Бога, ответьте мне. Мария...
Он замолчал, словно не в силах произнести роковые слова. Луиза села, расправив юбки.
– А что, если это и так?
Лицо Франциска сделалось белее мела, и она не стала его более мучить. Луиза спокойно поведала о том, что Мэри и в самом деле была в положении, но недавно у неё случился выкидыш. Франциск по-прежнему был бледен. В какой-то момент он потрогал берет на голове, словно корону, будто хотел убедиться, что она все ещё у него на голове.
– О, великий Боже!.. Понимаете ли вы, мадам, какие это породит толки? Люди станут твердить, что королева носила под сердцем дофина, законного наследника Людовика, а мы с вами... Все скажут, что мы погубили его в угоду своих амбиций и получили трон незаконным путем!
– Пусть говорят. Нам – то какое дело? Через неделю коронация, и вряд ли кто из вельмож посмеет не явиться на неё. Даже сомневаясь в вашем праве!
– И все же, что скажут государи Европы? Генрих Английский, к примеру... Нам никак нельзя сейчас ссориться с Тюдором! – неожиданно Франциск резко повернулся к матери. – А от кого была беременна Мари?
– Ну вот, наконец первая здравая мысль, – улыбнулась Луиза.
Она подошла к сыну и, положив руки ему на плечи, слегка надавила, принуждая сесть.
– Успокойтесь, Франсуа. Вы – истинный король Франции, и никто не станет оспаривать ваших прав. Не будет никаких слухов, потому что Мария Английская сама развеет их. Если же кто-то и будет сомневаться, то... Все знают, на какие выходки способна эта Тюдор. Мы скажем, что, желая удержать корону, она попросту обматывала себя полотенцем и прятала под платьем подушку, чтобы создавать видимость, что она в положении. Якобы она так надеялась симулировать беременность до определенного срока, чтобы потом выдать за свое дитя чужого ребенка и утверждать, что это сын Людовика. Мало ли на что готовы люди, чтобы сохранить высокое положение! Вот и наша красавица от тоски и безысходности решилась на подобный шаг... Но не вышло – её обследовали и поняли, что выступающий живот нашей «беременной» Мари не более чем камуфляж.
Луиза даже рассмеялась, довольная своей выдумкой. Но Франциск остался серьезен, глядя на мать из-под ровно подрезанной челки.
– Мадам, все в этой истории шито белыми нитками, – раздраженно возразил он. – Когда это вдовствующей королеве удавалось что-либо подобное? Нас просто поднимут на смех!
– Не нас, а красавицу Тюдор. Вы ведь сами не раз говорили, что наша Мари – самое непредсказуемое существо.
Франциск какое-то время молчал, а потом искоса взглянул на мать.
– Но подтвердит ли королева ваши слова?
Тонкие губы герцогини сложились жесткой складкой.
– Подтвердит. У неё нет иного выхода. Это будет цена жизни её Брэндона.
– При чем тут он? Хотя... это Брэндон отец ребенка? – последнюю фразу Франциск произнес, почти задыхаясь. Былая ревность опалила его.
– Вас ведь предупреждал Гриньо, – мягко заметила Луиза.
Конечно, предупреждал... Франциск помнил это. Милый «женамутье», который куда более его преуспел в отношениях с прекрасной Мари.
– Почему вы считаете, что судьба герцога Саффолка будет волновать вдовствующую королеву? Насколько мне известно, он отбыл в Кале и, возможно, уже в Англии – сообщает Генриху...
– У вас неверные сведения, Франсуа, – прервала сына Луиза. – Брэндон во Франции. Более того, он в Париже, в крепости Шатле.
Если Франциск и был удивлен, то одновременно и успокоился. Без пяти минут король Франции улыбнулся и, откинувшись в кресле, скрестил длинные ноги.
– Браво, мадам! А теперь я хотел бы знать все по порядку. И Луиза рассказала сыну обо всем.
Брэндон, видимо, подозревал, что его встречи с королевой могли иметь последствия, и решил похитить её. До глупости дерзкий план, но, видимо, герцог Саффолк был в отчаянии, раз решился на подобное. И с самого начала его преследовали неудачи. Во-первых, охранники в Клюни ещё днем обратили внимание, что вокруг особняка то и дело шныряют какие-то незнакомые люди. Это насторожило Луизу – она даже ожидала более существенного нападения. Ведь она уже знала о положении Мэри, и решила предпринять меры. Действуя угрозами и принуждениями, она пыталась вынудить вдовствующую королеву вытравить плод.
Но сия мадам-вдова, панически боялась подобной операции, только и твердила, что готова молчать о своем положении, утверждая, что не станет препятствовать воцарению Франциска. Кто, интересно, ей бы поверил? Тогда Луиза все же решилась вызвать повитуху, велев опоить Мари крепким наркотическим зельем, чтобы та находилась в беспамятстве и не смогла помешать сделать с собой что-либо. Но как же сопротивлялась эта рыжая! Охранникам еле удалось её скрутить, но и после они не были уверены, что она хлебнула достаточно, чтобы отключиться. Но Мари так и не впала в беспамятство, держась до последнего, и они решили оставить её, приставив к ней малышку Болейн. Но королева, похоже, уже не доверяла этой английской фрейлине, и не позволяла себе расслабиться ни на миг. Они решили обождать немного, и вот тут-то Луизу посетила настоятельница монастыря бернардинок, которая предупредила, что они подозревают, что к ним в обитель кто-то проник. Дело в том, что одной из послушниц в монастыре бернардинок является некая Джейн Попинкорт, бывшая фрейлина Мари. Пару дней назад она куда-то отлучалась, а когда вернулась... Короче, сестра-привратница, впустившая её, заподозрила, что Джейн вернулась не одна, оповестила настоятельницу и та, боясь скандала, велела допросить Джейн. Та, конечно же, все отрицала, но настоятельница велела строго следить за ней. Будучи женщиной неглупой, монашка заподозрила, что если кто-то и скрывается в её обители, то это можно связать с тем, что монастырь бернардинок примыкает к Клюни, поэтому и предупредила Луизу. Та же решила пока не вмешиваться, даже убрала охрану со стены, велев строжайшим образом за всем следить. И, как оказалось, не напрасно... Перед рассветом в сад особняка проник мужчина. Его не задержали, следили, что он будет делать. Наблюдая из-за ставень окна за незнакомцем, Луиза признала в нем сиятельного герцога Саффолка и решила поймать его на горячем, когда он будет с Мэри.
Таким образом, они смогли бы доказать, что к королеве проник её любовник, и что бы ни утверждала Мэри впоследствии, все поймут, что она пыталась навязать Франции не дофина, а бастарда от выскочки Брэндона. Какой бы тогда случился скандал, как были бы опозорены Тюдоры! Валуа и Ангулемы могли бы после этого выставлять Англии любые условия. Поэтому её люди и не задержали Брэндона сразу. И надо сказать, этот молодчик действовал отменно: лазил по крышам, как кошка, даже смог подкупить мадемуазель Болейн, когда добрался до окна спальни. Но Анна Болейн тут же вынуждена была его предать, когда, выйдя за дверь, увидела Луизу со стражей. А дальше любовникам не повезло – они сорвались с веревочной лестницы, и при падении у Мэри случился выкидыш. Брэндона же Луиза велела под покровом ночи препроводить в крепость Шатле, так что теперь Франциску остается только решить, как с ним поступить.
За все время рассказа Франциск ни разу не перебил мать, внимательно слушая и задумчиво потирая гладко выбритый подбородок.
– Какое отчаянное безумство, – сказал он задумчиво. – Какое безрассудство... Но как великолепно, клянусь честью!
Луизе в первый миг показалось, что она ослышалась.
– Что ты сказал, Франсуа? Он грустно улыбнулся.
– Оказывается, и в наше время мужчина способен на подвиг ради любимой женщины.
– Замолчи, Франсуа! – взвизгнула Луиза. – Ты не понимаешь, что говоришь! Герцог Саффолк действовал по приказу своего короля!
– Нет, мадам. Если бы в дело вмешался Генрих Тюдор, дело бы решалось совсем иначе, и совсем на другом уровне. Говорю вам, матушка, наш женамутье действовал столь отчаянно только от безысходности. Надо же, такой осторожный политик, как Саффолк, – и решился на подобное! Видимо, он сильно любит эту женщину, раз так боялся за неё.
Луиза нервно рванула четки. Её сын, конечно, романтик, но не полный же безумец, в конце концов?!
– Я тоже действовала так от безысходности, Франсуа. Ты и не представляешь, что я пережила за это время. Твое будущее было в опасности, и я... Я сделала все, что смогла.
Франциск подошел к ней и нежно обнял. Он говорил, что небо наградило его самой лучшей матерью, какая только может быть у смертного, что никогда не забудет, чем ей обязан, целовал её руки, щеки, глаза... Луиза просто растаяла. Правда, она тут же ощетинилась, когда Франциск спросил о самочувствии вдовствующей королевы.
– С ней самые лучшие врачи из тех, кому я могу доверять. За ней прекрасно ухаживают, хотя эта тварь и не заслуживает подобного.
– Могу ли я навестить её?
Что это – просто визит вежливости, желание самому во всем убедиться, или отголосок былых чувств? Хотя англичанка после всего пережитого явно не в лучшем виде – пусть Франсуа полюбуется на неё и сравнит с иными. С красавицей мадам де Шатобриан, к примеру. Сравнение будет явно не в пользу английской розы.
И Луиза сама отвезла его в Клюни.
Порой приходя в себя от боли, Мэри слабо стонала, и тогда над ней склонялось круглое, потное лицо повитухи, обрамленное ослепительно белыми складками головной повязки.
– Потерпите, моя милая. Я знаю, что вам больно. Но надо держаться.
Мэри не знала, сколько это длилось, не понимала где она, что сейчас – день или ночь. Порой она замечала отблески пламени, и ей, среди этой боли и ужаса, начинало казаться, что она уже в аду, и она бессвязно бормотала слова молитвы... Но демоны не отступали. У них у всех было лицо Луизы Савойской, с резкими морщинами у рта, они шипели: «Я загрызу тебя, загрызу!..». Как страшно умирать! Демоны терзали её тупыми ножами, жгли каленым железом. И лишь это красное потное лицо женщины, что склонялось над ней, было участливым, добрым, а мягкий голос все повторял:
– Потерпи, малышка. Уже совсем недолго.
Мэри ощутила, как её приподняли, подостлали свежее белье, положили что-то холодное на живот. Она почувствовала себя лучше, боль сделалась не такой нестерпимой.
– Вот и все, моя красавица. Теперь ты спасена. Мэри очнулась лишь спустя много часов. Шторы были отодвинуты, и комнату заливал белесый дневной свет. Мэри узнала черный полог над головой, знакомую резьбу поддерживавших его столбиков... Она лежала на своем траурном ложе, слабая, ещё одурманенная, измученная болью, и постепенно начинала вспоминать, что с ней произошло. Она до боли стиснула зубы. Ребенка не будет. Того ребенка, который был её страхом и обузой, больше не будет! Но почему она чувствует себя такой несчастной, такой опустошенной?.. И слезы сами собой потекли из её глаз.
Откуда-то рядом возник силуэт толстой краснолицей женщины. Мэри узнала её – это была повитуха, которую приводила к ней Луиза, и в руки которой Мэри так упорно не давалась. Тогда повитуха плакала, теперь уже улыбалась. Оказывается, у неё была добрая, приветливая улыбка.
– Ну, вот вы и пришли в себя, моя милая. Ну-ну, не надо плакать. Все ведь вышло само собой, и почти без боли, хотя и страху-то вы на меня нагнали! Все твердили, что вы в аду. Я думала, упаси Боже, и в самом деле помрете.
– Я и была в аду, – слабо произнесла Мэри, и женщина невольно перекрестилась.
– Ну что вы, деточка... ваше величество. Все ведь обошлось. У вас ещё и детки будут. – И прибавила шепотом: – А то мало ли что...
Только теперь Мэри стала вспоминать, что стало причиной её выкидыша. Она вспомнила ночь, неожиданное появление Брэндона в окне, его признание в любви... Что было потом? Она попыталась встать, но повитуха всполошилась, стала укладывать её, говоря, что ей нужен покой. На вопросы о Брэндоне эта добрая женщина ничего не могла ей ответить – она не знала, о ком и речь. Но не померещилось же Мэри все это? Нет, она прекрасно помнила, как вылезла в окно, и они стали спускаться. Потом – боль и мрак...
Повитуха протирала ей лицо влажной салфеткой, говорила утешающие простые слова... Мэри плакала, но была рада, что рядом находился хоть кто-то, кто добр к ней. Когда отворилась дверь и появилась баронесса д’Омон, сделав знак повитухе удалиться, Мэри не хотела её отпускать, пытаясь поймать за руку. Женщина поглядела с жалостью на молодую королеву, но вышла д’Омон взбила Мэри подушку, помогла сесть, сказав, что королеве надо подкрепиться, и стала кормить её с ложечки бульоном. Мэри ела через силу. Чувствовала она себя ужасно. У неё оказалось поврежденным ребро, и боль отзывалась при каждом вздохе, болели ушибленное лицо и голова. Однако после того, как она поела и баронесса сделала ей компресс, стало немного лучше. Собравшись с духом, Мэри все же осмелилась спросить о Чарльзе Брэндоне. Д’Омон только хмыкнула и с презрением сказала, что этот негодяй там, где ему и надлежит быть – в тюрьме, и только король Франции решит его участь.
Теперь Мэри целые дни проводила в постели. Здоровье постепенно восстанавливалось, но её терзали страхи, не за себя, а за Чарльза. С ней уже не могло случиться ничего хуже того, что произошло, а вот Брэндон... Мэри утешала себя мыслью, что он посол и английский герцог, а значит, лицо неприкосновенное. Хотя какие титулы и звания могли помочь Чарльзу после того, когда он решился на такое? Мэри много думала о нем. Где-то в глубине, за болью и страхом, в ней теплилась гордость за любимого человека и благодарное чувство за его любовь и безрассудство. Но сильнее был страх. Чарльз в Шатле! Она хорошо помнила серые стены и узкие бойницы этой мрачной крепости.
Однажды, проснувшись, она увидела в своей комнате Луизу Савойскую. Та о чем-то беседовала с д’Омон и Нэвэр, но, почувствовав взгляд Мэри, тут же повернулась. Подойдя к кровати, она разглядывала королеву с каким-то брезгливым любопытством. В первый миг Мэри сжалась. Эта женщина-ящерица победила её, изранила, уничтожила! Но оказалось, Мэри ещё что-то значила для неё... Она с удивлением вслушивалась в то, что говорила ей Луиза. Выходит, Мэри все ещё была опасна для мадам-ящерицы! Луиза боялась, что вдовствующая королева может рассказать, что с ней сделали, и твердила, что в интересах самой Мэри молчать обо всем. Она обязана скрывать, что была беременна, и должна сказать, что просто из прихоти или от скуки пыталась обмануть всех, симулируя беременность, просто обматываясь полотенцем, чтобы ввести всех в заблуждение своей полнотой.
Какая чушь! Мэри смотрела на свою мучительницу с явным удивлением, однако та делала вид, что не замечает этого. Луиза сообщила, что скоро вдовствующая королева должна будет предстать перед двором и во всеуслышание заявить, что у неё нет причин не признавать Франциска из рода Валуа-Ангулема королем. И, если Мэри будет послушна и выполнит все так, как от неё потребуют, Луиза согласна пощадить жизнь её любовника, герцога Саффолка. Мэри даже привстала.
– Я согласна, мадам.
Луиза торжествующе улыбнулась. Она заставила королеву поклясться на Библии, что она никогда, ни при каких обстоятельствах не будет упоминать, что произошло с ней в Клюни. Особенно Мэри должна скрывать это от своего брата-короля, из чего Мэри сделала вывод, что её готовы отпустить в Англию. Но Брэндон? Что ожидает его?
– Я желала бы встретиться с герцогом Саффолком. Луиза холодно посмотрела на неё.
– Вы требуете слишком многого. Не забывайте, что мсье Брэндон замышлял преступление против Франции, и он до определенного срока будет находиться под стражей. Но не волнуйтесь: пока вы покорны, ему ничего не грозит. Вы увидитесь с ним, лишь когда признаете права на трон моего сына. Кстати, герцог Саффолк будет присутствовать при этом как представитель Генриха Английского. А там король Франции и я решим, как с ним поступить.
Она ушла, оставив Мэри в волнении и надежде. Может, то, что у неё произошел выкидыш, и к лучшему. Пути Господни неисповедимы – теперь она уже не опасна для своих врагов, она им даже не нужна. А вот Чарльз? Мэри думала лишь о том, как отвести угрозу от своего милого. Ей надо спасти его! У неё оставалось обещание брата, что если она станет вдовой, то во второй брак может вступать по собственному разумению. И может, теперь... Но Мэри не была уже столь наивна – она знала, чего стоят обещания политиков. Ах, узнать бы, как обстоят дела на воле, какие планы строят на её счет Генрих и Франциск! Мэри даже пожалела, что от неё услали Анну Болейн. Та хоть приносила свежие сплетни, новости.
Когда на другой день ей сообщили, что её хочет навестить король Франциск, Мэри не на шутку взволновалась. Франциск ведь был неравнодушен к ней, а она завлекала его... будучи беременной от Чарльза. Как теперь сложатся её отношения с «милым зятем»? Она встала, велев себя одеть и привести в порядок. Однако то, что она увидела в зеркале, совсем ей не понравилось: кожа да кости, вокруг глаз круги, в лице ни кровинки, а в придачу – огромный след от удара на лбу и виске, фиолетовый синяк с багровыми прожилками вокруг правого глаза.
Мэри расстроилась. Она привыкла считать себя хорошенькой, надеяться на силу своей привлекательности. Теперь же... Самое ужасное, что ей сразу объявили о приходе Франциска. Она заметалась в поисках вуали, и едва успела накинуть её, как вошел Франциск. Стоя в дверях, он спокойно разглядывал эту даму под вуалью. Раньше она никогда не прятала от него лицо, и он всегда очаровывался её красотой...
– Мадам, мне необходимо переговорить с вами. Сказано это было сухо, властно. Как же не походил этот его визит на предыдущий! Как Франциск строг и холоден с ней... Они остались одни, усевшись друг против друга в церемонных позах.
Франциск заговорил первым. Герцог рассказывал о приготовлениях к коронации, Мэри вежливо слушала, порой задавая уместные вопросы. В какой-то миг оба умолкли, и тишина стала гнетущей. Мэри не выдержала первой:
– Ради всего святого, скажите, что с герцогом Саффолком?
Франциск ответил не сразу. Но потом сказал, что через неделю она предстанет перед представителями знати и духовенства, и должна будет во всеуслышание заявить, что признает его законным королем.
– А будет ли присутствовать при встрече мсье Саффолк?
Ей надо было услышать это из уст самого Франциска! Но он медлил, глядя на пламя в камине. Это молчание стало невыносимым. Мэри была ещё очень слаба, плохо справлялась с волнением, и слезы неожиданно вновь потекли у неё из глаз. Наконец Франциск сухо сказал, что пока против Саффолка не предпринимают никаких мер. Никто даже не знает, что он узник в Шатле, и только от поведения самой Мэри зависит, как с ним поступят. Ведь Брэндон повел себя недопустимо! Они запросто могут огласить его попытку похитить вдовствующую королеву и устроить такой скандал, что король Генрих сам пожелает его наказать. Но, если Мэри будет послушна, то герцог Саффолк и в самом деле как официальное лицо и посол Англии будет присутствовать на церемонии её отказа от своих прав. А пока... Франциск уже виделся с ним. Брэндон понимает, что его положение плачевно, однако он даже осмелился угрожать, что, если с сестрой его короля что-то случится... Но в конце концов узнав, что она поправляется, со всем смирился.
– Он очень любит вас, Мари, – закончил Франциск так же сухо и холодно, – Вы понимаете, что только ценой вашего молчания и полного повиновения я могу даровать ему свободу?
Она слабо кивнула. Слезы застилали ей глаза, она хотела их незаметно вытереть, но Франциск заметил её движение. Взгляд его несколько смягчился. Он всегда был добр к женщинам, и не переносил их слез.
– Не плачьте, Мари. Вы... – он сделал над собой усилие. – Вы ведь всегда любили только вашего женамутье.
– Не всегда. И вы знаете это.
Она сказала это, понимая, что Франциску хочется это услышать. Но её слова прозвучали так искренне, что Франциск был тронут. К тому же ей самой казалось, что были моменты, когда она любила этого доброго, приветливого мужчину. Герцог вновь посмотрел на огонь. Он вспомнил, как безумно хотел эту красивую молодую женщину, вспомнил, как страстно они целовались, как она трепетала в его объятиях... И неожиданно вновь ощутил желание. Он заёрзал на месте. Ему не следует расслабляться, не следует забывать, что лишь усилиями матери она не смогла препятствовать его целям!
– Вы хотели обмануть меня, Мари, – строго произнес он.
– О, никогда!
Она встала столь стремительно, что шелк покрывала, зацепившись за резную спинку кресла, соскользнул с её головы. Она не успела его подхватить, и у Франциска расширились глаза, когда он увидел её лицо. Она отшатнулась, закрылась ладонями...
– Не смотрите на меня, Франсуа!
– Мари... Боже мой!..
Она отступила в тень, отвернувшись от него.
– То, что случилось со мной, ужасно. Видит Бог, я не хотела этого, и клянусь спасением души, никогда не намеревалась стоять на вашем пути! Вы король, Франциск. Я признавала это ещё до того, как поняла, что со мной, и искренне уважаю ваши права на трон. Никогда бы я не посмела... не решилась встать у вас на пути. Я бы отказалась от своих прав, уехала... Вышла бы замуж за Чарльза Брэндона, и никто бы ничего не узнал! Ещё до брака с Людовиком мой брат король Генрих обещал мне, что, если я овдовею, то выйду замуж по собственному желанию, и я бы настояла на этом своем праве.
Она умолкла, украдкой взглянув на него. Лицо Франциска было каким-то отстраненным, задумчивым, меж бровей залегла борозда. Мэри не знала, о чем он думает, но его молчание напутало её. Забыв обо всем, она упала перед ним на колени.
– О, государь, я буду послушна во всем! Я сделаю все, как мне велят, только пощадите милорда Саффолка... Он не сделал бы вам никогда зла! Он ведь понимал, что у нас не было шансов воспрепятствовать вам!.. Он просто опасался за меня.
Теперь она плакала, не таясь, не отворачивая лица. Пусть он видит её такой жалкой, униженной, разбитой... непривлекательной. Франциск подал ей руку, помогая встать.
– Успокойтесь, Мари. Конечно, герцог Саффолк вел себя немыслимо дерзко, но сейчас все это в прошлом. Разумеется, я мог бы покарать его, однако я его должник – он спас меня в лесу близ Амбуаза.
В этом был весь Франциск: личные чувства зачастую играли для него более важную роль, чем государственные соображения. Но свои интересы он все же учитывал.
– Вы сказали правду, Мари, когда ссылались на разрешение Генриха Английского не препятствовать вашему вторичному замужеству?
Она, поглядев на него с удивлением и надеждой, подтвердила это, даже сослалась на то, что свидетелями обещания её брата были Катерина Арагонская и канцлер Вулси. Всемогущий Вулси, настроенный на профранцузскую политику! Мэри особо подчеркнула, что эта идея исходила именно от него, и так и не поняла, чем вызвана насмешливая, даже циничная улыбка Франциска.
Но когда герцог Ангулем покидал Клюни, то уже не улыбался, а наоборот, был задумчив. Закутавшись в плащ, он медленно ехал во главе небольшой свиты по улицам Парижа. В наступающих сумерках его не узнавали, но его имя звучало уже на устах у всех. Франциск порой слышал, как вокруг люди говорят о нем уже как о короле Франции. И, похоже, они довольны... Все знают его как блестящего молодого человека, любящего веселье и оживление, и надеются, что с приходом нового короля их жизнь также приобретет новый смысл. Надеются на благополучную жизнь...
Франциск проехал по набережной до моста Сен-Мишель, полностью застроенного домами, свернул на Бочарную улицу и направился к Мельничьему мосту, за которым серой громадой высилась крепость Шатле. Какой-то миг Франциск смотрел на неё в задумчивости, потом решительно тронул повод коня, велев стражникам пропустить себя. В Лувр Франциск прибыл уже ночью. Прибыл вместе с Брэндоном, причём молодые люди перешучивались и смеялись, как закадычные друзья. Когда Луизе доложили об этом, она не поверила своим ушам и пожелала немедленно переговорить с сыном. Франциск принял её по-домашнему.
Скинув камзол и оставшись в одной рубахе с напуском, он разлил по кубкам вино и протянул один бокал Луизе. Видя немой вопрос в её глазах, Франциск ответил, что выпустил Саффолка, чтобы не вызывать толков по поводу его заключения. Раз уж они решили, что его роль посла останется за ним, о причине его наказания никому не следует знать.
– И вы уже опять на короткой ноге с мсье Саффолком, – с сарказмом заметила Луиза.
Франциск спокойно кивнул.
– Он нравится мне.
Луиза начала нервничать. Она удивленно посмотрела на сына, лицо которого вдруг стало серьезным.
– Ответьте мне, матушка, что будет с вдовствующей королевой, когда она покинет особняк Клюни?
В первый миг герцогиня даже растерялась. В данный момент её волновало не это. Да и какое дело ей до рыжей англичанки, когда та уже сыграла свою роль? Луиза пожала плечами.
– Думаю, мы ушлем её назад, в Англию.
– А потом?
Она вновь не поняла.
– Что потом? Какое отношение это имеет к нам? Франциск чуть прищурился.
– Мария Тюдор – английская принцесса, и её руки добиваются правители многих стран. Как вы считаете, какая нам будет выгода, если Генрих VIII выдаст её по просьбе жены за кого-нибудь из Габсбургов? Зачем Франции помогать укрепить союз Англии и Габсбургов при помощи династического брака?
Луиза постепенно начала догадываться.
– Конечно, нам это невыгодно! Однако, пока эта девка все ещё в вашей власти, вы можете её выдать замуж по своему усмотрению за кого-либо из наших подданных. Мы уже обсуждали с вами этот вопрос, Франсуа.
– Пожалуй, мы можем так поступить.
Луизе льстило, что, говоря о себе, будущий король Франции произносил «мы». Словно подчеркивал, что они, мать и сын – единое целое. Но ей не нравилась эта насмешка в его глазах. Она отставила свой бокал.
– Думаю, у вас есть, что мне сказать, Франсуа. Он негромко рассмеялся.
– О, я только рассуждаю вслух. Что будет, если королева Франции повторным браком сочетается с кем-либо из наших подданных? Не разгневает ли это нашего дражайшего Тюдора? Как, его красавица-сестра – и всего лишь подданная короля соседней державы! А ведь у него, как мы знаем, на неё свои виды. Так скажите, мадам, зачем нам осложнять отношение с королем Англии? Особенно теперь, когда мы намерены отвоевать наше итальянское наследство и нам просто необходимо, чтобы Генрих, если не поддержал нас, то хотя бы оставался нейтрален. Мне нужен надежный тыл на севере, мадам.
Луиза по-прежнему не могла понять, к чему клонит Франсуа, но невольно восхитилась трезвостью его мыслей, его государственным умом. Король! Да, перед ней был король до кончиков ногтей. Она счастливо заулыбалась. Однако улыбка её так и застыла, когда он произнес следующую фразу:
– Поэтому я решил выдать Мари за Чарльза Брэндона. Луиза несколько раз судорожно вздохнула. Лицо её стало злым.
– Вы с ума сошли, Франсуа! Этот негодяй заслуживает казни. Он у нас в руках... Мы бы могли раздуть такой скандал!..
– И этим бы выдали то, что пока прячем за стенами Клюни? – резко перебил её Франциск. – Зачем мне бросать тень на мой приход к власти?
Луиза постаралась взять себя в руки.
– Вы думаете, что добьетесь дружбы Генриха Тюдора, выдав его сестру за его же лакея?
– За герцога, мадам, не забывайте этого. Но за английского герцога. Таким образом, мы сразу выведем Мари из политической игры. Генрих не сможет более использовать свою сестричку. Какой щелчок по носу английскому быку Тюдору, а? А что до его гнева... Гм... Мари призналась мне, что брат дал ей слово, что она сможет заключить повторный брак после смерти Людовика, с кем пожелает. Он поклялся ей в этом в присутствии королевы и своего канцлера. Так при чем же здесь мы? Вдовствующая королева поступила так по своему усмотрению, мы же попросту не препятствовали, раз у неё есть слово её брата-короля! Пусть Генрих сам разбирается со своевольной сестрицей и своим любимчиком.
– А Саффолк? – недовольно спросила Луиза. – Он же понимает, что его король не простит ему самоуправства!
Франциск рассмеялся.
– Конечно, он это понимает. И представьте, матушка, этот безумец, пытавшийся похитить королеву Франции, едва я намекнул ему на возможность брака меж ними, едва не отказался от неё. Хотя я ему сочувствую. Совершая попытку похищения, он действовал из страха за любимую, тут уж не до доводов рассудка. Но едва он понял, что опасность миновала, то явно не жаждал попадать из огня да в полымя. Он ведь догадывается, как отнесется к нему Генрих, когда вместо того, чтобы доставить к нему принцессу в целости и сохранности, он попросту сделает её своей женой. Вы не поверите, матушка, но мне пришлось его едва ли не уговаривать, даже сослаться на обещание Генриха, данное сестре, о коем он, кстати, и не подозревал. В конце концов, я сказал ему, что он немедленно выйдет из Шатле, если даст согласие на брак с Мари. Это во-первых. А во-вторых, я пообещал не предъявлять прав на Турнэ, оставив его за англичанами. И, как видите, добился своего.
Луиза возмутилась.
– Как, у нас есть все возможности, чтобы послать этого негодяя на плаху, а вы ещё и отдаете ему Турнэ?
– Турнэ сейчас не главное, мадам. Главное – миланское наследство и выход Марии Английской из игры. Наконец Луиза все поняла, и даже заулыбалась.
– Я одобряю ваш план, Франсуа, хотя эти двое не заслуживают подобной милости. По сути, вы стали их добрым гением, мой Цезарь.
Франциск тоже улыбнулся, но как-то грустно. Почему-то он вспомнил, как впервые увидел Мэри под дождем: усталую, в намокшем, смешно нависающем капюшоне... Он тогда и не предполагал, сколь сильно будет влюблен в неё, как будет добиваться, чтобы в конце концов добровольно отдать другому.
Он протяжно вздохнул.
– Как странно... Иметь полную власть, возможность добиться чего угодно... в итоге отказывать себе в том, что желаешь, ради долга.
Луиза поняла, о чем он.
– Хорошо, что вы это понимаете, сын мой. А теперь вспомните о вашем непосредственном долге супруга. Клодия сказала, что не ляжет спать, пока вы не навестите её.
Клодия... Какая скука! Франциск негромко вздохнул.
– Наверняка она уже спит. Однако... я иду.
В прихожей королевской опочивальни несколько дежурных фрейлин Клодии чинно склонились перед ним в реверансе. Франциск обратил внимание на одну из них – совсем юную, черноволосую. Он поднял её головку за подбородок.
– Ха! Малышка Болейн, клянусь честью!
Она кокетливо улыбнулась в ответ на его внимание.
– Ваша матушка, сир, оказала мне честь, приставив в услужение к мадам Клодии. А королева говорит, что будет неплохо иметь в окружении кого-то, кто знает английский.
– Действительно, неплохо. Очень даже неплохо, – усмехнулся Франциск.
Вид хорошенького девичьего личика всегда приводил его в приподнятое расположение духа и, входя в спальню к жене, он даже что-то негромко напевал.

Глава 11

В парадной зале Луврского дворца, среди огромного стечения народа король Франциск I и вдовствующая королева Мария обменялись церемонными поклонами.
– Мадам, – задал ей Франциск формальный вопрос, – могу ли я считать себя королем?
И она ответила:
– Сир, я не знаю иного короля, кроме вас. В зале раздались аплодисменты.
Кое-кто поговаривал, что мадам Мари тяжело перенесла свое траурное затворничество – похудела, подурнела. Зато как же великолепно смотрелся Франциск I! Он взял руку королевы за самые кончики пальцев и провел через зал, вручив у дверей представителю Генриха VIII герцогу Саффолку, словно символизируя этим, что возвращает её под покровительство Англии. Франциск задержался на миг, наблюдая, какими они обменялись взглядами, словно сразу же забыли о его присутствии, и тихонько вздохнул. Он не сомневался, что как только за ними закроется дверь, они кинутся в объятия друг друга. Но он повернулся и пошел назад, туда, где на возвышении стоял трон. Сегодня же Франциск объявил, что двор отправляется на коронацию в Реймс...
Мэри была счастлива.
– Чарльз, скажи, что любишь меня!
И он говорил, снова и снова. Черт возьми, он и в самом деле любил её, раз решился обручиться с ней, вновь поставив свою жизнь, свободу и благополучие под угрозу! Мэри радостно кинулась ему на шею.
– Я ведь всегда знала, что однажды завоюю тебя. Но как подумаю, что пришлось пережить для этого!
Брэндон обнял её.
– Не думай больше о тех страшных днях – с ними покончено. Думай о будущем. О том, какое это чудесное будет будущее.
Мэри все ещё выглядела болезненно. Она казалась ему такой хрупкой, что Чарльз боялся даже сильно обнять её.
Пока их предполагаемый брак держался в секрете, Мэри теперь жила в своих апартаментах в Турнельском дворце и по-прежнему носила титул французской королевы. Во дворце теперь было тихо: вся знать и придворные уехали в Реймс на коронацию Франциска. Мэри даже была довольна этим. Ей надоело слышать смешки за спиной и пересуды о том, как прыткая вдова стремилась создать видимость беременности. Все восхищались Луизой, которая быстро раскусила план хитрой англичанки. Но теперь все отбыли, и Мэри огорчало лишь то, что и Чарльзу пришлось поехать на коронацию. Еще её несколько удивляла странная дружба между женихом и бывшим поклонником.
– Ты все равно этого не поймешь, – смеялся Брэндон в ответ на её недоуменные вопросы.
Хотя, в принципе, ей было все равно. Они поженятся с Чарльзом, и это главное. Мэри ждала его возвращения, но это ожидание было ей не в тягость – в ней жила надежда. Она коротала время, гуляя в парке, вышивая, мечтая о будущем. Среди её окружения не было ни дамы Нэвэр, ни баронессы Д’Омон, зато теперь в числе её фрейлин вновь появилась Джейн Попинкорт. Королева лично послала за ней в монастырь бернардинок, а так как Джейн уже поняла, что жизнь вдали от мира с её ограничениями совсем не для неё, то с удовольствием покинула обитель ради светской жизни. Теперь она даже удивлялась, как могла пойти на такой шаг, и уже спокойно рассказывала Мэри, в каком была горе, когда её любовник Лонгвиль сообщил о прекращении их отношений. Тогда она, будучи в отчаянии, сказала, что уйдет в монастырь, и Лонгвиль с явным облегчением принял её решение. Теперь же Джейн это казалось полным абсурдом, и она с радостью окунулась в роскошь придворной жизни, с удовольствием обсуждая с Мэри, как они вернутся в Англию. Джейн уже знала о предстоящем браке Мэри с Брэндоном и искренне радовалась за неё, хотя порой в тайне и побаивалась, чем обернется эта авантюра. Но ведь Брэндон всегда был счастливчиком, а им с Мэри благоволил сам король Франциск! К тому же у Джейн имелись и личные планы на будущее: она все чаще вспоминала о своем саффолкширском поклоннике Бобе Пейкоке и хотела поскорее встретиться с ним. Ведь Гэмфри Вингфильд не утаил от неё, что Боб по-прежнему любит её, а его отец оказал ей столь теплую встречу, что впечатлительная кокетка Джейн всерьез стала подумывать о браке и писала Бобу нежные письма.
Писала письма в Англию и Мэри: церемонные и официальные брату, более откровенные – Вулси. Она намекала, что внимание герцога Саффолка ограждает её от домогательств Франциска. Вулси поймет, к чему она клонит, особенно после того, как каждое письмо заканчивалось напоминанием об обещании её свободы выбора. Но ответных писем Мэри пока не получала, и это тревожило её. Но о плохом думать не хотелось.
Брэндон приехал в свите Франциска I во время его торжественного возвращения в свою столицу. С собой он привез ей письма от Генриха с заверениями в братской любви и надеждами на скорую встречу. Им надлежало готовиться к отъезду, и Мэри искренне радовалась этому. Правда, им следовало задержаться до тех пор, пока Брэндон окончательно не обговорит с Франциском все условия англо-французского договора. Хотя Брэндон и так понимал, что условия эти будут не в пользу Англии. Франциск явно дал понять, что, пощадив Брэндона и покровительствуя их браку с Мэри, он и так сделал достаточно, чтобы герцог Саффолк добивался от него ещё каких-то уступок. А значит, вина Брэндона перед Генрихом будет заключаться не только в том, что он без разрешения женился на Мэри, а ещё и в срыве дипломатической миссии. Поэтому жених французской королевы находился не в самом радостном настроении, но старался скрыть свои проблемы от неё. Ведь Мэри была так безмятежно счастлива, так рада! Её красота вновь расцвела, и Брэндон решил, что все же он – счастливый человек. К тому же у него оставалась надежда на Вулси. Когда-то Брэндон почти дал понять всесильному канцлеру, что имеет кое-что против него. Этим «кое-чем» было письмо Вулси к венецианскому дожу, и теперь Брэндон открыто написал, что отдаст письмо сэру Томасу, если тот возьмется стать его защитником перед королем. Это была выгодная сделка для них обоих, и Брэндон очень рассчитывал на неё.
В начале марта они получили разрешение от епископа Парижского на их брак с Мэри. Венчание должно было состояться тайно, без всяких церемоний и торжеств. И все же за день до этого события Мэри навестил король Франции. Как всегда, Франциск явился неожиданно, как раз когда Мэри примеряла свадебный наряд. В розовой парче, в наспех наброшенном на голову легком покрывале, освещенная лучами весеннего солнца, она показалась ему столь дивным видением, что в первый миг король даже забыл, зачем пришел. И сказал то, что не должен был говорить:
– Мари, вы ведь ещё не жена Саффолка, и я хочу вам сказать... предложить... Помните, что я говорил вам о Клодии? Что, если она... Останьтесь, Мари! Не выходите замуж! И тогда, однажды. Кто знает, может, я верну вам корону Франции.
Несколько минут она глядела на него, не в силах вымолвить ни слова. Пожалуй, Мэри почувствовала себя польщенной, но потом несколько испугалась. Поэтому отвечала медленно, тщательно взвешивая каждое слово.
– Сир, опыт моего первого замужества велит проявить некоторую предусмотрительность. Учитывая, что мой первый брак был продиктован государственными интересами, я бы хотела отныне пользоваться большей свободой выбора по этому вопросу. Поэтому я отклоняю ваше лестное предложение, прошу не гневаться и позволить выйти замуж по велению сердца.
Франциск грустно улыбнулся. По сути дела, он понимал, что это наилучший выход для них обоих... Уходя, король оставил на её столике небольшой сверток, сказав, что это его свадебный подарок.
Когда Мэри показала его Брэндону, тот пришел в восторг. Пусть Франциск и отказался вернуть Англии драгоценности вдовы Людовика XII, но он лично от себя даровал ей приданое в шестьдесят тысяч экю, а также в качестве вдовьего пансиона отдал ей доход с множества французских провинций – Сентонжа, Рошфора, Ла Рошели и Шинона, с Пезена и Сен-Жан-дАнжели. Брэндон пошутил, что он женится на очень богатой женщине. Получалось что если он привезет в Англию столь состоятельную герцогиню, то это компенсирует его неудачу в переговорах. А Мэри была задумчива. Среди дарственных бумаг был и личный дар Франциска: он возвращал ей бриллиант «Неаполитанское зеркало»...
На другой день они обвенчались в небольшой часовне в присутствии всего десяти человек... А сразу после Пасхи выехали в Кале. Здесь им пришлось задержаться, ибо Генрих уже знал об их браке и находился в гневе. Однако тут они наконец-то получили письмо от Булей: он принял условия сделки Брэндона и обещал им свое покровительство. Правда, Булей выдвигал свои условия, на которых он сможет умилостивить Генриха: чете Саффолков предлагалось выплатить казне приданое Мэри – не сразу, а по две тысячи фунтов в год. Учитывая щедрые дары Франциска I, они приняли эти условия.
В конце концов Мэри с Чарльзом получили разрешение на въезд. Правда, поначалу им было не велено являться ко двору, но Булей действовал умело, к тому же за влюбленных вступилась и королева Катерина. А так как она была в положении, и у Генриха вновь появилась надежда получить престолонаследника, то он не стал ей перечить. Первой он вызвал сестру. Поначалу Хэл вел себя с ней сурово, она же ластилась к нему, восхищалась им, но не преминула напомнить о его обещании. Мэри, став хитрой и предусмотрительной за это время, рассказала, что если бы не вышла за Чарльза, то её принудили бы вступить в куда более невыгодный для Англии брак, выдав за одного из подданных или союзников Франциска. О последнем сватовстве к ней самого Франциска I принцесса предпочла умолчать – она не хотела, чтобы Генрих знал, от каких возможностей она отказалась ради любви.
В конце концов Генрих простил её, велев явиться к нему и Брэндона. И хотя многие требовали для дерзкого Саффолка наказания, Генрих принял его даже милостивее, чем сестру.
– Это так похоже на тебя, Чарльз. Ты ведь всегда верил, что на тебя свалится неслыханная удача, – улыбаясь, сказал ему король и обнял, не придавая значения тому, какие гневные лица сделались у Бэкингема и Норфолка.
Тринадцатого мая состоялась повторная свадьба герцога Саффолка и Мэри Тюдор во дворце Гринвич в присутствии короля и королевы Англии, а также всего двора. Но Генрих все же потребовал, чтобы после свадебных торжеств молодые удалились в Саффолкшир. Изгнание опальной четы прикрывалось поводом, что Брэндону надлежит привести в порядок многочисленные замки, которые король подарил своей сестре и зятю...
Теперь Мэри чувствовала себя по-настоящему счастливой. Она была свободна, весела, прекрасна, любима! Они с Брэндоном совершали поездки по своим владениям, принимали гостей, устраивали празднества. Одним из этих празднеств стала устроенная в Ипсвиче свадьба любимой придворной дамы герцогини Джейн Попинкорт с молодым Бобом Пейкоком. Теперь у Мэри в Восточной Англии был свой двор, где она жила и правила, как хотела, и хотя она именовалась герцогиней Саффолкской, но на официальных приемах её по-прежнему называли французской королевой. В отличие от своего супруга, при дворе Генриха VIII она появлялась крайне редко. Брэндон же так и остался царедворцем, который не мыслил своей жизни без политики. Время его ссылки было счастливым, хотя порой он скучал. Что их окончательно простили, Саффолки поняли, когда их пригласили на крестины по поводу рождения у Генриха и Катерины дочери. Новорожденной дали имя Мария, в честь любимой сестры короля, а его друг герцог Саффолк стоял у купели принцессы. Крестным отцом маленькой принцессы стал Вулси, возведенный папой в сан кардинала – высшая честь для духовного лица. Теперь Вулси оставалось мечтать только о папском престоле.
В браке с Брэндоном Мэри родила четырех детей – двоих сыновей и двух дочерей. Своего первенца они благоразумно назвали Генрихом, зато родившуюся следующей дочь Мэри назвала Фрэнсис в честь короля Франциска, которому была обязана своим счастьем. С королем Франции Саффолки увиделись через пять лет, во время встречи двух королей на французской земле, в так называемом лагере Золотой парчи – блистательном сооружении из златотканых шатров и сверкающих павильонов. Франциск к тому времени уже стал победителем при Мариньяно, главой самого великолепного в Европе двора, покровителем художников и поэтов. С ним прибыла его мать, которую он сделал герцогиней Анжуйской, и которая проявила себя как прекрасный политик за то время, пока её сын воевал за пределами Франции. Она по-прежнему была влюблена в коннетабля Бурбона и, зная, какая болезненная у него жена, втайне надеялась стать однажды мадам де Бурбон, даже не сильно задаваясь вопросом, хочет ли этого сам красавец коннетабль. С Мэри она беседовала весьма учтиво. Счастливая жизнь бывшей королевы Франции заставила её на многое смотреть снисходительно, и хотя её сердце дрогнуло при виде Луизы, внешне она держалась вполне достойно. Зато встрече с Маргаритой Алансонской Мэри была искренне рада. Маргарита к тому моменту являлась подлинной королевой двора Франциска, по-прежнему покровительствовала гуманистам и людям искусства и даже, выполнив свое давнишнее обещание, написала книгу в духе итальянских новелл под названием «Гептамерон», которой зачитывалась вся Франция. Бониве по-прежнему оставался её признанным рыцарем, хотя и переспал почти со всеми женщинами двора, даже наставив рога самому Франциску с его прекрасной возлюбленной мадам де Шатобриан. Королева же Клодия вела крайне тихую, жалкую жизнь, что, однако, не мешало Франциску делать ей одного ребенка за другим. С Мэри Франциск встретился весело и приветливо. Он был восхищен тем, как расцвела её красота, уделял ей много внимания, а вечером сделался столь задумчив, что красавица Шатобриан даже заревновала. Правда, в дальнейшем Франциск, не желая сердить возлюбленную, вызывать ревность Саффолка и подозрения Генриха, не смог уделять ей столько внимания, сколько хотел. Однако, уже вернувшись в Париж, король написал под портретом Мэри: «Более девчонка, нежели королева».
В том же лагере Золотой парчи Мэри увидела Анну Болейн, и даже беседовала с ней. Анна жаловалась, в какой тоске ей приходится жить при скучном окружении королевы Клодии, и просила Мэри походатайствовать, чтобы её вернули в Англию. Но Мэри забыла об этом, едва Анна исчезла из её поля зрения. К тому же за Анну было, кому просить – её старшая сестра Мэри Болейн уже была любовницей короля Генриха.
Анна вернулась в Англию лишь через семь лет. К тому времени она стала настоящей красавицей. Её шарм и экзотическая красота невольно привлекли к ней внимание короля Генриха, и он даже расстроил её предполагаемую помолвку с Гарри Перси, сыном графа Нортумберлена. Правда, сделал он это руками своего верного Булей, который, как всегда, загодя предугадал желание своего повелителя. Возможно, он сам хотел сделать Анну очередной фавориткой короля и своим послушным орудием... Но здесь он просчитался. Красавица Болейн стала его ярым врагом.
В то время Генрих VIII уже всерьез подумывал о разводе с Катериной Арагонской. После рождения их единственной дочери, принцессы Марии, здоровье Катерины окончательно пошатнулось, и она не могла уже более иметь детей. К тому же она очень постарела и уже не привлекала супруга как женщина, а Генрих по-прежнему был полон сил и страстно желал иметь сына, который бы стал продолжателем его династии. И тогда он объявил Катерине о своем намерении развестись с ней. Но всегда покорная и тихая королева Катерина посмела восстать против воли мужа, отказавшись согласиться на развод. Генрих, не придав этому значения, посылает к Папе в Рим запрос с просьбой о разводе, а Вулси едет во Францию договариваться о браке с овдовевшей к тому времени сестрой Франциска Маргаритой.
Но именно в это время Генрих отчаянно влюбляется в Анну Болейн, и для Анны начинается самая захватывающая и опасная в жизни интрига. Не пожелав стать любовницей короля, как давно забытая Бесси Блаунт или уже оставленная её сестра Мэри Болейн, Анна метила стать женой Генриха и его королевой. Умело разжигая чувства Генриха, она доведет его любовь до апогея. Ради неё он забудет свой долг, изгонит Катерину, объявит свою дочь незаконнорожденной, пойдет на разрыв с Папой, который не признает его развода с Катериной... Генрих даже объявит в Англии новую религию, лично став во главе церкви. Его верный советник и министр Вулси будет смещен и изгнан, не переживет этого удара и вскоре умрет. И именно в это время Мэри, герцогиня Саффолк, встанет на защиту Катерины, открыто высказав брату все, что думает по поводу Анны Болейн, и даже будет принимать у себя опальную королеву. Более тактично будет держаться её муж. И хотя он навсегда останется недругом Анны, Чарльз Брэндон не посмеет открыто восстать против воли Генриха.
Анна Болейн станет королевой Англии. Но ненадолго: через три года Генрих разочаруется в ней. К тому же Анна не выполнит своей главной задачи – не родит Генриху сына. Единственная дочь, которую она подарит королю, не спасет её положения, и Анна, по сфабрикованному обвинению в супружеской измене, будет предана казни и обезглавлена... Генрих сделается подлинным тираном. Не сдерживаемый более мудрым Вулси, не считающийся ни с кем, он будет править только по своему усмотрению. Ещё четыре раза он будет вступать в брак, немилосердно казня или изгоняя своих избранниц. Не захочет король считаться и со своими советниками и приближёнными: будут казнены Бекингем, Томас Мор и другие; будут жестоко подавлены восстания, разграблены монастыри. Свершится пророчество – начав править, как ягненок, Генрих со временем станет свирепее льва.
И только Чарльз Брэндон, герцог Саффолкский, сумел остаться на плаву при короле-тиране. Почести и награды так и сыпались на него: он получил серебряный жезл верховного констебля Англии, к его титулу герцога Саффолка прибавился титул графа Линкольна, он являлся одним из главнейших членов королевского Совета... И всегда он обращался к королю на «ты», именовался его другом. Всякий раз, когда возникало щекотливое положение и придворные робели перед тираном-монархом, только он мог взять дело на себя, предстать перед Генрихом и пояснить ему ситуацию.
Жизнь Брэндона протекала меж опасной игрой при дворе и поездками домой, где его ждала прекрасная жена, дети и семейный уют. Несмотря на то, что они виделись не так часто, союз их был удачен, а их чувства друг к другу избежали превратностей судьбы и времени. Для Мэри Чарльз Брэндон оказался заботливым и любящим мужем, и она вела безмятежное существование. И хотя, удалившись от двора, она постепенно исчезает со страниц истории, предоставив участвовать в ней своему блестящему супругу, но именно она, чарующая и своенравная Мэри Тюдор, младшая сестра великого и коварного Генриха VIII, сумела добиться того, что было немыслимо для женщины и тем более для королевской принцессы – она добилась брака по любви и полного счастья.